Венец из Пяти Ветвей

Асгетт, устроив подбородок на плече деда, довольно зажмурилась. Сейчас она была под надёжным крылом. Князь никогда не принимал участия в строгом воспитании внуков, справедливо считая, что надзирателей вокруг и так хватает. Он взял на себя самую приятную часть долга: крепко любил, играл, баловал и заваливал подарками.

Вхар оскорблённо выгибал бровь, глядя на свою пустую, сиротливо повисшую в воздухе ладонь. Его авторитет только что показательно растоптали ради дедовских объятий. Раду лишь крепче прижал к себе внучку и одарил зятя самым благодушным, а оттого невероятно бесящим взглядом.

– Выходила мышь летучую? – поинтересовался он, посмотрев на Асгетт и нежно коснувшись её волос.

Принцесса расплылась в коварной улыбке.

– Выходила. Может его с собой заберём? В Катрате найдутся клетки для такой зверушки? – невинно спросила она у Раду.

– Да хоть всю Долину, - он бережно взял её за руку и повёл в сторону мерцающих порталов.

– О, избавьте меня от этого! – Вхар резко отвернулся, грубо обрывая собеседников.

Он зашагал прочь так стремительно, словно пытался сбежать от собственных навязчивых видений. От одной мысли, что его дочь провела время наедине с этим выродком, у царя темнело в глазах.

Застыв в тени за спинами родни принцессы, Кана шумно и тяжело выдохнул. Подобие печальной улыбки на мгновение исказило губы, тут же растаяв без следа. Казалось, пустыня давно испепелила в нём любые чувства: он почти позабыл голоса прошлого, лица, былую скорбь и даже собственный позор. И всё же старая боль упрямо ожила, заворочалась под рёбрами, готовая распахнуть пасть и вцепиться в сердце.

Короткий кивок первой стали Просторов заставил воина подойти.

Теперь его место в отряде Дария. Подчинённые откровенно восхищались им: он никогда не опускался до крика, всегда оставался спокоен, собран и справедлив к каждому. И этого чужого хладнокровия Кане сейчас хотелось отхлебнуть хотя бы глоток.

Взгляд, устремлённый на Асгетт, выдавал Дария с головой – княжеский сын дышал принцессой. Было очевидно, что он станет её личным щитом.

«А тебе отныне суждено лишь наблюдать, – прозвучал в голове собственный голос. – Вглядывайся в каждую деталь того, что сотворил своими руками, воин».

И от такого постулата монстр внутри, вскормленный кровью и песками, становился неукротимым. Чудовищная сила выла в жилах, требуя новой разрядки.

Но пальцы привычно легли на холодную сталь эфеса, и по команде буря эмоций осела на дно истерзанной души. Пришло время вернуться к единственному, что он умел делать безупречно. Подчиняться.

Шагнув в зыбкое марево, Кана замыкал шествие. Пространство содрогнулось, и грань сомкнулась за спиной, явив величие Ца'трии.

Древняя традиция требовала от каждого, кто ступал на эту землю, – а в особенности от носителей венценосной крови, – явить смирение пред лицом вечности и склониться пред Древом Иблис. Там, под густой листвой, опустив голову перед уходящим в небо стволом и впившись пальцами в могучие касаритовы корни, царица возносила свою безмолвную мольбу.

Внешне ничто не предвещало падения, и государство покоилось под благостным покровом древней магии. Но за этой безопасностью сгущался кошмар. В сознании Виссы набатом отзывалось страшное пророчество дочери Башши – защита была лишь краткой отсрочкой. Прятаться от грядущего рока и тешить себя прежней беззаботностью отныне стало бессмысленным. Пришла пора готовиться к обороне.

Теперь личные желания потеряли вес. У собственной боли и страхов не было права голоса. А против любого «не хотелось» оставался лишь один противовес: так нужно.

Царице придётся переступить через себя и заглядывать в глаза детей, израненных первыми тренировками, исступлённо надеясь, что юные ростки успеют отрастить колючие иглы на хрупких стеблях до того, как их задушит поросль сорняков. И отныне она обязана принудить свою преемницу выпустить на волю всесокрушающий огонь, который та так долго удерживала в цепях.

