Шоу бизнес. Книга четвёртая

— Серёжа, ты всёусложняешь. Лиза просто…

— Просто знает, кто тутхозяин, — перебил Сергей. Не перебивал Валеру лет пять. — И я тоже теперь знаю.

Он развернулся и пошёл кдвери — тяжело, как ходят люди, решившие уйти навсегда. Латунная ручка холодилаладонь, как рукопожатие человека, которому ты больше не нужен.

— Куда ты? — Валерапривстал, и в голосе наконец прорезалась живая растерянность.

— На склад. Проверятьпоставки. Как ты и просил.

Дверь грохнула —по-уральски, от души, и хлопок этот был единственным честным звуком за всёутро. В шкафу тонко зазвенели бокалы. Елизавета в приёмной подняла голову,посмотрела, опустила — зафиксировала, как расходную статью: ещё один уход,людей много, контракт с Sony один.

Валера остался. Смотрелна дверь и не понимал чужой обиды — совершенно, искренне, как не понимаютязыка, которого не учили. Медленно сел, смахнул пылинку с манжеты, пододвинулостывающий кофе. Он верил, что произошла вздорная ссора из-за пустяка, — и в этойслепоте не было ни злобы, ни расчёта, одна только беда эпохи, подкидывавшейлюдям задачи, к которым их никто не готовил. Повернулся к окну. Внизу, наЯкиманке, мелькнули широкие плечи — к метро, не к такси; а в девяносто второмтакси ещё не означало успех, оно означало, что тебе есть куда ехать, — ноСергею уже было некуда.

Достал Marlboro — американские,из валютного. Закурил, хотя сам запретил. Правила — для тех, кто их соблюдает;для хозяев правил не существует, и это, пожалуй, первое правило, которое онисоблюдают неукоснительно.

В дверь постучали —вежливо, аккуратно, так стучат те, кто знает, когда можно войти.

— Войдите.

Елизавета вошла с тем жесобранным лицом, с каким входила всегда, — ни тени любопытства, ни намёка нато, что минуту назад в приёмной тряхнуло стены. Профессионализм высшей пробы —в девяносто втором он назывался проще: выживание.

— Уехал?

— Уехал.

Дым поплыл к итальянскимсветильникам, и в кабинете повисла тишина — та тишина, когда мебель цела,стёкла целы, а воздух другой, и дышать труднее. Валера молчал, глядя на огонёксигареты, и что-то тянуло под рёбрами — смутно, глухо, необъяснимо. Он не зналещё, что это болит, — а когда узнает — будет стоять над обломками и думать: какже так, ведь всё было на месте, всё работало, и трещина-то — вот она, вот онабыла, прямо под ногами, — но кто смотрит под ноги, когда бежит вперёд. Чашкастыла, дела не ждали.

— Кофе. И позвониХатчинсу — скажи, две недели.

Елизавета кивнула — идверь за ней закрылась тихо, послушно. За окном Москва-река тащила свою мутнуюводу, безразлично перемалывая всё, что в неё бросали, — пенопласт, бутылки,чьи-то планы, — и город вокруг неё жил, не замечая, что в одном из кабинетов наЯкиманке только что дала первую трещину империя, которую ещё предстоялопостроить.

Глава 3. Чёрный блокнот

или Как выжить в цирке, где все клоуны вооружены

В каждой конторе естьчеловек, который знает больше хозяина. Не потому что умнее — потому чтослушает, когда другие говорят, и записывает, когда другие забывают. В«Серебряном диске» этим человеком была двадцатичетырёхлетняя девочка изСаратова, которая варила кофе, подшивала накладные и держала в голове столькочужих секретов, что хватило бы на три уголовных дела и одну докторскуюдиссертацию.

Приёмная на Якиманке жилапо законам фронтовой полосы: три телефона трезвонили наперебой, факс выплёвывалбесконечную ленту термобумаги — телефону можно соврать, а факсу нет, тамбумажка, подпись, печать. Матричный принтер трещал на весь этаж — зато свой, ненадо бегать в машбюро и унижаться перед машинистками. Воздух пах термобумагой,табачным дымом и горячим тонером — запах девяносто второго, его ни с чем неспутаешь.

Левой рукой Елизаветаприжимала трубку к уху, правой подписывала накладную — навык, которому не учатни в каких институтах и который приходит сам, вместе с первой сединой ипониманием того, что люди врут.

