Шоу бизнес. Книга четвёртая

Кабинет был обставлен стем сочетанием роскоши и безвкусицы, которое отличало новых хозяев жизни, —персидский ковёр соседствовал с кожаным диваном кислотно-зелёного цвета, настене подлинник Айвазовского мирно уживался с календарём, где полуголые девицырекламировали немецкие шины. Письменный стол из морёного дуба, размером скатафалк, — символ статуса, который здесь ценился выше любых бумаг, что на нёмлежали.

У окна — радиотелефон Motorola прижат к уху,последняя модель, величиной с кирпич, стоимостью в половину подержанной машины.Сорок два года, и каждый прожит с пользой — для себя. Биографию Мальцевачитатели этой книги уже знают: комсомол, барахолка, осведомительство, «Русскаямузыка» — путь, который в любой другой стране привёл бы в тюрьму, а здесьпривёл в кабинет с подлинником на стене. Важно другое: за шесть лет онпревратил свою контору в монополиста концертного рынка. Талант тут ни при чём —безжалостность и умение ждать.

Говорил негромко, но вголосе чувствовалась сталь — та, которую куют не в заводских цехах, а врайкомовских кабинетах, где каждое слово записывается и каждое молчание тоже:

— Геннадий, давай попорядку. Есть проблема — надо её решать комплексно, системно, с привлечениемвсех заинтересованных сторон. — Мальцев скривил губы — он до сих пор говорилязыком партийных совещаний и сам над собой посмеивался, но отучиться не мог, потомучто язык этот был не привычкой, а оружием. — Короче, Гена. Пираты. Где онисейчас базируются?

— На Горбушке в основном,Владимир Николаевич. И на вокзалах. Казанский, Ярославский…

— Так. — Зажигалка Dupont завертелась впальцах — подарок от армянских партнёров за удачно решённый вопрос; презентыМальцев принимал охотно, а вот просьбы выполнял избирательно. — Слушай сюда.Пираты — это ресурс. Неуправляемый ресурс — проблема, управляемый — инструмент.Улавливаешь диалектику, или объяснить попроще?

— Не совсем, ВладимирНиколаевич, — Гена развёл руками: показать непонимание было безопаснее, чемпритворяться умным.

Так устроена любаявертикаль: наверху говорят непонятно, внизу кивают послушно, а посередине —Гены, которые переводят чужое безумие в конкретные действия. Без Ген ничего быне работало. Ни одна империя не держится на гениях — она держится наисполнителях, которые не задают лишних вопросов.

— Объясняю для тугодумов.— «Мартель» в пузатом бокале, аромат дорогой жизни. — В сложившейся ситуацииимеем следующую расстановку сил. Есть конкуренты. «Серебряный диск». Знаешьтаких?

— Слышал. Два каких-тосвердловских…

— Положенцев — москвич,Серый — свердловский. Открыли контору на Якиманке и думают, что тут им рады. Аим не рады, Гена. Совсем не рады. Но мы люди культурные, войны не хотим.Конфликт не входит в наши планы, но и конкурентов терпеть не намерены. Возникаетзакономерный вопрос: что делать?

— Не знаю, ВладимирНиколаевич.

— А я знаю. — Коньякскользнул по горлу, губы причмокнули. — Ты выйди на этих пиратов. Аккуратно,через третьи руки, чтобы на нас не вышло. И посоветуй им — по-дружески,по-товарищески — тиражировать их артистов. Лапину знаешь? Варум?Пресняков-младший?

— Слышал что-то…

— Вот их и пустьтиражируют. И «Наутилус» ещё. Всю шелуху «Серебряного диска». Пусть на каждомвокзале продают. Пусть завалят рынок левой продукцией так, чтобы оригинал никтоне покупал.

В трубке помолчали,переваривая.

— Владимир Николаевич,так это же… мы же им конкурентов подсаживаем?

Из телефона донёсся смех— приглушённый, сдержанный, с той снисходительностью, с какой на заседанияхвстречали неуместную наивность:

— Гена, ты голову включи.Мы им не конкурентов подсаживаем — мы им проблему создаём. Большую, системнуюпроблему. Они начнут воевать — а война стоит денег. Денег, времени, нервов.Пока они воюют — мы растём. Пока они бегают по рынкам и ловят каких-то барыг —мы заключаем контракты. Это называется, Гена, конкурентная борьба.Цивилизованная, без крови, без стрельбы. Чисто рыночными методами.

