Венец из Пяти Ветвей

Первого в своей жизни, пусть и не самого крупного буревестника он уничтожил уже с помощью пробудившегося дара: разорвал плоть надвое одним лишь тяжёлым, сфокусированным взглядом.

Кана рос быстрее, чем успевали плодиться мерзкие слухи. Вчерашний безродный щенок на глазах превращался в безжалостного, матёрого волка, способного выжить там, где дохли бывалые охотники. Наглый ропот в поселении быстро сменился печатью молчания. Странного, дикого воина начинали тихо побаиваться даже старейшины.

Почти две сотни лет Кана провёл среди чёрных песков. За это долгое время два разрозненных селения объединились, а молодняк усердно перенимал друг у друга боевое ремесло. Тогда в суровой, размеренной жизни вечно одинокого бойца впервые появился… друг.

Этот мальчишка со смешными золотистыми кучеряшками и яркими голубыми глазами был значительно младше, намного слабее в бою и до безобразия, просто невыносимо болтлив. Он прицепился так, что его невозможно было отогнать никакими пинками или угрозами. С годами, сам того не замечая, Кана почти привык к навязчивому юноше, хотя тот с завидным упрямством и регулярностью нарушал его священный покой.

Но сейчас все его мысли занимал не неотвязный приятель: он до дрожи в руках переживал за мать. Старушка угасала на глазах, стремительно сдавая под гнётом прожитых лет и сурового климата. И вместе с беспомощностью в груди молодого воина с каждым днём крепла ненависть к нынешнему правителю – царю Нэсфиру.

«Почему ты, сидя на своём золотом троне, не защищаешь собственный народ? Почему бросил на произвол судьбы тех, кто ежедневно гибнет на богами забытых границах?»

Судьба ответила на его немой вопрос куда быстрее, чем он ожидал.

Элитные отряды столицы прибыли эффектно и масштабно. За рядами экипированных воинов плотным строем стояли лучшие маги Цэссы, чьи руки без устали поддерживали гудящие, сочащиеся энергией порталы. Принесённые ими вести не удивили: голодные твари уже сбивались в стаи, рыща по барханам. А следом за ними, как всегда и бывало в разгар Великого голода, неизбежно должны были явиться чистильщики – хозяева этих песков.

Столичные вестники появились не под священными стягами правящего царя, а под личными отличительными знаками его старшего сына, Вхара. О взрывном нраве принца слагали легенды даже здесь, на дальних границах. Его посланники озвучили простое, но невероятно греющее душу предложение: бросить эти земли и уйти, встав под надёжную защиту стен. Они великодушно обещали переселенцам новые дома, хорошее жалованье для каждого бойца и помощь лучших лекарей для тех, кто в ней отчаянно нуждался.

И в ответ на всё это сытое, гарантированное благополучие прозвучало леденящее душу: «Нет».

Вот тебе и ответ. Они не хотели уходить. Как оказалось, принц предлагал им спасение далеко не в первый раз. Но упрямый, гордый народ наотрез отказывался оставлять свои исконные земли – даже под страхом неминуемой, мучительной смерти.

Правящий царь Нэсфир был прагматиком. Он ни за что не позволил бы элитным гвардейцам своего сына бессмысленно гибнуть в проклятых песках ради спасения кучки упёртых безумцев. Это был не тот бой, чтобы безрассудно разбрасываться верными солдатами. Владыка жаждал избавиться от удушающего влияния Венца, и у него были совсем другие, куда более важные планы на этот живой ресурс. К тому же правитель прекрасно знал: никакая сталь не способна вытравить ту древнюю силу, что веками сидит так глубоко. Она лишь затаилась на время и вылезет наружу только тогда, когда добыча будет ей впору.

Столичные отряды не стали вступать в бесполезные споры. Им дали ровно два часа на раздумья.

Кана просил матушку уйти, молил на коленях, сжимая её сухие руки. Но та плакала и наотрез отказывалась. Тут покоились её погибшие дети и любимый супруг и она не могла их оставить, предав память о семье. А он, любивший мать всем сердцем, не мог бросить её одну перед лицом надвигающейся смерти. Два часа стремительно таяли, отсчитывая последние минуты затишья. Но выбор был сделан.