— «Серебряный диск»,добрый день… Валерий Иванович на совещании… Нет, соединить не могу… Номер исуть вопроса.

Бросила трубку, схватилавторую — в этом офисе телефоны не клали, их бросали, как гранаты, и подбиралиновые, как патроны, а паузы между звонками хватало ровно на одну затяжку.

— Да, Андрей Николаевич…Тридцать коробок «Кар-Мэн» в Воронеж, двадцать «Технологии» в Ижевск. Счетачерез пятнадцать минут.

«Кар-Мэн» в Воронеж,«Технология» в Ижевск — география поставок рисовала карту страны точнее любогоатласа, и по этой карте выходило, что Россия слушает музыку везде, кромеМосквы, где музыку не слушают, а продают. Третий звонок — прижала плечом, оберуки заняты, сигарета дымилась в пепельнице, четвёртая за утро, и утро ещё некончилось.

— «Серебряный диск»…Алиночка, привет! Как Казань?.. Аншлаг? Молодец… Что? Музыканты подрались сместными?.. Ясно, разберёмся, — положила трубку, затянулась, выдохнула впотолок. Собственно, это и была её работа: разбираться. Каждый день, безвыходных и перерывов, в чужих скандалах, чужих долгах и чужих амбициях. Вшоу-бизнесе утро растяжимо, как совесть продюсера, а вечер наступает, толькокогда последний артист перестаёт звонить — то есть никогда.

Дверь открылась — безстука, но робко. Так входят те, кто ещё не понял, можно ему сюда или нельзя.

Курьер. Костик, двадцатьдва года, третья неделя на работе, если не считать разгрузки вагонов наКазанском. Костюм с Черкизовского рынка сидел на нём как на вешалке, забытой впримерочной, — серый, мешковатый, с пуговицами, которые уже расходились от неравнойборьбы с владельцем. Кроссовки белые, с надписью «Abibas» — на настоящий «Adidas» денег не хватило, а на поддельный хватило сизбытком. И одеколон «Тройной» — рубль двадцать за флакон, и даже тараканы вофисной кухне от него переселялись на другой этаж.

Таких Костиков в каждоммосковском офисе было по три штуки. Менялись безостановочно — один уходил,другой приходил, и все пахли одинаково, и все смотрели на Елизавету одинаково,и всех ждала одинаковая судьба.

— Елизавета Владимировна,документы на отправку готовы?

— На столике. Квитанции втрёх экземплярах.

Костик взял папку, но неушёл — стоял, переминался с ноги на ногу, как школьник перед учительницей.Елизавета это чувствовала спиной, знала, чем закончится, — и всё равно каждыйраз удивлялась тому, как безошибочно мужское самомнение опережает мужской здравыйсмысл.

— Чего стоишь?

— Елизавета Владимировна…— он набрал воздуха — много, про запас, словно собирался нырнуть и невынырнуть. — А вы сегодня вечером свободны?

Она медленно повернулась.Посмотрела на него — снизу вверх, от «Абибаса» до макушки. Взгляд задержался начасах — «Полёт», ещё отцовские, единственная приличная вещь на всём человеке.Потом вернулся к ногам, потому что обувь говорила правду, а часы — только отом, каким был отец.

— Свободна ли я, —повторила она, и в тоне не было ни злости, ни насмешки — только усталостьчеловека, который слишком много раз отвечал на этот вопрос. — Костик, ты фильм«Красотка» смотрел?

— С Джулией Робертс? — Оноживился, решив, что разговор пошёл в правильном направлении. — Ну да, клёвыйфильм. Про любовь.

— Помнишь, сколько РичардГир заплатил?

— Чего заплатил?

— Три тысячи долларов занеделю. — Она стряхнула сигарету в вазочку — подарок от артиста, который думал,что хрусталь поможет ему получить контракт; не помог. — Я получаю две тысячи вмесяц. В долларах, Костик. Как говорил Остап Бендер: «Вы хотите поговорить очём-то серьёзном или так, пошутить пришли?» Посчитай разницу и подумай, что тыможешь мне предложить, кроме «Тройного» и «Абибаса».

Костик моргнул — раз,другой, третий. В глазах его что-то мелькнуло и погасло, не сумев оформиться вмысль, — ни Черкизовский рынок, ни Казанский вокзал не продавали того, чего емуне хватало.

— Я не понял…

— Я тоже, — Елизаветаповернулась к факсу, который как раз дополз до конца очередной ленты. —Свободен.

Он вышел тихо — понялнаконец, что ему здесь не место. Дверь закрылась.