«Если Древу суждено погибнуть, его крона отдаст всю силу ветвям, а ветви – исполинскому стволу. Но если падёт и он, под корнями уцелеет главное – наследие. На выжженной земле оно явится миру ликом самого Иблиса, и в его тени взойдут новые ростки, облачённые в стальную броню шипов. Если народу и суждено стать пеплом, то лишь очистив почву от скверны и выкосив сухую траву. Они сами вплетут нити своих жизней в упрямый холст судьбы и встанут за спинами детей – не безликими тенями, а несокрушимыми скалами. Ничего не предрешено заранее».

Отогнав мысли и медленно поднявшись, царица безмолвно встретила прибывших и увлекла их за собой в глубину дворца.

Ещё на подходе к гостевым палатам воздух уже был раскалённым: оттуда доносился неистовый гвалт. Резные ставни дрожали и вот-вот могли треснуть под напором громоподобных, сорванных в споре голосов. Весь цвет царства – от верховных князей до родовитых дворян – собрался в этих стенах, объятый смятением перед лицом неизбежного. Они тщетно пытались выстроить плотину из слов против грядущей катастрофы, готовой обрушиться на них бурлящим потоком.

Божество, сославшись на неотложные дела в ядовитой реке, поспешило откланяться ещё в храме Мира. Ему было жизненно необходимо скорее скрыться в родных истоках. Оставшись без своей грозной опоры, Асгетт рассчитывала тенью скользнуть следом за остальными и незамеченно пройти в кипящий зал заседаний.

Однако её хитрым планам не суждено было сбыться. Висса с самого порога, даже не удостоив внучку поворотом головы, вынесла окончательный, не подлежащий обжалованию вердикт:

– Отныне ты будешь находиться под постоянным присмотром, – бросила она, раздражённо шагнула к столу и с видимым досадованием принялась отставлять в сторону свитки. – Если потребуется, стража встанет у изголовья постели и застынет над порогом личной купальни.

Седовласый великан Ликой, князь Илеи, бросил на Асгетт короткий взгляд, полный сочувствия. Он крепче прижал к боку супругу Артру и испуганно затихшую дочь Митэю, будто закрывая родных от надвигающейся бури.

В противоположном конце зала хозяйка лесов Катрата, Кула, едва слышно шепталась со своим князем Раду. Склонившись друг к другу над перилами, они походили на двух затаившихся змей. Натужная неподвижность их поз была обманчивой – за этой обманчивой маской спокойствия крылась готовность к мгновенному броску.

В этой давящей атмосфере Асгетт набрала в грудь побольше воздуха. Она внутренне сжалась, готовая безмолвно проглотить горькую пилюлю судьбы: принцесса свято верила, что её щитом и опорой назначат верного, послушного Дария. Однако царственная бабка одним лёгким жестом перечеркнула эти хрупкие иллюзии. Тяжёлые камни на пальцах Виссы холодно блеснули, когда она отложила очередную рукопись.

– Защитниками станут Сабари и Кана,– отрезала она, упорно избегая смотреть внучке в глаза.

Висса догадывалась, чьё вмешательство заставило спящий дар в жилах Асгетт вспыхнуть и закипеть. Тот, кто сумел сорвать замки однажды, неизбежно сделает это снова. Оставалось лишь разыграть правильную карту и слегка помочь судьбе. И царица без колебаний подпишет этот приговор. Даже если любимое дитя отныне возненавидит её до конца своих дней.

В наступившей тишине, по-видимому, каждый присутствующий в зале от изумления лишился голоса. Сабари, в отличие от своей матери Кулы, хоть иногда соблюдавшей приличия, была совершенно дикой и первобытной. Кана и вовсе был сыном Цэссы – земли, которая ещё не находилась под властью Венца.

Но раз уж этот молчаливый боец теперь присягнул Просторам, Висса сочла, что имеет полное суверенное право распоряжаться им как живым оружием.

Услышанный вердикт поверг Вхара в глубокое смятение. Впрочем, стоило первому шоку немного отступить и холодный рассудок взял верх: заставив себя отбросить эмоции и мысленно всё взвесив, царь понемногу начал соглашаться с решением. Объективно эти двое представляли собой идеальную защиту.

Но если буйный нрав неукротимой Сабари он ещё был готов стерпеть, то имя Каны жгло калёным железом. Осознание, что воин, который чуть не убил его дочь, отныне получит право свободно переступать порог её спальни, заставляло Вхара сатанеть до помутнения рассудка. Царица вела свою многоходовую партию, и то, какая роль в ней отводилась его ребёнку, вызывало у него лишь жгучую, бессильную ненависть.

