Шоу бизнес. Книга четвёртая

Миша побледнел — скидкана его объёмах была суммой, потеря которой ударила бы по бюджету, и без тогохлипкому, как картонная стенка его же киоска.

— Нет-нет, АндрейНиколаич! Завтра принесу!

— Завтра в десять. Не водиннадцать — в десять.

Карандаш черкнул постранице, плащ двинулся дальше. Обход территории, сбор дани, проверка порядка —любимая часть работы; здесь, среди привокзальной грязи, мир подчинялся формуле,и формулу эту знал только он. Людям с таким складом ума в нормальных странахдают должности в банках; в новой России им давали вокзальные площади иговорили: крутись.

* * *

Восьмая точка —Коля-Колбаса, лучший клиент: платил в срок, не просил отсрочек. И когда в егокиоске мелькнул незнакомый товар, у Андрея дрогнуло внутри — так вздрагиваетбухгалтер, обнаруживший в колонке чужую цифру.

— Коля, это что?

Коля попытался загородитькассеты локтем и не преуспел — ловкость рук никогда не входила в число егодостоинств; в число достоинств входила порядочность, и она сейчас краснела нащеках мучительным румянцем.

— Лапина. На рубль ниженашей. Откуда?

Молчание — то самое,которым молчат пойманные; Андрей навидался таких и на Черкизовском, и здесь:все подбирают слова одинаково, как подбирают отмычки, — надеясь, чтокакое-нибудь подойдёт.

— Андрей Николаич, ну чёя вам буду врать. Привезли то же самое, только дешевле. Ну я и взял. Мне жратьтоже надо, Андрей Николаич. У меня жена, тёща, кот — все жрут. А тут на рубльменьше. Ну и чё мне, из принципа не брать?

Жена, тёща, кот —аргументы, против которых бессильна любая логика; Коля и не знал слова «рынок»,но описал его суть точнее любого учебника: когда жрать надо всем, никто неспрашивает, откуда товар. И правота его была из тех, которые убивают, — негромкая, не принципиальная, а тихая, бытовая, кухонная: просто на рубльдешевле, и всё, и спорить не о чем.

Кассета в рукеподрагивала — мелко, почти незаметно. Белая болванка, этикетка — ксерокопия,даже не офсет. Себестоимость рублей пять, продажная — двадцать, маржа тристапроцентов против его сорока.

— Это не тот же товар.Это пиратка. Контрафакт.

— А мне-то чё? Народберёт, слушает, не жалуется. Играет — и ладно. Мне бабки делать надо, АндрейНиколаич. Вам-то тоже.

В этом «вам-то тоже»содержалась формула эпохи, которую не преподавали ни в одном институте: деньгине пахнут, товар не спрашивает происхождения, а совесть — категория, которуюрынок обнулил вместе с рублём. Ты записываешь артиста, вкладываешь в студию, вночные смены — а потом приходит человек с десятком дубликаторов и продаёт то жевтрое дешевле; закон вроде бы на твоей стороне, но закона нет, милиция разводитруками, суд затянется на годы, а пират к тому времени десять раз сменит адрес.Право собственности в России девяносто второго защищалось примерно так женадёжно, как достоинство в привокзальном буфете — то есть никак.

* * *

— Откуда товар? Ктопривозит?

— К Эдику сходите. Онпервый начал, остальные подхватили.

— Остальные?

— Полплощади, АндрейНиколаич.

Слово «полплощади» былострашнее любых угроз — оно означало, что королевство рушилось не снаружи, аизнутри: не враг пришёл и не чиновник закрыл, а свои же, двадцать триподданных, тихо и без объявления войны перешли к тому, кто предложил цену ниже.Называется это красиво — утрата лояльности, а по-русски — предательство,мелкое, бытовое, привокзальное, из тех, что в летописи не попадают, а жрутпоедом.

К Эдику он почти бежал —папка подпрыгивала под мышкой, и продавцы провожали его новыми взглядами: непочтительными, нет — оценивающими, насмешливыми, — людей, уже посчитавших вуме, сколько выиграют на пиратках и сколько потеряет этот странный парень с блокнотом.

Эдик — маленький,суетливый, с нервным тиком левого глаза — увидел Андрея издалека и попыталсяспрятать коробку, но руки знали своё дело хуже, чем глаза.

— Показывай.

