Шоу бизнес. Книга четвёртая

Внизу, на Якиманке,мелькнула жёлтая «пятёрка» с треснутой фарой — частник, увозивший Елизавету к«Метелице», к уральским столам и уральской водке, к стокилограммовому медведю,которого предстояло разбудить, поднять и привести. Фары свернули за угол, и сталосовсем темно — только фонарь качался на ветру, бросая на снег тень, похожую намаятник.

Валера стоял у окна идумал о том, что из троих, составлявших эту компанию, он — самый образованный,самый воспитанный и самый беспомощный; что Сергей решает кулаком то, что Валеране может решить головой, а Елизавета делает руками то, до чего у обоих недоходят руки; и что если убрать этих двоих — от него останется пиджак,журфаковский диплом и умение говорить красиво о вещах, которые требуют не слов,а действий. Фонарь качался, тень ходила по снегу, как маятник, — и считала,считала, считала, — а Валера стоял и смотрел, и не знал ещё, что открытие это,мучительное, ночное, при свете чужого фонаря, — не последнее, и даже не самоебольное, потому что те, кто понимают свою слабость, обычно крепнут, а те, ктокрепнут, обычно ломаются, — и вот этой бухгалтерии ему пока никто не объяснил.

Глава 14. Две куртки

или Утро, которого не должно было быть

Такое утро приходит посленочи, о которой лучше не вспоминать, — приходит тяжело, медленно, с головнойболью и провалами в памяти, с вопросами, на которые не хочется знать ответы, ис ощущением, что вчера произошло что-то непоправимое, но что именно — поканеясно, и, может быть, лучше бы так и осталось.

Квартира Сергея уТриумфальной арки встретила это утро в состоянии разгрома: его куртка — наспинке стула, её дублёнка — на кресле, её сапоги у порога — сброшенные,опрокинутые, так снимают в спешке, не глядя, не думая; пустые бутылки на столе— водка, коньяк — печальным памятником тому, что было, а в пепельнице окурки спомадой и без, и смятая подушка на полу, и в воздухе — табачный дым, перегар идухи, пахнувшие так, как пахнет чужое утро после ночи, проведённой не дома.

Сергей проснулся надиване, запутавшись в пледе — в трусах, с головой, в которой кто-то методичнобил молотком по наковальне, с сухостью во рту и обрывками в памяти: кускимозаики, не желавшие складываться в картину, осколки вечера, разбросанные посознанию, как вещи — по квартире. На журнальном столике стоял стакан с мутнойжидкостью — рассол; выпил залпом, встал, цепляясь за стену, и побрёл на запахблинов, доносившийся с кухни.

В дверном проёме замер, изамер надолго, — секунд на пять, на десять, на целую жизнь.

У плиты стояла Елизавета— в его рубашке, голубой, в полоску, той самой, что берёг для важных встреч;рукава закатаны до локтей, полы до колен, под тканью — ничего, и это былоочевидно по силуэту, по тому, как двигалась — свободно, по-хозяйски, как ведутсебя женщины, чувствующие себя на своём месте. На ногах — его тапочки, волосы внебрежном хвосте, лицо без косметики — моложе, мягче, почти девчоночье; и былов этой картине столько домашнего тепла, столько утренней правды, что у любогонормального человека сердце бы дрогнуло, — но Сергей не был любым, он былуральцем с похмелья, а на Урале с похмелья дрожат не сердцем, а руками.

— Доброе утро, Одиссей, —она обернулась, улыбнулась, и улыбка была тёплой, настоящей, без единого граммафальши. — Вернулся из странствий? Садись — Пенелопа приготовила завтрак: блиныс мёдом, кофе, аспирин. Классика: мёд, кофеин, фармакология. Полный наборреанимации после кораблекрушения.

Он потёр виски, щурясь насвет, глядя на эту картину домашнего уюта посреди разгромленной берлоги ипытаясь вспомнить: что было, как она здесь оказалась и почему всё выглядит так,словно так и должно быть, — хотя в глубине, там, где похмелье не добралось досовести, он уже знал ответ и боялся его, как боятся диагноза, который ещё непроизнесён, но по лицу врача всё ясно.