Шли дни, складываясь в недели. Тягучее напряжение, сковавшее селение, постепенно сходило на нет. Порождения пустыни словно испарились и не лезли на рубежи, а бескрайние горизонты оставались обманчиво неподвижны. Кана, всё это время не выпускавший из ладоней рукояти тяжёлых клинков, впервые позволил себе забыться глубоким сном, чтобы хоть немного восстановить исстрадавшиеся силы.

Прошла ещё седмица относительного спокойствия. Воины начали расслабляться и терять бдительность. По селению поползли шепотки: неужто просто решили их припугнуть, чтобы силой угнать в город? Но Кана твёрдо помнил: пески никогда и никому не прощают беспечности. Роковая ночь уже приближалась...

Пустыня пожрала половину селения за считаные минуты, жадно глотая и с чавканьем пережевывая тёплую плоть. Жуткий, сухой хруст костей разносился далеко над онемевшими барханами. Кана, вырванный из тяжелого сна, выскочил на улицу. Огни глаз вспыхивали повсюду, а во тьме отчетливо угадывался глянец свежей крови, непрерывно капающей из огромных клыкастых пастей.

Он замер. Под ногами, сочась кровью из разорванных, вывернутых наружу кишок, лежал тот самый болтливый друг. Прежде яркое золото его волос окрасилось в грязную медь, а некогда голубые, удивительно чистые глаза были выцарапаны и жидкость из них вытекала на бледные щёки. Тот, кто при жизни не умолкал ни на миг, замолчал навсегда. Он умер на пороге, успев лишь беззвучно предупредить.

За спиной барханы вздыбились: к пиршеству присоединились буревестники. Набирая скорость под землей, они с силой выныривали наружу и своими исполинскими тушами заживо вжимали палатки в землю. Дюны мгновенно обрушивались следом, навеки засыпая тех, кто только что дышал, превращая поселение в братскую могилу.

Небо взрывалось росчерками молний, короткими вспышками озаряя ужас ночи. Порождения песков, будто почуяв родную душу и признавая в нём своего, не награждали Кану никаким вниманием и проносились мимо. Только он их за своих не считал. Каждый новый удар грома над головой срывал с воина остатки железного терпения, выдержки и воли. Разум заволакивало яростью, за секунды превращая его в безумное создание, куда более страшное и безжалостное, чем все пришедшие твари.

Поутру, когда чёрные пески до глубины пропитались багровой влагой, в живых остался только он и тихо рыдающая мать. Всё, что вылезло в ночи, было разорвано на куски. Он спас лишь то единственное, что так сильно любил. Были ли те уцелевшие кочевники убиты монстрами, или их сокрушил сам Кана, окончательно потерявший контроль над своим даром – на этот страшный вопрос уже никто и никогда не ответит. Свидетелей не осталось.

Выжившая матушка больше не разговаривала и не смотрела на сына. Она его боялась. Кожа её покрывалась испариной, стоило Кане сделать шаг навстречу. Проглотив эту горькую обиду, воин отыскал для неё новое пристанище – затерянную, возможно, последнюю общину, едва выживающую посреди этой проклятой пустыни.

Мать угасла быстро. До самого смертного часа она хранила молчание, словно запечатав собственную измученную душу. Женщина ушла в вечное небытие, так и не сумев простить сыну тот страх, который он поселил в её сердце.

Слёз у него не осталось, руки больше не тряслись. Исчезла и разъедающая злость – внутри выгорело всё. Он давно потерял счёт векам, забыл речь и стёр из памяти собственное имя. Одичавший призрак просто слепо выживал, больше никому не мешая и никого не защищая. Только зачем он продолжал цепляться за это безрадостное существование? Для чего? Ответ на вопрос пески упрямо хранили в тайне.

Буревестники расплодились за пятьсот лет до немыслимых количеств. Они отчаянно хотели есть, беря в плотное кольцо последнюю выжившую общину. Именно тогда, вздымая к самому небу тучи пыли, на помощь обречённому поселению неожиданно пришли регулярные войска столицы. В Цэссе произошёл кровавый переворот: новый царь сверг родного отца и братьев, явив миру сокрушительную силу. Теперь он лично пришёл туда, куда прежде не ступала нога ни одного трусливого правителя.