Коробка — десятки кассет,Лапина, «Комбинация», «Технология», весь каталог «Серебряного диска», только нежёлтые фирменные, а белые болванки с кривыми ксерокопиями. Работа на коленке —и расклад убийственный: против его сорок процентов маржи выглядели как детскийсамокат рядом с грузовиком.

— Кто привозит? Когдабудут ещё?

— Через неделю. Разберутбыстро — цена хорошая.

— Позвонишь мне, когдаприедут. Марка машины, номер, приметы. Всё запишешь.

— А мне за это что?

— Тебе за это — что якредитную линию не закрою. Что ты продолжишь работать на этой площади, а непойдёшь торговать носками на Черкизовский.

Эдик проглотил молча. Нона лице его промелькнуло выражение, которое Андрей не сумел прочитать, а стоилобы: не страх и не покорность, а расчёт — холодный, быстрый, расчёт человека,который уже решил, что позвонит не Андрею, а тому, кто привозит белые болванки,и продаст информацию о том, что начальник продаж «Серебряного диска»интересуется. Информация в новой России стоила дороже товара, а Эдик, в отличиеот Андрея, не путал порядок с бизнесом.

* * *

Дождь начался — неливень, а тот мелкий, московский, от которого не спасает зонт, потому что онлетит не сверху, а отовсюду, как дурные новости. Продавцы натягивали целлофанна киоски, покупатели разбегались по переходам, площадь пустела, обнажаяподлинную свою суть — грязный асфальт, мусор и провода между фонарями, какнервы города, оголённые и искрящие.

Андрей стоял посредиэтого — мокрый, с пиратской кассетой в руке, с кривой ксерокопией обложки«БОЛЬ», на которой Алина Лапина улыбалась размытой, третьесортной улыбкой, — ипонимал то, что понимать не хотел: порядок, который он выстраивал три месяца —цифра за цифрой, точка за точкой, — оказался столбиком цифр, написанным мелом,— кто-то провёл мокрой тряпкой, и всё. Не потому что плохо строил, — строил насовесть, копейка к копейке, — а потому что в стране, где закон не работает, всёдержится на страхе, а страх кончается в тот момент, когда кто-то предлагает нарубль дешевле.

Откуда взялись белыеболванки, Андрей не знал. Спросил бы у Эдика — Эдик не знал бы тоже; ипосредники не знали, и дубликаторщики, — цепочка тянулась так далеко и черезстолько рук, что концов не нашёл бы и следователь, не то что начальник продаж.

В кармане лежал номерВалеры. Набрать — значило признать: система дала сбой. Для человека, которыйстроил мир на цифрах, это было мучительно — как для верующего признать, чтоБога нет, — но не звонить было ещё хуже: пиратские кассеты не исчезнут от того,что ты закроешь глаза.

Гудки шли долго. Валерабыл занят — Валера всегда был занят.

— Валерий Иванович, этоАндрей. Проблема на Павелецком. Пираты. Контрафакт. Лапина, «Комбинация», веськаталог. Полплощади уже берёт у них.

Тишина в трубке — долгая,тяжёлая, тишина человека, который услышал то, чего боялся. Внутренние ссоры —дело домашнее; переругаются и помирятся. А вот когда чужие руки лезут в карман— тут уже не до семейных разборок.

— Стой там. Еду.

Трубка замолчала, иАндрей остался стоять под дождём — с пиратской кассетой в одной руке и амбарнойкнигой в другой, — привыкая к тому, что порядок кончился, — а для этого в егоамбарной книге не было ни графы, ни строчки. И не будет.

Глава 10. Пиратка

или Подделывают только ценное — слабое утешение для обворованных

«Девятка» встала наКожевнической, метрах в двухстах от вокзала. Хлопнула дверца, и февральскийветер тут же забрался под пальто — ветер со стороны путей, пропахший мазутом итем неуловимым запахом транзитной жизни, что висит над любым вокзалом мира: чемоданы,расставания, дешёвая еда.

Андрей ждал у телефоннойбудки — плащ нараспашку, папка под мышкой, вид человека, увидевшего привидениеи прибежавшего рассказать.

— Показывай, — вместоприветствия.

Папка раскрылась прямо накапоте. Кассеты легли рядком — оригинальная и пять пиратских; близнецы, толькоодин законный, а остальные рождены в подвале из ворованной музыки и дешёвогопластика. Валера взял одну, повертел в пальцах — не с ужасом и не с отвращением,а с интересом, почти с удовольствием, как коллекционер разглядывает подделкуредкой монеты.