— Что... — голос неслушался, хрипел; откашлялся: — Что вчера было?

— Эпос, достойный Гомера,— она поставила перед ним тарелку, налила кофе; руки двигались уверенно, точно,без суеты — руки женщины, привыкшей заботиться, даже когда не просят. — Ты в«Метелице» изображал берсерка — без топора, зато с бутылкой. Две девицы — то лиСвета и Света, то ли Лена, они так визжали, что не разобрать, — уже примерялитвой кошелёк, вышибала собирался проверить твою челюсть, какой-то бритый решил,что ты на него косо посмотрел.

— А потом?

— Потом явилась я —валькирия на такси. Отбила тебя у всех желающих, привезла, уложила. —Затянулась сигаретой, выпустила дым. — Ну, почти уложила. Ты ещё пытался меняпоцеловать — первый раз попал в дверной косяк, второй — уже нет.

Молчание — тяжёлое,окончательное, после которого всё ясно и от которого оба прячутся, слова,произнесённые после такого молчания, отменить уже невозможно.

Он уткнулся взглядом впол, в её ноги в его тапочках, в подушку, в вещи, разбросанные по квартире, —во всё то, что кричало громче любого признания.

— Слушай, — сказал он, итон его был хриплым, неуверенным, тоном человека, который знает, что сейчассделает больно, и делает, потому что не умеет иначе, — это... ну... давайзабудем, а? Сделаем вид, что ничего не было. Ты секретарь, я партнёр. Дело естьдело. А это — глупость, пьяная, с кем не бывает.

Есть слова, после которыхв комнате меняется температура, — физически, ощутимо, как если бы кто-тораспахнул окно в февраль. «Давай забудем» — из таких; два слова, которымимужчины вычёркивают то, что женщины запоминают навсегда, и нет на земле оружияточнее и подлее, ведь бьёт оно не по телу, а по достоинству — по томуединственному, что нельзя починить ни извинением, ни деньгами, ни временем.

Елизавета замерла — рукас сигаретой остановилась на полпути ко рту, улыбка исчезла не сразу, не резко,а словно её стёрли ластиком: провели по лицу и убрали всё живое, всё тёплое,всё человеческое. Глаза стали другими — холодными, стеклянными, как окна внежилом доме, и в них не было ни обиды, ни злости, а было что-то хуже:понимание.

— Ничего не было, —повторила медленно, пробуя каждое слово на вкус, как едят блюдо, котороеоказалось отравленным. — С кем не бывает.

— Ну да. Так лучше. Длявсех.

— Для всех.

Загасила сигарету —резко, зло, вдавив окурок в блюдце так, что он рассыпался; встала, отошла кокну, спиной к нему — прямая, напряжённая, как струна, на которой только чтосыграли фальшивую ноту.

И в этой спине, в этихсведённых лопатках, в этих сведённых лопатках — было больше, чем в любом крике;женщины кричат, когда обижены, молчат — когда ранены, и разницу между первым ивторым мужчины, как правило, не замечают, а если замечают — то поздно, когдарана уже зарубцевалась и рубец стал характером.

— Знаешь, Сергей, — тонизменился, стал ровным, деловым, лишённым всего: тепла, иронии, жизни, — ямогла бы сейчас напомнить тебе кое-что. Как ты вчера плакал — да, плакал — ирассказывал про Свердловск, про армию, про друзей, которых закопали. Как говорил,что устал быть сильным, что хочешь, чтобы кто-то позаботился хоть раз. Какговорил, что я — единственная, кто тебя понимает.

— Лиза...

— Но не буду. —Повернулась, и лицо её было маской — спокойной, мёртвой, идеальной. — Ты прав:ты — партнёр, я — секретарь. Служебная иерархия. Так проще, так безопаснее, такпо-мужски.

— Я не хотел тебяобидеть.