Застыв, Асгетт старалась не дышать. В голове не осталось ни единой связной мысли, когда бабка озвучила второе решение:

– Каменная Долина вопрошает об аудиенции, – с трудом скрывая брезгливость, произнесла Висса и устремила взгляд на благоверного. — Мы окажем им честь и примем в Катрате.

Князь Раду ответил лишь небрежным, ленивым взмахом кисти, молча соизволив согласиться. И только после этого Висса наконец одарила своим вниманием внучку:

– Как и полагается наследной принцессе, она отправится в Цэссу вместе с отцом.

В раскалённой пустыне в порыве злости сжигать было нечего. Но об этом присутствующие в зале благоразумно промолчали, лишь обменявшись быстрыми, понимающими взглядами.

– Нет, – внезапно возразил Раду, – Асгетт, ровно как и прочие внуки, будет под моим личным покровительством. В Катрате.

Над столом скрестились взоры. Этот бесшумный поединок между царицей и князем был долгим и преисполненным опасностью: прежде муж никогда не смел выказывать ей неповиновения.

– В Венце нет места неприступнее наших лесов, – мягко вступила в молчаливую дуэль Кула. – Ты ведь искренне желаешь, чтобы моя дочь оставалась в полной безопасности, не так ли, царица?

Она улыбнулась – медленно, жутко. Приёмная мать могла быть зверем до мозга костей, но умом Иблис её не обделил. Настоящую подоплеку, стоящую за решением бабки Асгетт, сейчас с лёгкостью постигла бы даже неразумная косуля.

Если бы сёстры-богини воистину существовали в том смысле, кой им приписывают в Трите и храме Мира, эта дева несомненно стала бы воплощением Карающей. И Висса, подобная самой Ведающей, ведала об этом лучше прочих. Хозяйка диких лесов могла без труда возложить на себя власть над всем Венцом, будь на то её воля. Ведь благословенная, первозданная кровь Древа текла в её венах столь же густо, как и в жилах правительницы. Но метаморфы Катрата свято хранили верность вековым устоям; они выказывали своё слово нечасто, но каждый такой выпад разил без промаха. Именно поэтому Висса не желала сойтись в поединке с этой хищницей, пусть даже её вмешательство рушило всю замысловатую канву царских замыслов.

– Хорошо, – глухо, преодолевая собственную гордыню, вырвалось короткое согласие.

На губах Вхара заиграла едва заметная, ядовитая ухмылка. В Ца'трии он не имел права обрушивать свой праведный гнев или диктовать собственные условия. Это была не его земля, и правила устанавливал не он. Но это не означало, что в этих чертогах не имелось союзников, чьи думы бьются в том же ритме.

С той, кто взрастила и воспитала его родную дочь, царь неизменно старался держать лад. И сейчас его искренне тешило то, что даже тесть – с которым они годами тихой сапой страстно мечтали прирезать друг друга, – разделял его глубокие, отцовские тревоги.

Если Бездна решит двинуть свои полчища, Цэсса станет щитом, что первым встретит её сокрушительный натиск. И юному чаду, не достигшему и девятнадцати лет, на этом побоище делать было нечего. Что бы там ни замышляла в своих фантазиях царица.

Внешне Асгетт оставалась бездвижной, но внутри всё клокотало от бушующего безумия, требуя выплеснуть ярость в оглушительном крике. Судьбы наследников никогда не определялись их собственной волей, но наблюдать, как её жизнью распоряжаются точно пешкой прямо здесь и сейчас, было выше её сил.

Вскинув подбородок в немом протесте, принцесса круто повернулась к собранию спиной и демонстративно проигнорировала летящий в спину властный приказ Виссы вернуться на место. Плевать. Стены дворца сжимались вокруг, давя невыносимым весом грядущей войны и навязанного присмотра – ей было необходимо вырваться во двор, чтобы вернуть себе способность просто дышать.

Кана плавно оттолкнулся от острой каменной кладки, на которую только что опирался плечом. Ни одна мышца на лице не дрогнула, ни одна эмоция не выдала удивления такому развитию событий. Не задавая никаких вопросов, он мгновенно подчинился воле, которую правительница даже не успела договорить. Глухо звякнули пряжки боевого доспеха, тяжёлая ткань форменного плаща скользнула по полу. Воин пристроился сзади, заменяя собой Дария.