Жестоко? Наверное. Но вдевяносто втором нежность стоила дороже, чем «Абибас», а Елизавета не моглапозволить себе роскошь жалеть каждого, кто путал вежливость с приглашением.Жизнь выставила прейскурант, и цены были не в её пользу.

Из ящика стола досталаблокнот — чёрный, кожаный, с золотым тиснением «Ежедневник 1992». Елизаветаоткрывала его трижды в день, как верующий открывает молитвенник, — толькомолитвы здесь были другие: встречи, звонки, долги, должники, враги, союзники, иотдельной строкой — списки увольнений. Тот же аккуратный почерк, которым онакогда-то конспектировала Цветаеву на семинаре у Орлова, — только Цветаева с техпор осталась на полке, а почерк пошёл по другому ведомству.

Напротив фамилии «КостинК.» она поставила минус и дописала: «Заменить. Если нормальные ещё водятся вэтом городе».

Блокнот вернулся в ящик.Пятая сигарета за утро — рекорд; обычно пятая была после обеда, но сегодня обедпридётся пропустить. Артисты в Казани подрались, контракт с Sony горит синим пламенем,а один из двух хозяев ходит по офису как грозовая туча и смотрит на всех так,будто ищет, в кого ударить молнией.

Два хозяина делили властьнаверху — шумно, с обидами, с хлопаньем дверей. А здесь, внизу, в приёмной,власть давно принадлежала ей. Не та власть, что на визитках и в учредительныхдокументах, — а настоящая, будничная, незаметная: кому дозвониться, кого пустить,кого задержать в коридоре, чей звонок переключить, а чей потерять. Мелочи — ноиз таких мелочей здесь всё и держалось, а когда перестанет держаться, виноватыхбудут искать наверху, хотя смотреть надо было сюда, в приёмную.

Телефон зазвонил снова.Трубка — левой рукой, правая потянулась к блокноту.

— «Серебряный диск»,добрый день…

Трубка — левой рукой,блокнот — правой, сигарета — в зубах. Двадцать четыре года, красный диплом,семинар Орлова, Цветаева на полке — и вот сидит, разруливает чужие драки вчужих городах и ставит минусы напротив фамилий, как ставят оценки в школе, гдеона — и учитель, и завуч, и уборщица. Пока — уборщица. Но это пока.

Глава 4. Двадцать три точки

или Человек, который любит цифры больше людей

Некоторые люди рождаютсястариками — с калькулятором в кармане, с убеждением, что мир есть бухгалтерскаякнига, где каждая строчка обязана сходиться. Такие люди в России либостановятся миллионерами, либо сходят с ума — третьего не дано, потому что странане терпит порядка в чужих головах и сделает всё, чтобы от него избавиться.

Склад «Серебряного диска»располагался в подвале за Горбушкой — той самой Горбушкой, где по выходнымсобиралась вся меломанская Москва, где продавали всё, от битловских бутлегов допорнографии на VHS, где деньги меняли хозяев быстрее, чем кассеты меняли обложки, и гдекаждый второй покупатель был либо ментом в штатском, либо бандитом в куртке,причём отличить одного от другого не смогли бы даже они сами.

От офиса на Якиманке доэтого подземелья — полчаса на машине и целая вечность по статусу. Там — паркет,фарфор, секретарша с окладом в долларах. Здесь — бетон, плесень и сырость, откоторой кассеты отмокали, а люди черствели. Стены метровой толщины строили приХрущёве, когда боялись американских бомб больше собственного начальства, — атеперь в бывшем бомбоубежище хранилось единственное, что ещё имело ценность:товар. Кассеты с музыкой, за которую народ готов был платить последние деньги,— без хлеба прожить можно, а без песен нельзя, душа не выдержит, сопьётсяокончательно.

Ряды металлическихстеллажей уходили в полумрак — улицы города, населённого не людьми, аупаковками. «Ласковый май», «Мираж», «Комбинация», Алина Лапина — вся новаярусская эстрада, рассортированная по артикулам, оценённая до копейки, готовая котправке в регионы. В Воронеж — тридцать коробок. В Ижевск — двадцать. В Казань— сорок, там Алина только что отработала концерт и спрос подскочил — законрынка, который Андрей Николаевич знал лучше, чем собственное отчество.