— Обидеть? — Дёрнулауголком рта — не улыбка, а гримаса, от которой хотелось отвести глаза. — Чтобыобидеть — нужно значить что-то. А я для тебя — что? То, что бывает. То, что непомнят наутро.

— Лиза, я...

— Хватит. — Отрезала, и вголосе лязгнул металл — не злость, не истерика, а что-то третье, незнакомое,холодное, идущее откуда-то из глубины, где девочки становятся женщинами не отлюбви, а от боли. — Валерий Иванович заплатил мне, чтобы я тебя нашла и доставилав офис. В трезвом виде. Так что вставай — двадцать минут, душ, бритва, одежда,и едем.

— А если не поеду?

— Поедешь. — Глядела беззлости, без обиды — равнодушно, как смотрят на шкаф, который надо перетащить кдвери. — Без этого дела ты — ещё один мужик из провинции, не вытянувший вМоскве, и таких здесь каждый день подбирают: зимой — замёрзших, летом — с проломленнымичерепами.

— Сука ты.

— Да, — согласилась онаспокойно, без тени обиды, как соглашаются с очевидным. — Но сука с тысячейдолларов в сумочке, заработанных за одну ночь на твоей доставке. Так что — душ,бритва, одежда. Время пошло.

Он смотрел на неё и неузнавал — куда исчезла та, что минуту назад улыбалась, шутила, называла егоОдиссеем, пекла блины в его рубашке и пахла утром; куда делась та, что ночью —он помнил обрывками, вспышками, кусками — слушала его пьяный бред, не перебивая,и гладила по голове, и говорила что-то тихое, важное, что он не запомнил, —единственное, что у него получалось безупречно.

— Ладно. Поеду.

— Вот и хорошо.

Пошёл в ванную, но напороге обернулся — медленно, тяжело, как оборачиваются люди, знающие, чтоуходят не только из комнаты:

— Лиза... спасибо. За то,что вытащила. Из «Метелицы».

— Не благодари. Эторабота.

Два слова — и стенавыросла, не из кирпичей, а из того, что хуже: из правды, сказанной не вовремя,— а правда, сказанная не вовремя, в России хуже любого вранья, потому чтовраньё хотя бы можно простить, а правду — только запомнить, и Елизаветазапомнила, и запоминание это было из тех, что меняют не настроение, апозвоночник.

Дверь ванной закрылась,зашумела вода — холодная, ледяная, чтобы обжигала и смывала одновременно.

Елизавета осталась накухне — сидела неподвижно, глядя в окно на февральскую Москву: серые дома,серое небо, серый снег, не растаявший и не замёрзший, застрявший междусостояниями, как она сама — между обидой и долгом, между «было» и «забудем»,между тем, что чувствовала, и тем, что показывала. Руки не дрожали, лицо недрогнуло, — этому она научилась давно, в другом городе, где девочки взрослелибыстро, где плакать было некогда и некому, где выживали те, кто умелпроглатывать и идти дальше.

За стеной шумела вода;Сергей возвращался к жизни — медленно, болезненно, не понимая, что только чтоуничтожил что-то, чего уже не вернуть, — не потому что Елизавета не простит, апотому что простит, и прощение это будет хуже любой мести: холодное, деловое, сулыбкой секретаря и глазами человека, которому однажды сказали «забудь», — итот забыл — но не то, что просили, а кое-что другое: способность доверять.

Завтрак на тарелкеостывал, кофе покрывался плёнкой. Утро шло своим чередом — равнодушное, какэтот город, как эта зима, как все зимы до и после, — и только две куртки вприхожей, брошенные рядом, ещё помнили вчерашнее тепло; но куртки — не люди, укурток нет памяти и нет гордости, а у людей — есть, и она стоит дороже любыхблинов, дороже любого утра и дороже тысячи долларов, полученных за доставкупьяного мужика из кабака в офис.