— Семнадцать точекпроверил, — голос Андрея срывался, заикание вернулось втрое сильнее обычного. —В одиннадцати — подделки. Одиннадцать из семнадцати, Валерий Иванович.Шестьдесят пять процентов.

Рука махнула в сторонуплощади, туда, где за крышами угадывались ряды киосков.

— Мои точки. Моипродавцы. У каждого второго — вот это.

Было в этой картинечто-то эпическое и одновременно жалкое: февральские сумерки, капот как столпереговоров, белые кассеты с кривыми этикетками — и начальник продаж,предъявляющий хозяину свидетельства первого серьёзного удара извне. Один издвоих удара пока не видел.

— Ну вот. — И в голосебыла улыбка, хотя губы оставались неподвижны. — Началось.

— Что началось?! Мытеряем деньги! Нас грабят!

— Нас начали подделывать.

Прислонился к крылу,закурил. Дым поплыл в февральский воздух — туда, где он смешивался с паром отдыхания и растворялся, как и все планы, составленные на капоте машины.

— Ты понимаешь, что этозначит?

— Что мы разоримся?

— Это значит, что мыпобедили.

Есть люди, у которых налюбую катастрофу найдётся улыбка — не от равнодушия и не от глупости, а отпривычки видеть на три хода вперёд; и то, что другим кажется концом, для нихявляется началом следующей партии. Валера был из таких, и качество это бесило Андреяпримерно так же, как бесит шахматиста-любителя гроссмейстер, начинающийулыбаться в проигранной позиции, — он видит то, чего любитель не увидитникогда.

* * *

— Садись в машину.Объясню.

В «девятке» пахло«Мальборо» и бензином. На заднем сиденье валялась стопка контрактов и недопитая«Боржоми». Радио бормотало «Эхо Москвы» — Валера выключил.

— Когда началиподделывать Levi's? —спросил он, и вопрос был из тех, на которые отвечают не слушатели, а самлектор. — Когда они стали культом. Символом. Когда парень в «ливайсах» могснять любую девушку просто потому, что он в «ливайсах». Когда начали пиратить Beatles? Когда они сталиявлением. В Союзе их переписывали на рентгеновских снимках — «музыка накостях». На костях мертвецов слушали живую музыку — вот это, я понимаю,признание.

В тесном салоне эта речьзвучала как лекция в Гарварде, прочитанная в коммунальной кухне, — масштабмысли не совпадал с масштабом помещения, и от несоответствия казалась ещёубедительнее, словно большая правда, втиснутая в маленькое пространство,уплотняется.

— Никто не подделываетдерьмо, Андрей. Никто не тратит время копировать никому не нужный товар.Подделывают доллары, швейцарские часы, сумки Hermès. И теперь — наши кассеты. Это не катастрофа. Этосертификат. Признание, что мы создали продукт, который выгодно воровать.

— Но цифры... —калькулятор из кармана, спасательный круг. — Если они продают на рубль ниже изабирают тридцать процентов рынка...

— Теряем. Но деньги — неглавное. Главное — позиция. Бренд. «Серебряный диск» теперь не название наэтикетке — это знак качества. Раз подделывают — значит, доверяют. Раз доверяют— можем поднять цену. Раз поднимем — отобьём потери и выйдем в плюс.

Логика была безупречной —и именно поэтому ей не верилось. Убыток есть убыток, минус не становится плюсомоттого, что ты назовёшь его «признанием», — так думал Андрей, и так думал былюбой человек, привыкший жить внутри цифр. Но Валера жил не внутри цифр, аповерх них — он видел доску целиком, а не отдельные фигуры, и это умение стоилодороже любых цифр, хотя в бухгалтерской книге ему не было места.

— Мы должны что-тоделать. Нельзя сидеть и радоваться, что нас грабят.

— Конечно. Поехали наЯкиманку.

Ехали молча — каждыйсчитал своё: Валера — ходы, Андрей — убытки. «Девятка» ползла по Садовому, имолчание в тесном салоне было из тех, что заменяет разговор, — когда обапонимают масштаб беды, но один видит в ней возможность, а другой — конец.

* * *

К вечеру офис опустел —курьеры разъехались, только охранник дремал внизу. В кабинете Валера нажалкнопку селектора:

— Лиза, зайди.