Посреди этого царства —худощавая сутулая фигура с амбарной книгой в руках, в вязаном жилете цветанесвежей овсянки, в белой рубашке с пожелтевшим воротничком. Двадцать два года,а выглядел на сорок — жизнь взяла аванс за будущие страдания. Москвич, начиналсветовиком в «Технологии» — таскал прожекторы, крутил фильтры, следил, чтобыРоман Рябцев выглядел на сцене полубогом, а не парнем из Подмосковья. Работулюбил не за творчество, а за порядок: прожектор на месте, кабель подписан,лампа учтена. Когда «Технология» начала работать с «Серебряным диском», Валеразаметил парня, который считал быстрее калькулятора и помнил каждую накладную, —забрал к себе, сначала продавцом на точку у Горбушки, потом на склад: талантынужно использовать там, где они приносят прибыль, а не там, где они приносятудовольствие.

— Артикул 00347… тридцатьдве упаковки… помножить на двенадцать… — бормотал Андрей, и заикание, мучившееего с детства, отступало перед священным языком цифр, — священник у алтаря, иголос звучал молитвой: для Андрея числа и были молитвой, религией, которая необманывала.

* * *

У дальних полок работалидвое грузчиков — невидимые, пока на смене, незаменимые, пока не уволят, частьинтерьера, как ящики и лампы дневного света.

Василий — здоровенный,косая сажень в плечах, руки, в которых коробка с кассетами казалась спичечнымкоробком. Бывший слесарь с «Красного пролетария», уволенный, когда завод встал,— с тех пор перебивался случайными заработками: грузчик, вышибала, снова грузчик,карьера по нисходящей, которая давно стала нормой для всех, кого выбросило сзакрывшихся заводов. На шее — алюминиевый крестик, на пальце — наколка «Вася»,сам набил в армии от тоски и с тех пор жалел: имя собственное на собственномтеле — расписаться в том, что ничего другого о тебе и сказать нечего.

Петрович — жилистый,молчаливый, с лицом, на котором жизнь оставила свои автографы. Пять лет заграбёж, три за хулиганство, ещё два — за то, что сказал судье правду, а думатьвслух — статья. Вышел в восемьдесят девятом, в перестройку, когда двери тюрем открылисьи на волю хлынули те, кого раньше держали за решёткой, и те, кого раньшедержали за людей, — и все перемешались так, что отличить зэка от депутата можнобыло только по качеству костюма.

Они работали молча,переглядываясь, когда андреевское бормотание становилось громче обычного. Междуними давно сложился язык жестов — указательный палец у виска означал «опятьпонесло», ладонь горизонтально у горла — «ещё полчаса не меньше», два пальца буквойV — «держись,брат, зарплата через неделю». Им повезло с начальником: не орёт, не бьёт,платит в срок и в долларах. Но есть одна беда, один крест, который приходитсянести за эти деньги, — Андрей Николаевич любил разговаривать. Слова были еговалютой, копил всю жизнь и тратил щедро, не считаясь с курсом.

— В-вася! — позвалАндрей. — П-подойди на минуту.

Глаза Петровича заполками закатились медленно и театрально. Василий на ходу изобразил повешенного— высунутый язык, обвисшая голова. Петрович в ответ показал воображаемуюкупюру: сто пятьдесят баксов, терпи.

— Иду, Андрей Николаич.

— С-смотри сюда. —Карандаш ткнулся в страницу амбарной книги, словно открывал тайну мироздания. —Артикул 304, «Ласковый май», альбом «Белые розы». З-знаешь, сколько мы на нёмзаработали за январь?

— Не знаю, АндрейНиколаич.

— А д-должен! — ГлазаАндрея вспыхнули — так оживляется проповедник перед паствой, так актёррасцветает перед публикой. — Себестоимость кассеты — два рубля четырнадцатькопеек. Материал, запись, упаковка, накладные расходы — всё учтено, до копейки.Продаём оптовикам за четыре пятьдесят. Прибыль с единицы — два тридцать шесть.Январские продажи — две тысячи сто пятнадцать штук…

Он достал из кармана Casio — потёртый до такойстепени, что цифры на кнопках стёрлись, но пальцы знали дорогу сами, — изащёлкал с виртуозностью, от которой хотелось плакать или аплодировать.

Петрович демонстративноуронил коробку — нарочно, чтобы было оправдание отвернуться и не видеть лицоВасилия, который стоял перед Андреем с выражением человека, попавшего в капкан.

— Четыре тысячи девятьсотдевяносто один рубль сорок копеек! — объявил Андрей торжественно. — Это т-твоязарплата за полгода, Вася! И это только один артикул. Один! А у нас их стосорок семь. Представляешь масштаб?