Глава 15. Завод

или Как оборонка учится делать музыку

Валера выбрал столик уокна — подальше от чужих ушей, поближе к виду на Кремль. В «Национале» наМанежной портьеры и лепнина прикидывались Европой, официанты в белых перчаткахделали вид, что обслуживают графов, а не вчерашних инженеров, — но Валере былоне до декораций, — человеку, стоящему на краю, всё равно, какого цветапортьеры. У него оставалось пять дней до того, как Хиппи придёт за ответом —сто двадцать часов — утекали, как песок сквозь пальцы.

Красные звёзды на башняхгорели в февральских сумерках, и каждая напоминала глаз зверя, терпеливождущего, когда добыча оступится.

На столе — коньяк, чёрнаяикра, нетронутые тарелки. Валера пил мелкими глотками, не закусывая — не радивкуса, а ради забвения, и не находил ни того ни другого, — коньяк лечит всё,кроме безвыходности.

Напротив сидел Сергей —бледный, осунувшийся, с трясущимися руками. Не от страха — от похмелья, неотпускавшего два дня. Он неуклюже пытался наладить контакт: пододвигалхлебницу, подливал воду, пробовал шутить. Шутки выходили как у клоуна напохоронах — от них становилось только хуже. Но он не останавливался, — молчаниемежду ними в тот вечер было опаснее любых слов.

— Валер, я понимаю, чтонакосячил...

— Накосячил? — Валерапоставил бокал так, что коньяк выплеснулся на скатерть. — Накосячил — это когдазабыл перезвонить. Облажался — когда опоздал на встречу. А ты исчез на три дня,пока я один разгребал то, что мы должны были тащить вместе. Пока я сиделнапротив человека, объяснявшего мне, что через неделю мы либо под ним, либо подземлёй.

— Хиппи?

— Он самый. Помнишь?Сочи, год назад, мой спаситель. Оказалось, не спаситель — кредитор, Серёжа, аони, приходят за своим. И своё — это мы.

Сергей уставился вскатерть — знал, что виноват, знал, что загулял в худший момент, что пока онтопил тоску в водке и чужих постелях, партнёр тонул один — без круга, безнадежды, без него. Мужчины не извиняются — они молчат, и тишина эта бываетгромче любого крика; в нём слышно всё: и вину, и стыд, и тот страх, спрятанныйглубже всего, — страх оказаться ненужным, — а для человека, всю жизньстроившего себя из мускулов, кулаков и репутации, этот страх страшнее любогоХиппи.

— Что он хочет?

— Всё. — Валера закурил,хотя в «Национале» не курили — плевать, пусть выгоняют. — Долю с каждой точки.Контроль над складом. Право решать, с кем работаем. А главное — хочет, чтобы мыпришли сами. На коленях. Через пять дней.

— А если не придём?

— Тогда придут к нам. Иразговор будет другой.

За окном столица текламимо — равнодушная к двум провинциалам, думавшим, что покорили её, — аоказавшимся в пасти. Официант проплыл мимо столика, скользнул взглядом по пятнуконьяка на скатерти, по сигарете, по лицам — и прошёл дальше. Профессиональнаяграция — за этими столами он видел и генералов, и бандитов, и тех, кто был итем, и другим.

Сергей налил себе коньяки выпил залпом — не ради вкуса, а ради паузы, той спасительной секунды, когдане нужно говорить. Глянул на Валеру виноватым взглядом — понимал, что долженчто-то сделать, но не знал что. Есть особый ад для тех, кто подвёл близкогочеловека и понимает это: ты готов на всё, а предложить нечего.

— Слушай... Я тебекое-что расскажу. Не знаю, поможет или нет... История смешная. Уральская. Прото, как наши пытаются быть умнее всех — и что из этого выходит.

— Что ещё?

— Анекдот почти. Прозавод один. Послушай, может хоть настроение поднимет.

Валера затянулся,выпустил дым в потолок, где лепные ангелы взирали на грешников с вежливымравнодушием. За сто лет они насмотрелись на такое, что безнадёжность сталанормальным выражением.

— Давай. Всё равно терятьнечего.