— Понял, ВладимирНиколаевич. Сделаем.

— Сделай. И ещё — пустьособенно активно Лапину толкают. Она у них звезда, на ней хорошие деньги.Подорвём её продажи — ударим по самому больному. Диалектика, Гена. Маркс,Ленин, основы политэкономии. Ты же в институте проходил?

— В институте проходили…

— Плохо проходили. Ладно,работай. И помни — комсомол учил нас работать с молодёжью. А эти ребята навокзалах — и есть молодёжь. Только заблудшая. Вот мы её и направим. Вправильное русло. На благо общества. То есть на наше благо.

Вот так это и делалось —негромко, по телефону, между глотками коньяка. Никто никого не убивал, никтоникому не угрожал. Один человек позвонил другому и попросил об услуге. Услугаобрастёт посредниками, посредники — исполнителями, исполнители — последствиями,и когда на Горбушке появятся левые кассеты с Алиной Лапиной, ни одна нить неприведёт на площадь Курского вокзала — чистая работа, без отпечатков и безследов, и Мальцев всегда гордился именно этим: чистотой, особенно когда онадостигалась чужими руками.

Телефон лёг на стол,бокал опустел, и кабинет наполнился тишиной, в которой слышно было только, какконьяк сохнет на стенках стакана.

Москва за окном зажигалавечерние огни — темнело рано, и город превращался в россыпь жёлтых точек,каждая из которых была чьей-то жизнью, чьей-то квартирой, чьей-то мечтой. Мечтыникогда не были его жанром — он предпочитал планы: план — это мечта с датойисполнения и фамилией ответственного.

Достал из ящика столапапку — снимки, документы, распечатки телефонных разговоров. На первом — Валераи Сергей на фоне своего офиса. Оба улыбаются, но даже на снимке видно, какмежду ними натянута та невидимая проволока, которая рано или поздно лопнет и порежетобоих.

Они не знали, что ихснимают, не знали, что их изучают, не знали, что где-то за стенами чужого офисачеловек с коньяком рассматривает их лица и прикидывает стоимость каждой трещинымежду ними, — а те, за кем наблюдают, всегда узнают об этом последними, когданаблюдатель уже перестал наблюдать и пришёл забирать.

— Музыкальный бизнес… —Голова качнулась. — Романтики хреновы. Думают, они тут новые «Битлз»организуют. Культуру несут в массы. А культура в массы несётся только однимпутём — через кассовый аппарат. И аппарат этот должен быть наш. Обязательно наш— чужое здесь долго не живёт.

Вернулся к столу, открылежедневник. Аккуратным почерком записал: «Гена — пираты — Лапина, Варум,Наутилус. Контроль через неделю». Потом добавил, чуть ниже: «Серебряный диск —наблюдение. Не вмешиваться. Ждать».

Мальцев умел и ждать, ибить — райком научил первому, барахолка второму.

Ежедневник захлопнулся.Настольная лампа с зелёным абажуром — точно такая же стояла у Сталина в Кремле,и Мальцев об этом помнил и этим дорожил — осветила последнюю запись. Там,где-то на Якиманке, двое пытались построить музыкальную империю, не зная, что вэтом городе такие вещи строятся на костях — и что кости эти уже считают.

Глава 6. Третий этаж

или Когда новый хозяин кабинета наследует страхи старого

В каждом ведомстве естьчеловек, которого перевели за заслуги. Он получает новый кабинет, новые погоныи новых подчинённых, которые смотрят на него с тем вежливым равнодушием, скаким столичные жители встречают провинциального родственника, — накормят, выслушают,но всерьёз не примут, потому что всерьёз здесь принимают только своих.

Стол чужой, сейф чужой,незнакомый вид из окна, и запах казённой краски с табачным дымом, въевшийся встены ещё при Берии, — в этом здании ничего не выветривается: ни запахи, нистрахи, ни тени людей, сидевших за этим столом до тебя и забытых задолго до того,как за него сел ты.

Андрей Петрович Петров,тридцать девять лет, свежеиспечённый майор государственной безопасности, сиделна третьем этаже Лубянки и чувствовал себя самозванцем. Месяц назад он былкапитаном в Свердловске, глядел из окна на заводские трубы и думал, что это потолок— выше не прыгнешь, дальше не уедешь, так и просидишь до пенсии: зима девятьмесяцев, лето остальные три, если повезёт. А теперь — Москва, Лубянка,майорские звёзды на погонах, и всё благодаря одной папке, лежавшей на столе изнакомой наизусть, до запятой, до вздоха.