Без лишних слов, предупреждений и ультиматумов Вхар принялся выжигать дотла всех тварей, до каких только мог дотянуться, превращая зыбучие дюны в мёртвое, чёрное стекло. Посреди этого огненного ада новый властитель и наткнулся на неожиданный, потрясающий воображение сюрприз. Застигнутый врасплох даже не успел поднять свой смертоносный взгляд – настолько стремительно и безжалостно действовал Вхар. Песчаный дух, царивший в тишине, был мгновенно смят чистой царской мощью.

Остатки уцелевшего народа волокли в столицу силком, закованных в цепи. Вхар спас их от пасти чудовищ, заставив платить свободой. Ни с кем договариваться он больше не собирался – просто делал так, как считал нужным. Воина с такой страшной силой правитель приметил ещё там, среди оплавленных песков. Он великодушно подарил то, чего Кане так мучительно не хватало всё это время. Единственный, неоспоримый смысл существования – беспрекословное служение.

Так было просто. Так было понятно. В жёлтых краях водились создания, ничуть не уступающие тем, что обитали на границах, и Вхар давал Кане вдоволь утолить кровавую жажду. Лучшие командиры доводили природные навыки воина до абсолютного идеала, ведь корону заботило не только мастерство её солдат убивать, но и способность выживать в любых условиях.

Ему дали всё: безупречную сталь, выкованную лучшими мастерами столицы, удивительно лёгкие, но невероятно прочные, закалённые доспехи и мощнейшие магические щиты. За четыреста лет верной службы на теле не появилось ни одного нового шрама – броня и чары оберегали его столь же надёжно, как и его врождённый дар.

Вскоре под боком появилась та, к которой он привязался. Кана позволил себе это почти через силу, долго сопротивляясь. Ульра была настойчива и горделива, а воина, который упорно не отвечал на её призывные взгляды, она стремилась заполучить любыми способами. Принципиально. Эта женщина всегда получала то, чего хотела. Именно ради неё воин в итоге принял предложение царя, взяв его неуправляемое дитя под свою личную защиту.

Маленькая принцесса была похожа на него самого, но в то же время разительно отличалась – в ней сквозила хрупкая чистота, которой он никогда не ведал, и одновременно то безумное упорство, что было ему слишком хорошо знакомо. Эта гремучая смесь контрастов позволила девчонке каким-то невероятным образом изрядно потрепать давно отмершие нервы стража. Она растопила лёд, сковавший его душу за долгие века безмолвия. Воин снова начинал чувствовать. И, к его собственному удивлению, приятного в этом хаосе было куда больше.

Кана помнил каждую мелочь. То, как она поразительно быстро научилась обыгрывать его в карты, сделавшись поистине грозным и хитрым соперником. Вспоминал, как принцесса щебетала без умолку, рассказывая такое, что он едва успевал удерживать бровь, стремительно взлетавшую вверх. Как она заворожённо рассматривала парные мечи и звонко требовала клятву, что он отдаст их ей, как только проиграет в тренировочном бою.

Помнил, как уставшая девочка засыпала у его ног, пока привыкшие к убийствам ладони осторожно распутывали её тонкие пряди, готовые превратиться в сплошной колтун. Он возился часами, лишь бы не браться за сталь. Как она проводила пальчиками – нагло, без спроса – по старым серым линиям на лице, стирая границы дозволенного. И главное – то, как Асгетт на него смотрела. Для всего остального высокомерного дворца он мог быть кем угодно: цепным палачом или безродным подданным. Но в её медно-золотых глазах это клеймо никогда не отражалось. Маленькая принцесса всегда видела в нём равного.

Ульра была абсолютно счастлива. Ещё бы: получив столь высокий статус при дворе, пустынный воин наконец-то станет достоин её благородного сословия. Теперь она официально именовалась его невестой. И казалось бы, чего ещё не хватает для счастья? Может быть, ума? Последнее сейчас казалось куда ближе к истине.

Было непривычно, почти невыносимо находиться в этом холёном светском обществе. Фальшивые улыбки придворных источали яд, а за изысканными, вежливыми поклонами прятались готовые к удару кинжалы. Кана чувствовал себя диким зверем, которого силком загнали в клетку этого дворца. Как дышать в подобном гадюшнике с его вечными интригами, воин попросту не знал.