Андрей вздрогнул. Зачемона? Это его доклад, его открытие, его — если не врать себе — поражение. Зачемей?

Елизавета вошла черезминуту — собранная, с блокнотом, готовая записывать. Валеру приветствовалавзглядом; по Андрею скользнула, не задержавшись, — отметила присутствие, какотмечают стул, на котором никто не сидит.

В каждой конторедевяностых иерархия выстраивалась за считанные недели — негласная, неписаная,но ощутимая кожей: кого вызывают в кабинет, а кого посылают на рынок; комупоручают переговоры, а кому — разведку; кто садится в кресло, а кто стоит устены. Андрей стоял.

— Лиза, проблема. Пираты.По всей Москве продают наши кассеты — контрафакт. Нужно реагировать.

— Масштаб?

— Больше половины точекна Павелецком. Полагаю, Горбушка и Казанский — то же самое.

— Понятно. Какие шаги?

— Свяжись с капитаномЖуковым из ОБЭП. Помнишь, работали по таможне?

— Помню. Берёт дорого, ноделает чисто.

— Договорись о встрече.Нам нужна официальная проверка торговых точек — с протоколами, изъятием товара.Пусть пираты почувствуют, что за «Серебряным диском» есть ресурс.

Два человекаразговаривали так, словно третьего в комнате не было. Ей — переговоры смилицией, ей — деньги на операцию, ей — доверие; а тот, кто обнаружил проблему,кто бегал под дождём по рынку, кто первый поднял тревогу, — стоял у стены ислушал, как распределяют задачи, в которых для него места не нашлось.

— Андрей, — поворот в егосторону, и в голосе была интонация начальника, дающего поручение подчинённому,— мне нужна полная картина. Сколько точек торгуют пиратками, откуда везут, ктопоставщики. Выйди на подпольный цех. У тебя неделя.

Пауза. Валера посмотрелна телефон, и что-то изменилось в лице — не тревога даже, а тень тревоги,которую он тут же спрятал за деловым тоном.

— И ещё. Сергей. Третийдень не отвечает. Не звонит, не появляется. — Обращался к Елизавете, не кАндрею. — Подними все контакты. Друзей, знакомых. Мне плевать, где он и с кем.Завтра он должен быть здесь.

— Поняла, — Елизаветазаписала, не поднимая головы.

Дверь тогда хлопнулапо-уральски, от души, и с тех пор — тишина: ни звонка, ни весточки, ниобъяснений. Компаньон, которого отправили на склад считать коробки, ушёл кметро, а от метро — в никуда; и Валера, произносивший десять минут назад лекциюпро Levi's, сейчас выгляделчеловеком, до которого начало доходить, что трещина, данная в феврале, занеделю стала шире.

Хотел возразить — хотелспросить, почему ей переговоры с капитаном, а ему беготня по рынкам. Но ответбыл известен заранее, и от этого «заранее» делалось только хуже: она умеетсмотреть в лицо и не отводить взгляда, а он заикается. Она говорит с людьми, он— с цифрами. В новом мире это решало всё.

— Вопросы?

— Нет.

— Лиза, деньги на расходывозьми в бухгалтерии. Жукову — сколько попросит, в пределах разумного. Андрей,тебе на разведку — пятьсот долларов. Хватит?

Пятьсот. Ей — «сколькопопросит», ему — пятьсот. Даже в деньгах — разница, которую видно безкалькулятора: одного ценят по потолку, другого — по полу. Оба наняты послепереезда конторы в Москву, оба пришли в январе, но она уже рядом с хозяином,правая рука, — а он при складе, при точках, при рынке, который без него бы неработал и о существовании которого наверху вспоминают, только когда цифрыпадают.

Математика униженияпроста и не требует Casio: она определяется не заслугами, а близостью к тому,кто распределяет деньги. А близость эта не покупается — она либо есть, либонет, и Андрей это чувствовал задницей, которая всё ещё сидела в дешёвом стуле.

— Хватит.

Голос мёртвый. Елизаветавышла первой — уверенно, как выходят люди, знающие своё место. Андрей поднялсямедленно.

— Андрей, — окликнулВалера у двери. — Не бери в голову. Ты хорошо работаешь. Просто у каждого свояроль.