Папка называлась«Серебряный диск» — и тому, кто читает эту книгу не первую страницу, объяснятьеё содержание не нужно. Серый, Дедушка, центровые, свердловская война — всё этоуже было, и повторяться мы не станем. Важно другое: он вёл это дело почти десятьлет. Писал рапорты — начальство складывало в долгий ящик. Убеждал, доказывал,настаивал — и в конце концов убедил.

Свердловская войнадевяносто первого помогла — когда вокруг твоего фигуранта ложатся десятками,когда друзья его детства, партнёры, знакомые один за другим отправляются накладбище, а он сам остаётся цел и невредим, да ещё и в Москву переезжает смиллионами в кармане, — тут даже самый нерасторопный начальник начинаетпонимать: это не везение, это система. Человек, умеющий выживать в такоймясорубке, умеет всё — и рано или поздно умения эти обернутся либо противгосударства, либо в его пользу, и лучше бы в пользу, потому что альтернативаникому не понравится.

И Петрова перевели — далимайора, дали комнату на Лубянке, дали троих молодых москвичей, сидевшихнапротив и глядевших на него с тем выражением, которое яснее любых словговорило: ну давай, расскажи про свои кассеты, мы послушаем, нам не трудно.

Лейтенант Грачёв —выпускник МГИМО, холёный, в импортном костюме, с вежливой скукой на лице, закоторой столичные мальчики прячут уверенность в собственном превосходстве.Капитан Хромов — старый опер из угрозыска, которого перевели в контору закакие-то заслуги или грехи, — глаза человека, который видел всё, ничему неудивлялся и ничему не верил. Старший лейтенант Николаев — самый молодой, самыйтихий, что-то записывал в блокнот с видом студента на лекции, которая никогдане пригодится.

Трое москвичей противодного уральца — расстановка сил, знакомая любому, кто работал вгосударственной машине.

— Кооператив, — говорилГрачёв, листая бумаги. — Производство аудиокассет. Формально всё чисто.

Формально всё чисто —здесь всегда всё формально чисто, до тех пор пока не копнёшь, а копать егоновым подчинённым не хотелось.

— Мы теперь попсойзанимаемся? — спросил Хромов, и в тоне было всё, что он думал о деле изСвердловска, о свердловском майоре и о кассетах, которые не стоили его времени.

И в этом был весь вопрос:зачем рисковать ради какой-то попсы, когда вокруг банки, нефть, металлы —настоящие дела, настоящие деньги, настоящие карьеры.

Петров встал и отошёл кокну, за грязным стеклом которого лежала Москва — серая, злая, придавленнаянебом цвета солдатской шинели. Люди спешили по площади, не поднимая глаз наздание, которое все боялись и все старались не замечать, — старый рефлекс, впитанныйпоколениями: не смотри на Лубянку, делай вид, что её не существует.

Штука в том, что человек,десять лет наблюдавший за другими, не замечал, что за ним самим ужеприсматривают трое подчинённых, прикидывая, сколько продержится новыйначальник, — а за ними, в свою очередь, присматривал кто-то третий, и так добесконечности, — на Лубянке наблюдение было не работой, а воздухом.

— Вы знаете, кто такойСерый? — спросил Петров, не оборачиваясь. — Биографию вы читали в папке. Нопапка — это буквы. А я видел, как этот человек прошёл через уральскуюмясорубку, не потеряв ни рубля, ни нерва. Все, кого он знал, — в земле. А он —в Москве. С артистами, собирающими «Олимпийский». С офисом на Якиманке.

Он обернулся:

— Это не везение,товарищи. Это система. И система эта стоит того, чтобы её изучить.

— А второй? — спросилГрачёв. — Положенцев?

Лицо Петрова дёрнулось —как у кошки, учуявшей чужой запах на своей территории. Положенцев был занозой вего схеме: администратор без прошлого, без корней, без свердловской почвы подногами, — появился рядом с фигурантами непонятно откуда и непонятно зачем, какпоявляются грибы на чужом пне. Петров не любил таких людей — просчитать ихневозможно, и в привычную схему они не лезут.

— Москвич. Прибился.Присосался. — Он закурил.