Он вырос там, где всё решала сталь и сила, а не шёпот за спиной, и теперь отчаянно не желал принимать новые правила игры. Бескрайняя пустыня всегда оставалась предельно честна: любое движение врага было открыто взору, мгновенно обнажая его истинные намерения. Здесь же, среди шёлка и злата, всё казалось лживым, вывернутым наизнанку. Неправильным. Вот только обычный солдат без званий и наград дворянке даром не сдался. Ради её амбиций ему приходилось ломать себя и изворачиваться.

Ульра, люто возненавидевшая принцессу и сама гнавшая жениха на «почётную службу» ради титулов, теперь без зазрения совести лила грязь на царскую дочь. Она пыталась залезть воину в душу, требуя отчета за каждый шаг, сделанный рядом с девчонкой. Кана ничего не понимал в семейных ссорах, но точно знал, где заканчивались границы дозволенного для его невесты.

Пытаясь любой ценой заглушить бесконечный чужой гнев и нелепую, мелочную зависть взрослой женщины к маленькому ребёнку, он принял худшее решение из всех возможных – отступил. Кана полностью отрёкся от обязанностей личного стража принцессы. И в то же мгновение познал новое, сосущее изнутри чувство – удушающий стыд, когда впервые заставил себя отворачивать взор от ничего не понимающей девочки, преданной собственным защитником.

Он справился и с этим, в очередной раз заковав свою душу в глухой доспех. Казалось, ему уже всё по плечу. До того самого дня, когда принцессе исполнилось тринадцать.

На праздничном приёме Кана ловил испепеляющие, полные ненависти взгляды Ульры, направленные в сторону будущей властительницы. Вчерашний ребёнок, не имевший никаких женских форм, словно по волшебству обрёл обезоруживающую, опасную красоту. Ни один мужчина во дворце теперь не мог отвести от неё глаз. Кана слышал яростный скрежет зубов своей невесты всякий раз, когда гости славили имя принцессы. Он держал удар – смотрел только на Ульру, не давая её ревности ни шанса. Но в суматохе пира, ослеплённый мыслями о скором браке, идеальный солдат совершил непростительную ошибку: потерял невесту в толпе. Всего на секунду – но это было мгновение, которое перечеркнуло всё.

Кана бродил по бесконечным коридорам, и с каждым шагом внутри крепло осознание: что-то было не так. Дворцовый воздух внезапно стал удушливым, а инстинкты взвыли в полный голос – точно в ту ночь, когда родное селение заживо пожрали. Воин рванулся с места, лихорадочно ища Ульру. Зачем ей использовать свой дар в самом сердце мирной столицы? Внутри всё сжалось от догадки.

Но следующий миг утонул в алом тумане. Кана полностью потерял контроль над собой: пелена застелила глаза, начисто стирая очертания лиц. Сквозь плотный морок до ушей долетал истошный плач – до ужаса похожий на рыдания матери в ночь резни. А следом, в воспалённое сознание ввинтился знакомый шёпот. Ульра жаловалась на какую-то дрянь, посмевшую сделать ей больно.

Он увидел перед собой лишь горящие огнём глаза напротив – так похожие на те, что терзали его в самом жутком кошмаре из далёкого прошлого. Ослепший от ярости разум не отличил их от расплавленной меди в глазах его маленькой принцессы.

Дрянь...

Что происходило в следующие минуты, Кана не вспомнит уже никогда. Он искоренил эти воспоминания намеренно. Безжалостно, дотла выжег из памяти, позволив пустыне, что веками управляла его сутью, полностью и без остатка забрать страшный грех себе.

Стоя перед своим царём, он всё ещё не до конца пришёл в себя и слишком плохо осознавал, что именно натворил в тумане беспамятства. Но одно Кана понимал отчётливо: подобное не прощают. Дикое чудовище, потерявшее контроль над разрушительным даром и едва не погубившее малолетнюю преемницу престола, обязаны были казнить прямо здесь, на месте. Он принял этот неозвученный приговор в ту же секунду. Оправдания были ни к чему, слова больше ничего не решали.

Вот только властитель не стал казнить палача. Не тронул ни его самого, ни Ульру, которая теперь безмолвно плакала в постели со сломанными костями. Она упорно не смотрела на него, а вот он – смотрел. Кана не требовал от неё ни оправданий, ни объяснений. Зачем? Вина за всё произошедшее от начала и до конца лежала только на воине. Молчание между ними говорило само за себя.