Идя шаг в шаг, почти вплотную к принцессе – так, что она затылком улавливала тепло его размеренного дыхания, – он последовал за ней прочь из душного зала. Его фигура отбрасывала длинную тень, которая на ходу очерчивала вокруг Асгетт невидимые, но прочные прутья новой клетки. Всем своим видом новый защитник наглядно демонстрировал: отныне священное, такое необходимое ей сейчас уединение станет лишь несбыточной мечтой.

Асгетт не проронила ни слова возмущения, не подарила ему ни единого взгляда презрения. Она просто целеустремлённо шла к выходу, не придавая никакого значения тому, кто следовал позади.

– Принцесса... – Кана предпринял робкую попытку заговорить.

Договорить он не успел. Что-то свалилось на их путь с потолка. Буквально. Вместе с огромной, с грохотом разлетевшейся вдребезги хрустальной люстрой. Воин среагировал мгновенно – его ладонь уже сжимала рукоять клинка, готовая выпустить сталь.

Но нападать было не на кого. Нагая девица небрежно, по-кошачьи отряхнулась от сияющих осколков стекла. Без капли стеснения она с хрустом перекусила пойманную на лету птичку полной пастью острых зубов и проглотила её – целиком, вместе с костями и перьями. Сверкнув золотом глаз и откинув гриву белоснежных волос, дикарка стремительно обрушилась на Асгетт.

Сабари никогда не контролировала свою мощь и отличалась до умопомрачения удушающей тактильностью. Прокричав ласковое «любимая сестрица!», она навалилась на принцессу всем весом своего безупречного тела. Удар был такой силы, что Асгетт отлетела назад, с размаху впечатавшись головой в металлическую пряжку на груди Каны. Прежде чем воин успел удержать их на ногах, бестия из чащоб Катрата умудрилась увлечь за собой на пол обоих. Она распласталась сверху, блокируя любые движения и громко урча от счастья, наконец-то добралась до сестры, по которой истосковалась.

Сабари настырно лезла целоваться. Из рта несло кровью, которой она уже успела измазаться по самые уши. Асгетт кожей чувствовала липкую юшку, пачкающую доспех у неё за головой. Рука принцессы оказалась неудобно вывернута, покоясь в узком пространстве между ней и стражем. От каждого восторженного движения названной сестрицы пальцы всё сильнее вдавливались в грудь Каны, а сквозь ткань платья отпечатывался каждый изгиб металлических пластин и кожаных ремней.

В довершение всего Асгетт без капли жалости вжималась туда, куда ей явно не следовало. Она ощутила, как Кана сзади попытался с тихим, сдавленным шипением сместить её или хотя бы сдвинуть в сторону. Но худая с виду Сабари весила словно каменный валун, и принцесса под этим прессом не могла даже крикнуть от накопившегося возмущения. Весь воздух из лёгких был выбит, а сердце колотилось о чужой доспех. Ей оставалось лишь полушёпотом просить эту бешеную убрать пахнущую мертвечиной пасть и перестать лизать её лицо.

– Са-абари... Прекрати, – Асгетт, задыхаясь, едва ли не молила.

Принцесса снова дёрнулась, и всё-таки умудрилась отдавить Кане что-то жизненно важное. Терпение мужчины лопнуло. Ладони судорожно, до боли сжались на коже принцессы, фиксируя её на месте, а голос превратился в рык:

– Хватит.

Звериный оскал и его острые зубы Асгетт ощущала рядом с собой. Сабари посмотрела на погребенного заживо как на мешающую мошку. А после резко прижалась своим лицом вплотную к нему. Кажется, она хотела его сожрать.

Кажется, он её тоже.

Не то чтобы Асгетт имела что-то против их взаимного четвертования, но эго было уязвлено тем, с какой лёгкостью эти монстры вычеркнули будущую властительницу из уравнения.

– Я… умира-аю, – жалобно пропищала она, сама поражаясь непривычно тонкому, беспомощному звучанию голоса.

Сабари тут же отпрянула от Каны, в последний момент передумав плевать ему в морду кровавой слюной. Поднявшись на ноги как ни в чём не бывало, она легко подхватила сестрицу за плечи и искренне возмутилась:

– Чего ж терпишь, коль больно?