— По нашим данным, онсовладелец, — заметил Хромов. — Пятьдесят процентов.

Майор замер. Мелкаяфигура с половиной бизнеса — это меняло картину. Может, он недооценилПоложенцева, а недооценивать людей в его профессии — ошибка, которую совершаютодин раз.

— Наблюдение, фиксацияконтактов — пока только смотрим. Грачёв — объект на Якиманке: график, номерамашин, лица. Хромов — телефоны. Николаев — архивы: всё по свердловским запоследние пять лет.

Грачёв провёл ладонью погалстуку — жест хозяина, которому здесь все должны и все это помнят.

— Товарищ майор, в какомформате отчётность? У нас новые стандарты с января…

— В любом формате. Хотьна салфетке. Мне нужны факты, а не бланки.

Хромов хмыкнул — себе поднос, но Петров услышал и запомнил: здесь запоминали всё — профессиональнаядеформация, неизлечимая.

— Сроки? — спросилНиколаев, и это был первый его вопрос за весь разговор. Может, не безнадёжный.

— Неделя. Через неделю —первый доклад. С фотографиями.

Грачёв открыл рот — изакрыл. Неделя на установочные мероприятия, без подготовки, без согласования стехотделом. Майор видел эту мысль на его лице и ничего не сказал — скептиковубеждают результатом.

Они вышли — все трое,гуськом, в порядке убывания скепсиса, — и дверь закрылась с мягким казённымщелчком.

Петров остался один вкомнате, где три шага в одну сторону и четыре в другую, где линолеум вытертсотнями подошв до цвета больничной тоски, а на подоконнике засох кактуспредыдущего жильца — выбросить рука не поднималась: здесь даже кактусы имеливыслугу лет.

Вышел в коридор — размятьноги, осмотреться. Длинный, с высокими потолками, освещённый люминесцентнымилампами, — лица под ними приобретали мертвецкий оттенок, превращая живых людейв персонажей фильма ужасов, снятого на государственные деньги. Двери одинаковые— номера, таблички, за каждой чья-то судьба в папке с тесёмками. На стене —портрет Дзержинского, оставшийся с прежних времён: памятник на площади снесли,а портреты внутри не тронули, словно снаружи и внутри существовали разныестраны с разными правилами.

В столовой на второмэтаже пахло щами и столетием. Алюминиевые подносы, стаканы с мутными гранями,салфетки в железных подставках — всё, как в любой советской столовой, с тойразницей, что люди за столами знали друг о друге больше, чем хотели бы знать. Петроввзял щи — горячие, наваристые, честные, единственное на всей Лубянке, что невызывало подозрений, — и сел в углу. Два полковника за соседним столомобсуждали дачные участки с оглядкой, словно шесть соток были государственнойтайной. Женщина из шифровального отдела читала «Cosmopolitan» — глянцевые страницы нелепо блестели вмертвенном свете, и новый мир, ворвавшийся даже сюда, за эти стены, выгляделрастерянно, как иностранец на допросе.

Вернувшись, достал изящика бутылку пятизвёздочного — привёз с собой, последний привет от прежнейжизни. Плеснул в стакан — коньяк был хороший, подарок от свердловских коллег задавнюю услугу, — услугу в рапорт не запишешь, зато помнится крепче ордена, —выпил, не закусывая, чувствуя, как тепло разливается по телу и размывает Москвудо терпимого.

За окном темнело, ноЛубянка не спала — за сотнями дверей горел свет, работали люди, знавшие остране больше, чем страна знала о себе, и машина, перетиравшая людей семьдесятлет, давно работала вхолостую — крутилась, но уже не знала зачем: инерциястрашнее любого приказа, приказ можно отменить, а инерцию — нет.

Одна звезда уже грелаплечо — майорская, и принесли её эти свердловские, сами того не зная: Серый сосвоими покойниками, со своими миллионами, со своей нечеловеческой живучестью, иэтот непросчитанный Положенцев с непонятными пятьюдесятью процентами. Принесути вторую — если, конечно, москвичи не правы, если это не просто кассеты спопсой, если он не ошибся, — но он не ошибался, не в этом деле, не после десятилет наблюдения, тысяч страниц рапортов и бессонных ночей над чужимибиографиями, — он знал этих людей лучше, чем они знали себя, и это знаниестоило и погоны, и комнату на третьем этаже, и всё, что ещё впереди. По крайнеймере, ему очень хотелось в это верить — сидя в чужой комнате, в чужом городе, сгранёным стаканом коньяка и папкой «Серебряный диск», в здании, где кактусыпереживали хозяев, а надежды — нет.