* * *

То, что рассказал Сергейв тот вечер, звучало как анекдот — из тех, что рассказывают сквозь слёзы, незная, смеяться или вешаться. Но в каждом хорошем анекдоте прячется будущее —просто его не сразу видно за смехом.

— Помнишь, Ельцинконверсию объявил? Ну, когда президентом стал. Военные заводы должны выпускатьмирную продукцию. Ракеты — в кастрюли, танки — в трактора.

— Помню. Кастрюли изтитана по цене «Жигули».

— Именно. Так вот, у насв Свердловске один завод...

Завод назывался «почтовыйящик номер 4572» — на проходной висел плакат «Болтун — находка для шпиона!», ивахтёрша Клавдия Петровна, женщина с усами Семёна Будённого, проверяла пропускатак, словно каждый входящий собирался унести чертежи в Пентагон. Режимсекретности пережил установившее его государство — как многое в этих стенах,где привычки крепче бетона.

Директор завода,генерал-майор Воронов, носил штатский костюм, но выправка превращала любойпиджак в мундир. Сорок лет службы — сначала армия, потом оборонка — научили егокомандовать ротами, полками и заводами одинаково: спокойным голосом, нетерпящим возражений. В кабинете висел портрет маршала Устинова, стояла модельракеты СС-20 в масштабе один к пятидесяти. Пахло тем особым запахом — смесьюхорошего табака, плохого одеколона и абсолютной уверенности в собственнойправоте — той, что бывает у людей, строивших ракеты для страны, уже несуществующей.

— Пётр Степаныч! — вкабинет влетела секретарша Зиночка, пятидесяти трёх лет, с ногами как тумбыписьменного стола, талией того же стола и голосом как сирена воздушной тревоги.Работала на заводе с шестьдесят второго и пережила четырёх директоров, две реформыи визит комиссии, после которой двое инженеров уехали в Магадан. Зиночку нетрогали — она была вечной, как Уральские горы, и такой же непоколебимой.

— Звонили из Москвы.Завтра президент приедет. Лично.

— Какой президент?

— Наш. Борис Николаевич.

В прежние времена генералбы выматерился вслух. Теперь — демократия, гласность, новое мышление —выматерился про себя, но так выразительно, что Зиночка попятилась к двери. Естьмат, слышный без звука — по лицу, по желвакам, по тому, как белеют костяшки пальцевна столешнице.

Ельцин. Тот самый, чтосидел в этом кабинете первым секретарём обкома и пил с Вороновым коньяк зауспешные пуски. Теперь он — президент, а завод — один из тысячи, требующихвнимания. Чем удивить того, кто видел пуски ракет? Чем заставить выделитьфинансирование на несуществующую продукцию для армии, готовой перестатьсуществовать?

Воронов глянул на макетСС-20 в углу кабинета — за сорок лет он привык, что ракеты молчат, а говоряттолько люди, и, как правило, глупости.

* * *

Ельцин приехал, какприезжают президенты — с кортежем, охраной и запахом большой политики. Молодыхспециалистов выстроили в линейку, как солдат на плацу, и строго предупредили:говорить по делу, улыбаться умеренно, про зарплату не вспоминать.

Всё шло по плану, покаодин из молодых не открыл рот.

Звали его Костя, двадцатисеми лет, выпускник Физтеха — того самого, где и Сергей когда-то учился, — ажурнал «Техника молодёжи» выписывал с четырнадцати. В руках — свежий номер, ссеребристым диском на обложке.

— Борис Николаевич, —произнёс Костя тоном человека, которому терять нечего, — а что если нам делатьвот это?

Воронов почувствовал, какдёрнулся левый глаз — памятный с семьдесят восьмого, когда младший лейтенантуронил заряд в шахту. Тогда обошлось. Обойдётся ли теперь — генерал задавалсебе этот вопрос с частотой, недостойной его звания.

Ельцин взял журнал.Пролистал. Прочитал заголовок вслух:

— «Компакт-диск —революция в звукозаписи». — Посмотрел на Воронова. — Что это?