За рядами коробокПетрович повернулся спиной и беззвучно заржал — плечи тряслись, но ни звука:зона выдрессировала держать рот на замке, и навык этот пригодился в мирнойжизни больше любого диплома.

Перед глазами Василияплыло: дома жена варит борщ из того, что удалось достать. Пиво в ларьке у метро— три рубля, холодное, запотевшее, ждёт его. Петрович давится от смеха,сволочь, а ему, Василию, стоять тут и кивать — потому что сто пятьдесятдолларов, потому что жена, потому что жить на что-то надо.

— П-понимаешь, Вася, —Андрей перешёл на шёпот, интимный, доверительный, делясь не отчётностью, асокровенным, — люди думают, что деньги — это бумажки. Зелёные, с портретамипрезидентов, которых никто не помнит. Линкольн там, Франклин… Но это неправда.Деньги — это чистая математика. А математика не врёт. Люди врут. Женщины врут.Государство врало семьдесят лет и развалилось. А корень из четырёх — всегдадва. Был два при царе, был при Сталине, остался при Ельцине. Останется, когданас всех уже не будет.

— Это да, — выдавилВасилий, и больше сказать было нечего.

Петрович в дальнем углурасставлял кассеты так медленно, что хотелось заплакать. Одна кассета — пауза.Вторая — вздох. Третья — взгляд на часы.

— Вот ты сегодня сколькораз курить выходил? — спросил вдруг Андрей, и тон переключился мгновенно — невосторженный, а бухгалтерский, не мечтательный, а бритвенный.

Василий напрягся — голосначальника заледенел, переход от философии к ревизии произошёл так быстро, чтои в коленях похолодело.

— Ну… пару раз, может…

— Т-три. — Андрей поднялтри пальца, тонкие, бледные. — Я считал. Три раза по пятнадцать минут — сорокпять минут. При твоей ставке — три рубля семь копеек потерь для компании. Трирубля! На эти деньги можно купить пачку «Примы» или половину буханки хлеба…

Он снова защёлкалкалькулятором, и Василий почувствовал, как по спине пробежал холодок — не отподвальной сырости, а от понимания: этот тихий человек в овсяном жилете видитвсё, помнит всё и каждый вздох оценивает в рублях и копейках.

— Если все грузчики… авас четверо в смену… получается сорок шесть рублей двадцать копеек в день!Тысяча триста восемьдесят шесть в месяц! Шестнадцать тысяч в год! — Цифрыпроизносились с тем восторгом, с каким другие люди произносят признания влюбви. — Это «Жигули», Вася! Целые «Жигули» улетают дымом! Буквально в трубу!

— Понял, Андрей Николаич.Буду меньше курить.

— Н-не меньше. — Головакачнулась с терпением учителя, объясняющего очевидное. — Надо не курить вообще.Курение — это п-плохая инвестиция. Отрицательная доходность при стопроцентномриске. Любой экономист скажет: глупость. Чистая, незамутнённая глупость.

Петрович достал пачку«Примы», неспешно вытряхнул сигарету, чиркнул спичкой — за полками не видно,зато Василий видел, и это было хоть утешением. Солидарность грузчиков,негромкий бунт пролетариата, маленькое восстание без знамён и манифестов.

Всякий мелкий начальниксчитает чужие сигареты, а свои — нет. Считает чужие опоздания, а своих незамечает. Считает чужие копейки, а своим тысячам счёта не ведёт. Это нежадность, это вера: когда веришь в цифры, хочется, чтобы и паства верила, — апаства хочет курить, и подобные противоречия таблицей умножения не решаются.

Где-то в глубине складаПетрович закашлялся — подозрительно, надрывно, так кашляют, когда давятсясмехом и пытаются это скрыть. А на лице Василия медленно проступало товыражение покорности, усталости и лёгкого недоумения, которое бывает у собак,заставленных выполнять трюки: зачем, почему, за что.

— Л-ладно. Иди работай.Но запомни: цифры — это всё. Остальное — шум.

Василий рванул в проходмежду рядами — почти бегом, пока начальник не передумал, пока не вспомнил ещёчто-нибудь про амортизацию или налог на добавленную стоимость.

— Ну? — тихо спросилПетрович, стряхивая пепел в пустую коробку из-под «Миража».

— «Жигули».

— Опять?