Глава 7. Песчинка

или Почему Дедушка не верит в музыку

В каждом большом городеесть человек, к которому не записываются на приём — к нему просят допустить, ислово «просят» здесь ключевое: просить умели все, а допускать — единицы, и отэтих единиц зависело больше, чем от президента, парламента и всего правительствавместе взятых, — от правительства в те годы не зависело вообще ничего, включаякурс доллара, так что сравнение кривое. Дедушка был из тех, к кому приезжают, ане приходят, у кого ждут в коридоре по три часа и благодарят за отказ, —авторитет, переживший армии, государства и тех, кто эти государства строил,потому что государства держатся на бумаге, а авторитет — на памяти, котораядлиннее любой конституции.

К Дедушке Сергей ехал наКотельническую набережную — через всю Москву, по Садовому, мимо Курского, где вподземном переходе торговали всем, от презервативов до иконок, и где новаяРоссия выглядела не так, как по телевизору, а так, как на самом деле: грязныесугробы, лужи поверх льда, рекламные щиты, обещавшие новую жизнь тем, кому истарую было не прожить. Февральская Москва за лобовым стеклом «восьмёрки» —город, который всегда врёт, но зимой врёт неубедительно — ни одна витрина нескроет чёрного снега. Дворники скребли лобовое, и в паузах между взмахамимелькала сталинская высотка на том берегу — освещённая прожекторами, надменная,из тех зданий, что строились на века, а простояли на полвека: века в этойстране считаются иначе, чем в учебниках.

За высоткой, в глубинедвора, куда не доставал свет фонарей и куда таксисты не заворачивали безкрайней нужды, стояло двухэтажное здание — старое, дореволюционное, с толстымистенами и чугунной оградой, которую не красили, кажется, со времён НЭПа, а может,и с царских времён, — здания в России не реставрируют, а терпят, как терпятхроническую болезнь, пока не развалится или пока кому-нибудь не понадобитсяземля под ним. Когда-то здесь была контора по учёту чего-то казённого, потомсклад, потом — ничьё, а в России ничейное долго не пустует: Дедушка занял еготихо, без документов, без вывески, без объяснений, — она была не нужна — те,кому положено знать, знали, а те, кому не положено, и подавно, из страха,который действовал надёжнее любой таблички.

Двор перед зданием былзабит машинами, и по ним считывалась иерархия вернее, чем по любым визиткам:чёрные «мерседесы» последних годов у самого крыльца — хозяева жизни, которымположено стоять ближе к телу; видавшие виды «жигулёнки» на отшибе, у забора —те, кто приехал просить, а просители в России паркуются поодаль: скромность —единственный пропуск, который не покупается за деньги.

На крыльце курили двое —не бойцы, а привратники, и от их кивка зависело больше, чем от решения любогосуда. Один — в кожанке не по размеру, купленной не для красоты, а для тепла, собветренным лицом водителя-дальнобойщика; второй — моложе, спокойнее, с папиросойв углу рта и повадкой человека, привыкшего не торопиться. К телу допускали невсех, а только тех, кого ждали, — остальные могли стоять на морозе хоть до утра— в этом доме время мерилось не часами, а словами, которые произносилисьнаверху.

Сергея узнали — старшийчуть качнул подбородком, младший посторонился, и дверь открылась беззвучно —петли здесь смазывали исправно: Дедушка не терпел скрипов, не терпел шума, нетерпел ничего, что выдаёт присутствие, — и дом знал повадки хозяина так, какзнает их старая собака, — не из любви, а из привычки, которая крепче любви.

Внутри пахло старымдеревом, табаком и чем-то таким, что бывает только в учреждениях, пережившихнесколько эпох, — не запах даже, а осадок времени, впитавшийся в штукатурку ине выводимый никакой побелкой. В длинном коридоре первого этажа, с высокими потолкамии облупившейся лепниной, от которой сыпалась белая крошка на плечи сидящим, —ждали просители.