— Будущее, — произнёсКостя с той убеждённостью, которая бывает только в двадцать семь лет, когда миркажется простым, а ты кажешься себе умным. — Вся музыка мира — на одном диске.Качество идеальное. А у нас, — он обвёл рукой цех, где громоздились станки дляизготовления того, что летает далеко и падает точно, — а наши станки даютмикронную точность. Мы можем.

Воронов открыл рот, чтобыобъяснить молодому специалисту перспективы его карьеры. Не успел.

— Молодец! — Ельцинхлопнул Костю по плечу так, что тот покачнулся. — Вот это по-нашему! Конверсиятак конверсия! Не кастрюли клепать — будущее делать!

Повернулся к Воронову.Взгляд стал жёстким — начальник, принявший решение.

— Пётр Степаныч. Выделимвалюту. У кого лучшее оборудование?

— У голландцев, — пискнулКостя. — «Филипс».

— Закупим! Мы должны бытьпервыми!

Костю потом оформили какрацпредложение — бумажку подписали, печать поставили, всё как положено:государство сдохло, а печать — живёхонька. Премию выписали — двадцать пятьрублей, стандарт. Двадцать пять рублей за идею, из которой вырос контракт намиллионы долларов, — на Урале к таким пропорциям привыкли: здесь всегда платиликопейки за то, что стоило миллионы, и миллионы — за то, что не стоило ничего.

Макет ракеты в углу цехастоял как памятник ушедшей эпохе — хотя эпоха ушла недалеко и обещалавернуться, как возвращается здесь всё: армия, страх, привычка подчиняться.

* * *

Валюту выделили — чудо,сравнимое с хождением по воде, только вместо Иисуса шёл генерал-майор вштатском, а вместо моря — бюрократическое болото — там вязли и более крупныесуммы. Контракт с «Филипсом» подписали. И через три месяца на завод прибыладелегация из Нидерландов.

Голландцев было трое — ивсе трое потом пожалели, что приехали, хотя двое из них не признались в этомдаже жёнам. Первый — герр Ван дер Берг — высокий, тощий, с виноватой улыбкойпожизненного извиняльщика. Он возглавлял делегацию и нёс ответственность завсё, что должно было пойти не так. Второй — Янссен — маленький, круглый,постоянно что-то жевал: то резинку, то конфету, то собственные губы от нервов.Третий — де Йонг — фотографировал всё подряд с маниакальностью человека,собирающего доказательства для неизбежного суда — пока непонятно, кто будетобвиняемым.

Де Йонг снимал проходную,вахтёршу, цех, станки, рабочих, портрет Устинова. «Для отчёта», — объяснял он.«Для психиатра», — думали русские.

— Вот, — Ван дер Бергразвернул чертёж — огромный, в полстены, с голландской педантичностью, откоторой хотелось плакать, — план цеха. Высота — двенадцать метров. Длина —сорок. Ширина — двадцать пять. До миллиметра.

Воронов изучил чертёж —взглядом, привыкшим к масштабам баллистических шахт.

— Хорошо. Приезжайтечерез три месяца. Цех будет.

— Но нужно учестьклиматические условия, фундамент, грунтовые воды...

— Будет. Приезжайте.

Голландцы обменялисьвзглядами — быстрыми, настороженными, какими смотрят люди, подозревающие, чтоих понимают неправильно, но не знающие, как это объяснить. Ван дер Берготкашлялся:

— Герр генерал, тримесяца — это... Мы возводим такие объекты за полтора года.

— А мы — за три месяца. Яракетные шахты строил, когда ваш «Филипс» ещё лампочки делал. Цех построить —не проблема.

Бригадиром назначилиМихалыча — мужика лет пятидесяти пяти, с руками как совковые лопаты и лицом, накотором читалась вся география Урала: ухабы, рытвины и следы давних катастроф.Михалыч строил всё, что ему поручали, и ни разу не построил то, что поручали —всегда выходило немного иначе, немного по-своему, немного по-уральски. Новыходило крепко — это отрицать не мог никто, даже те, кто потом переделывал.