Своя роль. Фраза, послекоторой хочется ударить и от которой вместо этого кивают — потому что стопятьдесят долларов в месяц, потому что жить на что-то надо, потому что гордостьв пустой холодильник не положишь. Те, кого недооценивали, во все времена делилисьна две категории: одни спивались, другие запоминали. Андрей спиртного не любил.

* * *

Остался один в кабинете —Валера и Елизавета ушли обсуждать Жукова за закрытой дверью, и в том, чтообсуждали без него, содержалось всё, что нужно было знать о своём месте в этойкомпании.

Кассеты лежали на столе —оригинал и подделка, как обвинение и приговор.

Валера мыслил масштабами— бренд, позиция, стратегия; слова, за которыми начальнику продаж слышалась таособая музыка, которую играют только для избранных, а остальным выдают затычкидля ушей. Бренд — это прекрасно. Позиция — замечательно. Но позицию защищаеттот, кто бегает по рынкам, а не тот, кто произносит речи в тёплой машине. Безего двадцати трёх точек, без его ежедневного обхода, без его цифр — не было быни офиса на Якиманке, ни переговоров с капитанами, ни пальто за три тысячидолларов, в котором хозяин приезжает на Павелецкий раз в год, когда уже горит.Продажи — кровь бизнеса, и он, Андрей, качал эту кровь каждый день, киоск закиоском, — но кровь не принято благодарить, она течёт молча, и все считают этонормой, пока однажды не хлынет в другую сторону.

Война начинается, авторой хозяин — неизвестно где. Те, кто остался, делят задачи, и ему, Андрею, вэтом делёжке досталась разведка — беготня, черновая работа, то, что поручаюттем, кого не жалко.

Лифт приехал с тихимзвоном — старый, советский, пахнущий машинным маслом. Двери закрылись.

Февральская ночь ударилав лицо. В кармане лежали пятьсот долларов на разведку. В кабинете наверхуостались двое — хозяин и его правая рука, обсуждавшие стратегию без того, ктостратегию обеспечивал.

Завтра начнётся — рынки,продавцы, подпольные цеха. То, что велели. Кто обнаружил пожар — тому и тушить,а кто сидел в кабинете — тому решать, кого наградить. Пока — то, что велели.

«Пока» — самое опасноеслово в русском языке: оно означает, что человек ещё не решил, но уже началдумать. А когда человек с калькулятором начинает думать не о чужих цифрах, а освоих — мир меняется. Не сразу, не с грохотом, но необратимо.

Глава 11. Где Серый?

или Куда пропадают партнёры, когда они нужнее всего

Телефон зазвонил в шестьтридцать утра — и этот звонок был первым за ночь, принёсшим живой голос вместодлинных гудков в пустоту, в которую Валера вслушивался с часу ночи, каквслушиваются в молчание за стенкой, когда сосед замолчал подозрительно надолго.

— Валерий Иванович, —голос Елизаветы хриплый, прокуренный, севший от двенадцати часов непрерывныхзвонков. — Нет его. Нигде.

Валера сидел на кухне,уронив голову на руки, и выглядел так, как выглядят люди, которым ночь непринесла ни сна, ни ответов, — а только пепел, остывший кофе и три смятых листас телефонными номерами, перечёркнутыми один за другим. Из крана капало — мерно,монотонно, как метроном в репетиционной, откуда все разбежались, — стучит истучит, а слушать некому. За окном разгоралось февральское утро — серое,промозглое, из тех, когда хочется лечь и не вставать до весны; но бизнес неждёт, пираты не ждут, и компаньон четвёртый день неизвестно где — а четыре днямолчания означали либо запой, либо морг, и оба варианта одинаково неустраивали.

На подоконнике транзисторбормотал «Маяком»: курс доллара, реклама МММ, прогноз погоды, которому никто неверил, — обычное утро необычной страны, давно переставшей удивлятьсясобственным новостям.

— Куда звонила?

— Везде. Домой — гудки.Каждые полчаса, всю ночь, как Гленн Клоуз в «Роковом влечении», только там хотябы трубку брали. А тут — ничего. Больницы — все, от Склифа до Боткинской. Дажев Кащенко — мало ли, белая горячка, с ним бывало. Нигде не поступал. «Пропал,пропал бесследно...» — это Гоголь, если что. Хотя у Гоголя хотя бы шинельнашли.

— Морги?

Пауза — тяжёлая,набухшая, — слова после неё приходилось выталкивать, как пробку из бутылки.Слышно, как щёлкает зажигалка, как затягивается, как выдыхает — всё потелефону, но так отчётливо, словно сидели в одной комнате и курили однусигарету на двоих.