Все ответы были получены ещё там, у подножия трона. Когда вместо удара клинка на склонённую голову опустился взгляд монарха – давящий, леденящий. А затем тишину разорвал голос принцессы, спасшей их жизни своей чистой ложью. Асгетт не умела врать. Прежде она оставалась прямой как кол, и фальшивая милость ранила глубже любого оружия.

Придворные могли поверить наследнице – едва ли среди челяди нашлось бы много светлых умов. Но точно не Вхар. Девочка никогда не просила подарков от царя, и потому жизнь воина стала даром, который безумно любящий отец преподнёс принцессе на день рождения. Правитель попросту не смог ей отказать. И эта пощада обернулась для Каны самой страшной карой.

Его не призвали в погоню, когда принцесса сбежала из дворца. На поиски подняли каждого боеспособного мужчину, а лучшего из клинков демонстративно посчитали недостойным столь важного поручения. Обесчещенный воин остался в замершей столице, обречённый на тягостное ожидание, пока разгневанный царь рыщет по следу беглянки. Оставалось лишь безмолвно считать пустые дни до её возвращения в Цэссу.

Ему было необходимо снова встретиться с Асгетт взглядом и услышать обвинения из её уст. Наконец-то проснувшаяся, изъеденная чувством вины совесть больше не позволяла дышать, давя на грудь неподъёмным грузом. Она лишала всякого права жить дальше, пока эта черта не будет подведена окончательно.

Но принцесса так и не вернулась. Никто во дворце не назвал причин, оставив Кану наедине с этой неизвестностью. За всё бесконечное, тягучее время, стоя на своём привычном месте у подножия трона, он так и не смог честно посмотреть в глаза венценосному отцу, чьё единственное дитя едва не растерзал в припадке безумного беспамятства.

В конце концов, не выдержав давящего гнёта безмолвия – тишины, которую он прежде так отчаянно любил – Кана сломался. Резким, нещадным движением рванул плотную ткань парадного мундира, с мясом выдирая почётные золотые эполеты главнокомандующего – символ многовековой преданности и прежней гордости. Металлические нити с треском лопнули. Сбросив осквернённые знаки отличия на холодный, безупречный мрамор, он рухнул перед Вхаром на колени и беззвучно, одними губами взмолился о немедленной смерти.

Царь не проронил ни единого слова. Лишь едва заметным, небрежным взмахом руки приказал гвардии вернуть Кане клинки и отпустить на все четыре стороны. Стражники молча положили оружие к его коленям. Резкий звон стали прозвучал как окончательное, не подлежащее обжалованию решение. Вхар не удостоил своего бывшего главнокомандующего даже законной казнью, выставив прочь.

«Ты вновь свободен, воин.»

Только никогда прежде эта участь не казалась ему столь сокрушительным поражением.

«Пора отправиться туда, где таким как ты самое место. Туда, где ты вновь похоронишь своё имя, память и собственный голос. Себя. Туда, где первобытная тишина отныне, до дикого завывания в душе, станет твоим единственным собеседником. Твоим самым страшным, безжалостным врагом.

Туда, где дюны готовы были принять своего сына, не задавая никаких вопросов.

Домой. В чёрные пески.»

Глава 13

Поглощённый воспоминаниями, Кана простоял в коридоре почти всю ночь, постепенно срастаясь с темнотой. Оцепенение прервал тихий, режущий слух скрип дверных петель. Сабари окинула замершего воина взглядом, словно перед ней лежала разлагающаяся тушка мелкого зверька. Она скользнула вперед, встала с ним плечом к плечу и грубо пихнула его локтем.

– Твои покои вон там.

Лесная дева небрежно мотнула головой в сторону тёмного прохода, безмолвно принимая пост. Кана не нашёл в себе сил даже на кивок. Едва переставляя ноги, он побрёл к отведённой комнате.

Внутри царил стылый холод. Пальцы, потерявшие чувствительность, с трудом справились с застёжками: пропитанный трупной гарью плащ с шорохом осел на пол, а следом у изголовья звякнули верные клинки. Разоблачаться не было ни желания, ни сил. Кана замертво рухнул на нетронутое покрывало прямо в жёсткой броне, и едва затылок коснулся ткани, как реальность оборвалась, утягивая его в сон.