– Да и правда, что это я, в самом деле… – Асгетт с нечитаемым выражением лица заглянула в круглые глаза Сабари и лишь устало, обреченно вздохнула. Этой взбалмошной объяснять что-либо было попросту бесполезно.

Кана тем временем тихо поднялся и игнорируя нагую красавицу, подошёл вплотную к принцессе.

– Я помогу, – он аккуратно поправил съехавший разрез платья.

Потрёпанная жизнью ткань до этого момента бесстыдно выставляла напоказ добрую половину бедра. Защитник потянулся к металлическому креплению плаща, намереваясь благородно прикрыть срам, но Асгетт на опережение, без зазрения совести, рванула подол, с треском оторвав широкую полосу.

Получившимся длинным лоскутом она туго перевязала талию на манер пояса – теперь разрез был зафиксирован и больше не грозил смутить окружающих. Чтобы доплестись до собственных покоев, этого кустарного наряда вполне хватало. Прогулка на свежем воздухе, как планировалось изначально, решительно отменялась.

Сделав глубокий вдох, Асгетт с абсолютной невозмутимостью миновала два длинных коридора. Кана и Сабари молча шли следом, беспрестанно и враждебно косясь друг на друга. Едва переступив порог, лесная дева резко развернулась – и массивная дверь с оглушительным грохотом захлопнулась перед носом пустынного воина.

Нервы были на пределе – сил на них всех сегодня больше не осталось. Не обращая внимания на сестрицу, Асгетт скинула остатки платья и подошла к ростовому зеркалу, крепко вцепившись в тяжёлую раму. Удивительно, но больше не хотелось ни кричать, ни крушить мебель. Вся кипевшая внутри сталь расплавилась до предела – теперь оставалось лишь закалить её в ледяном спокойствии.

Висса хотела от неё лишь одного: контроля над даром. Только вот она упускала одну деталь: способность так долго не взывать к силе, держа её на коротком поводке, – тоже своего рода власть. И власть нужно было укрепить, прежде чем окончательно отпустить тонкий, натянутый до звона недоуздок.

Асгетт одарила отражение в стекле самой мерзкой улыбкой, на какую только была способна. Пальцы, сжимавшие пахнущее старым лаком дерево рамы, медленно расслабились, оставив на тёмной поверхности белые следы от ногтей.

Одним резким щелчком из разума были выметены лишний сор и девичьи обиды. В мыслях осталась лишь главная, выжженная добела цель. Медленно проведя кончиком языка по острым зубам, пробуя на вкус собственную решимость и сбросив оцепенение, она плавно обернулась к Сабари.

– Научи меня, – тихо, но твёрдо попросила принцесса. – Так, как полагается. Чтобы без осечек.

Сабари в ответ утробно, раскатисто рассмеялась. Из груди вырвался звук, похожий на довольное урчание большого кота.

– Маленькая девочка умнеет прямо на глазах. Давно пора.

Глава 12

Оставшийся за закрытой дверью защитник позволил себе минутную слабость. Ноги, скованные долгим неподвижным ожиданием, налились свинцом. Вымотавшийся до предела, он медленно осел по стене на пол и устало закрыл лицо. Но стоило ему спрятаться в ладонях в поисках покоя, как спасительная темнота взорвалась ослепительными вспышками.

Наступил час личной пытки: прошлые грехи, фантомная боль от шрамов и липкий стыд всей тяжестью навалились на плечи. Тишина коридоров исчезла и разум стремительно провалился в Бездну, на сотни лет назад, затягивая в воронку пульсирующего воспоминания.

Там, в глубине веков, ревела великая буря. Он помнил каждый её отголосок. Горячие чёрные пески кружились в смертоносном танце, сталкиваясь с ледяным, беспощадным ночным ветром. Небеса безостановочно извергали раскалённые плети молний, с треском вспарывая непроглядную тьму. А на дне глубокой низины меж барханов подало голос дитя, словно сотканное из пепла, дикого огня и вечной стужи пустынной ночи. Оказавшись в сердце этой ярости, новорождённый с первым же криком впитал в себя весь первобытный хаос бесплодных земель, заставив силу внутри заворочаться с самого первого вздоха.