— И морги. Представляласьсестрой. Описывала — высокий, широкоплечий, шрам на брови, наколки. Нигде. Либожив и прячется, либо лежит там, где ещё не нашли. Москва большая, ВалерийИванович, — особенно для тех, кто не хочет, чтобы их нашли.

Москва и правда былабольшой — слишком большой для тех, кто в ней терялся, и слишком тесной для тех,кто в ней прятался; в девяностых пропасть в этом городе мог любой — вышел захлебом и не вернулся, поехал на встречу и встреча оказалась прощальной, задолжалне тому и долг списали вместе с должником. Город глотал людей ежедневно, неморщась и не запивая, — и каждый раз, когда кто-то не возвращался, оставшиесяговорили «ничего, объявится», а потом переставали говорить, а потом переставаливспоминать, и на этом заканчивалась история, которую некому было дописать.

Трубку — на плечо,свободной рукой — турку под воду, трубы загудели, за стеной лифт поехал вниз, —дом просыпался, втягиваясь в утреннюю рутину, и только здесь время стояло,зацепившись за телефонный провод, как за тонкую надежду.

— С бабами его говорила?

— Три постоянных, пятьпеременных — у меня список, помните, составляла на всякий случай? Две не беруттрубку, одна не видела неделю. Таня, рыжая, из Бибирева, — говорит, звонил вчетверг, обещал приехать и не приехал. Голос трезвый, никаких странностей, и —тишина.

Четверг — последнийконтакт, потом — как отрезало; блокнот с подоконника, карандаш черкнул дату, ив этом жесте — блокнот, карандаш, дата — было что-то одновременно деловое иотчаянное, как бывает, когда человек не знает, что делать, и делает единственное,что умеет: записывает.

— Что ещё говорила?

— Что он упомянулкакую-то встречу. С кем — не сказала, или не знает, или боится; по телефонудавить бесполезно — люди чувствуют расстояние и прячутся за него.

Турка поставлена на газ,синее пламя лизнуло медное дно, и запах кофе был то немногое, что ещёудерживало на поверхности; всё остальное тянуло вниз — тревога, бессонница,бессилие человека, привыкшего контролировать всё и обнаружившего, чтоконтролировать нечего. Компаньон, с которым десять лет назад в ресторане«Исеть» делили первую бутылку водки и первый бизнес-план на салфетке, взял ирастворился в феврале, как снег в луже, — и некого было спросить, и некуда былопозвонить, и страшно было не потому, что мог погибнуть, а потому, что мог уйти.Насовсем. По-настоящему. Как уходят те, кого обидели глубже, чем думали, и чьяобида не лечится ни словом, ни деньгами, ни временем.

Деловой союз — штукажестокая, куда жёстче любой любви, потому что в любви хотя бы врут красиво, а вбизнесе врут цифрами. Выбираешь человека не потому, что хороший, а потому, чтонужный; не потому, что легко, а потому, что без него невозможно. Терпишь недостатки,злишься, проклинаешь — но бросить не можешь, а когда один исчезает, второйчувствует себя так, словно ему отрезали руку — левую, ту, что бьёт исподтишка,ту, без которой правая сильна вдвое меньше, чем думала.

— Лиза, послушай. — Голосстал жёстче, и жёсткость эта была не начальственная, а человеческая — голосмужчины, который боится и не хочет, чтобы это слышали. — Обзвони ещё раз. Танюиз Бибирева — лично, поезжай к ней. По телефону врать легко, в глаза сложнее.Узнай про встречу — с кем, где, зачем.

— Поняла. А вы?

— Я к Жукову. Капитанждать не любит, и нельзя показывать слабость — пусть думают, что бизнесработает, хозяин на месте, всё под контролем.

Хотя ничего под контролемне было, и Валера это знал, и Елизавета это знала, и оба делали вид, что незнают, — так устроены люди, которые ещё не сдались: они договариваются незамечать очевидного, и этот договор держится ровно до тех пор, пока очевидное неломает дверь.

— Если что узнаешь —сразу на пейджер.

— Хорошо. И... ВалерийИванович? «Делай что должно, и будь что будет.» Кажется, Марк Аврелий. ИлиТолстой. — Слабая улыбка в голосе, усталая и тёплая, единственное тепло за всюночь. — Найдётся.