— Опять. И ещё проФранклина. И про партию. И про то, что математика не врёт.

Петрович затянулся,уставился на огонёк — задумчиво, философски, с тем глубоким спокойствием,которое дают несколько лет в местах, где думать было единственным дозволеннымзанятием, а за остальные давали новый срок.

— Знаешь, Вася, я на зоневсяких видал. Воров, убийц, насильников, стукачей. Но таких — не видал. Этоновая порода. Раньше таких в дурку сдавали. А теперь они начальники.

— И платят хорошо.

— В том-то и беда. Платятхорошо — значит, терпеть придётся. А терпеть — это я умею. Этому на зоне учат.Первый предмет в программе.

Они продолжили работумолча, слаженно — слова закончились, а деньги стоили слишком дорого, чтобы ихтерять. Тут они были согласны с Андреем, хотя никогда бы ему в этом непризнались.

* * *

На Якиманке, вначальственных кабинетах, у Андрея слушателей не было. Там все были заняты —важными делами, важными разговорами, важными людьми. Елизавета глядела сквозьнего — секретарша с окладом вдвое больше, и этого хватало, чтобы не замечать.Валера кивал, не слушая, — хозяин, которому нет дела до строчек в ведомости, занего считают другие. Сергей на склад не спускался вовсе — то ли брезговал, толи просто забыл, что склад существует.

Зря.

Человек, который считаетвсё, считает и обиды — заносит их в ту же книгу, не карандашом, так памятью.Непринесённая чашка, взгляд сквозь, небрежное «свободен» — всё учтено, подшито,пронумеровано. Придёт день — и он предъявит счёт со всеми процентами, двадцатьтри знака после запятой.

А здесь, внизу, хозяин —он. Маленький хозяин маленького мира, населённого кассетами и грузчиками, — новсё-таки хозяин, и подданные должны слушать: внимательно, почтительно, суважением во взгляде, пусть даже фальшивым. Пусть даже они закатывают глаза, когдаон отворачивается. Пусть даже вся эта власть — иллюзия, картон, декорация, —все декорации рано или поздно становятся реальностью, а кассеты нужнопересчитать к вечеру.

Амбарная книга раскрыласьснова, и мир вокруг послушно сузился до языка цифр — того, что никогда неподводил. Ладонь прошлась по корешкам коробок — двенадцать кассет в каждой,сорок пять минут музыки на каждой, копейки прибыли с каждой, складывающиеся в рубли,рубли — в тысячи, тысячи — в то, ради чего всё затевалось. В его мире всё имелоцену, вес и артикул — а то, что не имело, не существовало — ни эмоции, ниобиды, ни надежды в ведомость не влезали. Где-то наверху кипели страсти,рвались партнёрства, люди ненавидели друг друга и называли это бизнесом, — аздесь, в подвале, под метром бетона, царил порядок, абсолютный и совершенный всвоей бесчеловечности.

Карандаш скрипел побумаге — ровно, мерно, как перо писаря, выносящего приговор. На новой страницеаккуратным почерком легли цифры: «3.02.92. Приход: арт. 304 — 215 уп.» Лампыдневного света гудели под потолком — две из пяти перегорели, но менять их никтоне торопился: экономия. Где-то капала вода — три капли в минуту, стовосемьдесят в час, четыре тысячи триста двадцать в сутки. Андрей знал это точно— считал.

Считал всегда. Всёостальное в жизни получалось кое-как, но считать — считать он умел, и это ещёимело смысл в мире, где смысл потерялся, где верность стала диагнозом, апредательство — нормой. Да и цифры предают — когда их начинают считать противтебя. Об этом он узнает позже. Здесь все узнают позже.

Глава 5. Курский вокзал

или Как кружат над чужим успехом

В любом деле есть тот,кто строит, и тот, кто ждёт, пока построят, чтобы отнять. Первому нужен талант,второму — терпение. Россия всегда награждала второго щедрее, потому чтотерпение здесь ценится дороже таланта, а умение ждать — дороже умения делать.

Кабинет ВладимираМальцева располагался в старом административном здании на площади Курскоговокзала — там, где при Сталине сидели железнодорожные начальники, а теперьселились те, кто эти самые дороги приватизировал. Из окон открывался вид напривокзальный муравейник — таксисты, чемоданы, ларьки с шаурмой, вечная толчеятех, кто приезжает и уезжает, ищет и теряет. Вид напоминал, что всё держится напотоках, а кто контролирует потоки — контролирует всё.