Резкий, настойчивый утренний стук вырвал из забытья.

– Купальни готовы, господин, – из-за двери донёсся робкий голос служанки.

– Господин, – тихо, кривя губы в усмешке, повторил Кана, поднимаясь с постели.

Горячая вода и ароматные масла сотворили чудо, вернув затёкшим мышцам былую легкость. Вернувшись в комнату, воин замер. На столе дожидался дар – парадный доспех катратской гвардии глубокого тёмно-зелёного цвета. Вещь была баснословно дорогой и искусной. Тончайшие, идеально подогнанные пластины из вываренной плотной кожи, полное отсутствие тяжёлой стали и лишь узкие полосы золотого шитья, шедшие по канту скорее для красоты, чем для защиты. Кана медленно поднял наруч и примерил его на предплечье: экипировка оказалась невесомой. Она обещала стать продолжением тела, не сковывающим ни единого движения в танце боя.

Помощь прислуги не потребовалась. Неизвестные мастера знали своё дело: облачение обошлось без мудрёных застежек и тугих, впивающихся в плоть ремней. Доспех сел покорно, как влитой. Рядом с опустевшим подносом обнаружились новые ножны под два клинка. Пара выверенных, отточенных годами движений, короткий лязг и оружие привычно легло за спину. Следом на левое плечо опустился тяжёлый плащ, скрепленный холодной сталью фибулы.

Когда он шагнул в коридор, Сабари и принцесса уже завершали последние приготовления. Обе не удостоили воина взглядом. Взаимные расшаркивания были излишни — молчание красноречивее любых слов возвестило о том, что пришло время выдвигаться.

От бесконечной череды переходов откровенно подташнивало всех – и вымотанных магов, и высокородных гостей. Пространство перед главным дворцом превратилось в кипящее море шелков: в Катрат отправлялась не только принцесса. В первых рядах, окружённые свитой, замерли будущие владыки – княжна Илеи и первая сталь Просторов.

Нарушая строгий придворный этикет, прощались семьи. Царь Цэссы, забыв о статусе, шептал что-то дочери; он бережно сжимал её ладони, тщетно пытаясь вытравить из девичьих глаз переживания перед неизвестностью. На резком контрасте с этой тихой, надломленной нежностью выступал Ликой: у всех на виду, ничуть не стесняясь толпы, он шумно зацеловывал упирающуюся Митэю. Его супруга лишь снисходительно закатывала глаза, старательно разыгрывая возмущение его ребячеством. На фоне этой суеты лишь царица Висса оставалась непреклонной: она предпочла прощальным речам молитвы.

Наблюдая за ними со стороны, Асгетт невольно позволила тёплой улыбке тронуть губы. Взаимоотношения этой пары всегда согревали душу, а история создания их союза уже давно превратилась в легенду, которую пересказывали на каждом балу.

Пятьсот лет назад княжество Илеи было диким, неотёсанным краем, а его северные мужи славились суровым нравом и жестокостью. Бородатые, широкоплечие, укутанные в тяжёлые пушистые шкуры – они походили на полярных волков, привыкших выгрызать жизнь у вечной мерзлоты. Но раз в год им приходилось покидать свои снега и отправляться на чужбину.

Священное Древо расцветало далеко от их дома – в Ца'трии. Под раскидистой сенью Иблиса, собирался весь Венец из пяти ветвей. В ночь, когда распускались цветы, в которых дремали души предков, возносились молитвы – с умершими шептались, ловя в шелесте листвы мудрые ответы из прошлого. Среди сакрального полумрака, благовоний и мерцания бутонов Ликой впервые увидел Артру. Её непривычная северному глазу красота пробила броню: любовь обрушилась на него стремительно и беспощадно, словно разряд молнии прямо посреди таинства.

Едва ли те же чувства испытала сама Артра. Дочери Ца'трии обладали свободой делить ложе с любым избранником, а при желании – и с несколькими, не опасаясь чужого осуждения. А немытый, хамоватый великан явно был немного не тем, о ком мечтала младшая царская дочь. Когда Ликой шагнул к ней и преподнёс свой клинок в знак верности и клятвы, Артра даже не подумала растрогаться и посмотрела на оружие как на преподнесённую в подарок чумную крысу.