Кавказец в дорогом пальто— верблюжьем, с бархатным воротником, — южный акцент, северные деньги, — тиховтолковывал что-то двоим спутникам, и по его рукам было видно, что объясняетдавно, но те не понимают, а уточнить боятся — задавать вопросы в таких местахне принято. Мужик в мятом костюме сидел с портфелем из кожзаменителя на коленяхи смотрел в пол обречённо — так смотрят те, кто пришёл за помощью и заведомознает, что помощи не будет, — но идти больше некуда, государство развелоруками, суд развёл, а здесь хотя бы дадут договорить — Дедушка выслушивал всех,и в этом была его сила: судьи слушают по обязанности, а он — по призванию.Парень в спортивном «Адидасе» — настоящем, в отличие от лужниковского, азначит, при деньгах, но при деньгах небольших, — нервно вскакивал, садился,снова вскакивал, не зная, куда деть руки и энергию: к Дедушке приходят нетребовать, а просить, но этому парню ещё предстояло это усвоить, а усваивалосьздесь быстро — коридор учил терпению не хуже зоны, только без нар и без баланды.

Сергей прошёл мимо — незадерживаясь, не кивнув никому — раскланиваться в таких коридорах не принято:каждый здесь сам по себе, каждый со своей бедой, и чужие беды никого неинтересуют, как не интересуют попутчиков в поезде, — едут в одном вагоне, нокаждый в свою сторону. Его провели на второй этаж, по деревянной лестнице сперилами, отполированными тысячами рук до маслянистого блеска, — в комнату снизким потолком, тяжёлыми шторами и тишиной, от которой закладывало уши.

Дедушка сидел в кресле —том самом, резного дерева, из купеческого особняка, привезённом из Свердловскавместе с привычками, вместе с укладом, вместе со всей прежней жизнью, — кресло— всё, что он забрал при переезде, — остальное — люди, связи, территория —приехало само, по инерции власти, которая не знает расстояний. Перед ним столикс электрическим самоваром, чай грузинский, заваренный крепко, до черноты. Нибутылки, ни пепельницы — не пил и не курил, никогда, ни на зоне, ни на воле, ив этой аскезе была не добродетель, а расчёт: тот, кто не пьёт, видит тех, ктопьёт, насквозь, а тот, кто не курит, чувствует запах чужого дыма раньше, чемувидит огонь.

Пятьдесят четыре года, новыглядел старше — зона забирает молодость авансом и не возвращает сдачу, аДедушка сидел по лагерям столько, что хватило бы на три биографии, причём всетри были бы невесёлые. Лицо неподвижное, веки прикрыты, и если бы не рука, котораямедленно поднимала стакан к губам, можно было подумать, что он спит, — но те,кто знал его давно, знали и другое: именно в такие минуты, когда казалось, чтостарик дремлет, он думал яснее всего, и мысли эти потом становились чьими-тосудьбами.

— Садись, Серёжа. Чаюсебе налей.

Голос негромкий, схрипотцой, подаренной не табаком — годами и лагерями, теми лагерями, где голослибо садится навсегда, либо звучит так, что его слышат без крика. Стакан вподстаканнике — старом, железнодорожном, с гравировкой «МПС», память овременах, когда поезда ходили по расписанию, а страна делала вид, что тоже, —уже стоял на столе. Сергей налил, сел напротив и стал ждать: Дедушкаразговаривал в собственном ритме, и ритм этот не подчинялся ни чужомунетерпению, ни московским часам, ни тому обстоятельству, что внизу в коридоремялись люди, каждый из которых считал своё дело самым срочным на свете.

Несколько минут молчали.За окном взвизгнули тормоза — кто-то подъехал, кто-то уехал, обычный московскийприбой, который Дедушка, похоже, не замечал, как не замечает океан рыбачьюлодку. Допил чай, поставил стакан точно на прежнее место — привычка человека,для которого каждый предмет стоит там, где стоит, не потому что так удобнее, апотому что порядок — это и есть власть, — и посмотрел на Сергея не в глаза, ачуть мимо, как смотрят люди, привыкшие видеть не собеседника, а то, что за ним.

— Рассказывай.

— Дедушка, мне бы людей.Серьёзных. На первое время, пока в Москве встанем крепко.

Потянулся к самовару,подлил кипятку — жест неторопливый, обстоятельный, — старики так заполняютпаузу, пока младшие ждут ответа: ответ готов, просто подаётся не сразу, какблюдо, которому нужно остыть. Где-то внизу скрипнула входная дверь, чей-тоголос произнёс что-то просительное, но здесь, наверху, слова снизу не долетали,как не долетают до вершины горы голоса из долины.