Шоу бизнес. Книга четвёртая

Трубка легла на рычаг, иквартира наполнилась гулом холодильника, далёким трамваем за окном и тойпустотой, в которой отчётливо слышно, как стучит собственное сердце, а больше —ничего. За сутки — сорок с лишним звонков, и ни один не принёс того, что былонужно: короткого «нашёлся», после которого можно выдохнуть, выругаться и житьдальше; но «нашёлся» не было, и жить дальше приходилось без него.

* * *

Допил кофе — обжёгся,выругался, и ругательство было первым искренним словом за утро. Холодная вода влицо, горячая, снова холодная — пока кожа не загорелась и не стало больнонастолько, чтобы перебить другую боль. Бритва скребла по щетине с тем сухим звуком,от которого передёргивает всех, кроме того, кто бреется и думает при этом не обритье. Одеколон обжёг щёку, глаза заслезились, и в зеркале он увидел лицо,постаревшее за ночь лет на пять: красные глаза, складки у рта, которых вчера небыло, — в тридцать пять так не выглядят, но в тридцать пять обычно не теряюттех, без кого не работает ни бизнес, ни жизнь.

Оделся — пиджак, рубашка,галстук; маска, в которой ходили все, кто в этом городе чего-то стоил, икоторую снимали только дома, да и то не всегда. Задержался перед зеркалом вприхожей — в отражении стоял совершенно другой человек: собранный, жёсткий, пригалстуке, и ничего общего с тем, кто минуту назад курил в трусах надпереполненной пепельницей. Маска сидела плотно — потому что надевалась каждыйдень, а снималась всё реже, и Валера уже не помнил точно, где заканчиваетсягалстук и начинается горло.

Проверил карманы:документы, деньги, визитка Жукова, пейджер — чёрная коробочка с зелёнымэкранчиком, символ эпохи, когда человека можно было найти, но нельзя былопоймать. Мобильные уже появились у самых богатых и самых наглых, стоили какподержанная «девятка», и Валера пока обходился малым, хотя «пока» затягивалось,как и всё остальное. Ключи от машины — на тумбочке, рядом с «Мальборо» изабытой вчерашней газетой, на первой полосе которой улыбался Ельцин, обещаястабильность; а стабильность — слово, котировавшееся ниже узбекского сума, иулыбка президента внушала ровно столько же доверия, сколько прогноз погоды на«Маяке».

«Девятка» стояла убордюра, припорошенная снегом, — смахнул с лобового рукавом, завёл мотор,включил печку. Пока прогревалась — сидел и курил, глядя, как дворник воранжевой жилетке скребёт лопатой тротуар; лопата скрежетала по асфальту, извук разносился по двору, гулкий и одинокий, как утренний кашель в пустойпалате.

Некоторые люди ищут бедутам, где её нет, превращают обычный вечер в драму, а обычную ссору в войну, иживут так, словно каждый день на разрыв, а каждая встреча — прощальная; Сергейбыл именно из таких, и это делало его незаменимым и невыносимым одновременно —партнёром и проблемой, ладонью и кулаком. Там, где Валера уговаривал, Сергейрешал — молча, быстро, так, что потом не найдёшь ни следов, ни свидетелей, нижелающих жаловаться. Закон был одним путём к пиратам, но закон работал черезраз и через знакомого: закроют одну точку — откроются три, купят одного мента —другой отвернётся. Нужен был второй путь — тропа, знакомая только Сергею,тропа, по которой ходили без протоколов и возвращались без синяков, зато срезультатом.

А Сергея не было —четвёртый день, какая-то встреча в четверг, рыжая Таня, которая то ли не знала,то ли боялась рассказать, и тишина — глухая, февральская, та, в которой длинныегудки звучат громче крика. Он включил передачу и поехал — один, без левой руки,без второго пути, — и это было храбро, и это было глупо, а разницу между первыми вторым в этом городе не знал никто, включая тех, кто потом писал некрологи.