Подобравшая его женщина, прибежавшая на крик, в растерянности взирала на находку. Она не могла взять в толк, откуда посреди бури взялся малыш и куда делись его родители. Жестокий, но справедливый народ Цэссы никогда не оставлял беззащитное потомство на растерзание стихии. Вокруг на мили расстилалась пустота, да и никто в здравом уме не понёс бы кроху сквозь проклятые края к дальним границам.

Не было поблизости и характерных дыр, что оставались в дюнах после выныривания буревестника. Пустынный чистильщик, конечно, мог без жалости сожрать родную кровь, но самого младенца он бы в живых не оставил. Хозяин поглотил бы всё.

Он словно материализовался из чистого ниоткуда.

Мальчик, чьи угольно-чёрные волосы походили на крупицы местных песков, а невероятно красивые глаза отливали цветом спелого миндаля, рос смышлёным, сильным и совершенно бесстрашным. Матушка, давно оставшаяся в одиночестве посреди этого жестокого мира, не могла нарадоваться посланному богами благословению.

Здесь хорошие клинки ценились на вес золота – воинов критически не хватало. Редкие селения без пощады изничтожались голодными тварями, выползавшими из глубин, а обычная охота на скудную дичь в любое мгновение могла обернуться смертельным гоном, где добычей становился ты. Но Кана справлялся.

В их селении были и другие дети, но все они были значительно старше, а потому безродного щенка, лишённого защиты сильного отца, откровенно презирали и гнали прочь. Не щадили сироту и взрослые. Немногие местные воины открыто насмехались над сломленной женщиной, чей муж давным-давно сгинул в безжизненных просторах вместе с двумя старшими сыновьями. За спиной шептались, уродливо кривя губы: якобы та лишилась рассудка от горя и понесла в яростную бурю от самого хозяина этих краёв.

Мерзкие слухи грызли изнутри и злили, но Кана ради матери изо всех сил заковывал свои эмоции в железо. Он мог бы огрызнуться старшим воинам, мог устроить кровавую, отчаянную драку с мальчишками, которые с хохотом швыряли в него острые камни. Но здесь, среди песчаных скал, он был никем. Стоило озлобленным соседям созвать совет старейшин – и несчастной, исплакавшейся родительнице снова пришлось бы платить крохами еды за мнимые проступки сына.

Мать он любил всей своей душой. Мальчик поклялся себе никогда не огорчать её и быть для соплеменников тише полуденной пыли. Впрочем, безмолвие песков он любил ничуть не меньше.

Только пустыня говорила с ним как с равным – предельно честно, без лжи и презрения. Только первобытная тишина открывала ему свои сакральные тайны. Она позволяла чуткому уху улавливать опасные звуки, которые за обычным ропотом ни за что не услышишь. Чуть слышное скольжение змеи по бархану, рваное дыхание затаившегося в глубине буревестника, едва уловимый шорох осыпающихся песчинок – природа сама вела за руку, указывая единственный путь к выживанию. Нужно было только слушать. Затаив дыхание. Внимательно. Именно этот безупречный навык единения с безмолвием со временем и сделал его идеальным, смертоносным воином.

Наставника у безродного подкидыша, конечно же, не водилось, поэтому постигать суровое военное ремесло Кане приходилось в строжайшей тайне. Затаившись в тени, он жадно ловил взглядом приёмы, запоминал траектории движения клинков, а после, скрывшись в бескрайних дюнах подальше от чужих глаз, до полного изнеможения оттачивал удары тяжёлой палкой. Своё мастерство он выковывал сам, в одиночку. За каждую крупицу опыта мальчик платил новыми глубокими шрамами и кровоточащими ранами на измождённом теле.

Первого шакала он убил голыми руками – тогда же на подбородке появилась пепельная линия, награда за пролитую кровь. Затем был пустынный змей размером со степного рысака, чьё ядовитое дыхание за секунды насквозь прожигало и плавило сталь. Тварь была свержена старыми клинками, которые Кана откопал глубоко в песках рядом с побелевшими костями безымянного воина. После того боя под левым глазом пролегли ещё две рваные отметины, а на груди затянулась первая руна – знак силы.

Находка мертвеца подарила ему настоящее оружие, и с того дня правила игры изменились. Кана больше не прятался. Больше ни один трусливый камень не полетел в спину. Ведь за его плечами теперь стояла смерть.