Глава 12. Долги надо платить

или Почему бесплатная помощь — самая дорогая

Капитан Жуков взялконверт, пообещал содействие и пожал руку — крепко, по-мужски, глядя в глаза;но по тому, как быстро конверт исчез во внутреннем кармане и как неохотнокапитан записывал фамилии, Валера понял: толку не будет. Милиция всегда служилатем, кто щедрее, — при царях, при генсеках, при демократах; форма менялась,принцип оставался, и Жуков был не исключением, а правилом.

Выход нашёл Андрей —через своих, рыночных, через тех, кто знал тех, кто знал тех, и в конце цепочкиобнаружился телефон, по которому глухой голос назначил время и место: «Прага»,час дня, столик у окна. Контакт был мутный, ненадёжный, из тех, что протягиваютодну руку, а второй считают, сколько ты стоишь; но иных не было, а когда выборанет — берёшь что дают, даже если похоже на билет в один конец. Так думалВалера, и — бедный, наивный, книжный мальчик с журфака — ошибался; но тогдапромахивались все, разница состояла лишь в цене: одни расплачивались деньгами,другие — всем остальным.

Есть рестораны, кудаприходят не есть, а решать, — и «Прага» на Новом Арбате была именно такимместом: позолота на лепнине видела и взлёты, и падения, и банкеты с поминкамиза одним столом — всё видела, обо всём молчала. Теперь здесь обедали новыелюди, с новыми тостами и иными поводами, но суть не изменилась ни на копейку:власть меняет хозяев, а рестораны остаются — как остаются кладбища, тюрьмы истрах, три вечных института российской государственности, пережившие всеконституции и все революции, вместе взятые.

Валера и Андрей сидели заугловым столиком уже сорок минут — достаточно, чтобы понять: решать будут не сними, а об них, как решают судьбу мебели при переезде, — подвинуть,переставить, а если не впишется в интерьер, выбросить. Когда уважают — незаставляют ждать; а их — держали, и с каждой минутой ожидание превращалось вурок, а урок был прост: ты здесь — никто, и тех, кто приходит на поклон, неуважали никогда.

Они ждали пиратов, и всамом этом факте — ждать тех, кто тебя грабит, чтобы попросить перестать —содержалось всё, что нужно знать о правовом государстве образца того года. Вцивилизованном мире для этого есть суды и полиция; здесь были стрелки, сходки ирестораны, где за соседним столиком мог сидеть твой будущий убийца, твойбудущий партнёр или — что здесь случалось чаще — и то, и другое в одном лице.

Двое молодых парней засоседним столом сидели неподвижно с самого начала — одинаковые олимпийки «Puma», бритые затылки,ладони на скатерти, как у школьников на экзамене, — только здесь проверяли незнания, а терпение. Не ели, не пили, не разговаривали — ждали; и было в этомчто-то собачье, преданное, тупое, терпеливое — повадка людей, привыкших житьпри ком-то, как тень живёт при теле.

— Почему так долго? —Андрей превратил одну салфетку в труху и взялся за следующую; пальцы дрожали,на лбу выступил пот, и он утирал его тыльной стороной ладони — жест нервный,суетливый — человек, привыкший к цифрам, а не к стрелкам, оказался за столом,где цифры не спасают. — Может, не придут?

— Придут.

И он пришёл — один, безсвиты, без опоздания, ровно когда счёл нужным, — и зал заметил его раньше, чемувидел: разговоры за ближними столиками стихли, как стихает шум в лесу передгрозой, официант с подносом изменил маршрут, освобождая проход, и даже сигаретныйдым на секунду завис неподвижно, словно и ему стало любопытно.

Невысокий, худощавый, внеброском пиджаке поверх тёмного свитера — ни перстней, ни цепей, ни единойпобрякушки; ему не нужно было показывать, его и так знали, как знают грозу, какзнают чуму — не по виду, а по воздуху, который меняется за минуту до первогоудара.

И Валера узнал его — несразу, а секунды через три, и эти мгновения были, пожалуй, последними, когда онещё верил, что сидит за столом переговоров, а не на аудиенции.

Сочи, год назад —фестиваль, грузинские рэкетиры, пятьдесят процентов от кассы, и человек вгавайской рубашке, разогнавший их взглядом и двумя фразами: «Считайте, васприкрыли. Бесплатно. За любовь к музыке.»

Хиппи — человек, которогоне забывают, даже если очень хочется.

Тогда казалось —ангел-хранитель, случайный спаситель, бескорыстный жест из темноты. И тогдаВалера, как всякий идеалист, попавший в жернова, — принял дар с благодарностьюи не поинтересовался ценой; а следовало, потому что бесплатных даров не бываетнигде, а в России не бывало никогда — ещё со времён, когда монголы задаромзащищали князей от других монголов, и князья кланялись, и благодарили, иплатили данью следующие двести лет. Теперь Валера понимал: не было ничегослучайного — был расчёт, холодный и точный; даже добро здесь делалось с дальнимприцелом, даже помощь была инвестицией, а улыбка — авансом, по которому пришлапора платить.

Подошёл, сел; скрипнулстул — тяжёлый, дубовый, помнивший ещё партийные банкеты. Не поздоровался —зачем здороваться с теми, кто ниже? Через минуту на столе появились коньяк иикра — никто ничего не заказывал, обслуга сама знала, кому наливать первому, акому не наливать вовсе; и в этом знании было больше правды о стране, чем вовсех газетных передовицах: иерархия определялась не законом и не должностью, ачем-то третьим, для чего в русском языке есть точное слово — «понятия».

— Ну?

Одно слово — но в нёмсодержался и приговор, и помилование, и жизнь, и будущее; от ответа на это «ну»зависело, какое именно будущее — с бизнесом или без, — и Валера, готовившийся кпереговорам, в эту секунду понял, что попал на суд, где адвокат не предусмотрен,а приговор вынесен до начала заседания.

— Мы хотели поговорить окассетах. Кто-то копирует наш товар...

— Знаю.

— Мы теряем деньги.

— Знаю.

Налил себе — армянский,тёмный, тот, что держат для своих, — выпил не чокаясь, закусил икрой; Валере непредложил, Андрею — тем более. Те, кто с поклоном, — не гости, им не наливают,их слушают, если есть настроение, — и это не он придумал: так было при ИванеГрозном, так было при Сталине, так было всегда, менялись только сорта коньяка.

— И чего хочешь? Чтобы яих остановил?

— Да.

Намазал на хлеб —медленно, основательно, движениями хозяина, которому принадлежит не только этотстол, но и время, протекающее над ним. Откусил, прожевал, вытер руки салфеткой— палец за пальцем, не спеша, — и в этой неспешности был весь ответ, ещё до тогокак прозвучало слово.

— А ты подумал, что закаждой точкой человек стоит? Живой, с семьёй, с детьми. Работает, торгует,платит кому надо. А ты приходишь и говоришь — убери его, отними хлеб. — Глазавпились в Валеру — не злые, не добрые; пустые, как стреляные гильзы. — Сможешьсам? Придёшь на рынок и скажешь: уходи?

И вопрос этот был нериторическим — он был точным и безжалостным — одним словом вскрыл то, чтоВалера прятал от себя и от мира, — что он не способен, не может, не умеет бытьжёстким, что интеллигентность его — не достоинство, а кандалы, и что здесьпобеждает тот, кто говорит «уходи» — а не тот, кто пишет жалобы в инстанции, —он обречён просить, а не требовать. Больно было не от грубости — больно было отточности; правда в России всегда бьёт сильнее лжи — оттого и врут так много.

— Они воруют, — сказалВалера, и сам услышал, как жалко это прозвучало — слово «воруют» в «Праге»звучало примерно как «нехорошо» в расстрельном подвале.

— Воруют — это когда изкармана тырят. А они работают. Делают товар, продают. Как и ты, только дешевле.

В этих двух фразахуместилась вся философия эпохи, весь её моральный кодекс, вся правда о стране,в которой слово «украл» давно перестало быть обвинением и стало характеристикой— нейтральной, рабочей, как «купил» или «продал». Неважно, откуда товар, важно— почём; неважно, кто украл, важно — кто продал дороже. Россия всегда так жила— просто раньше драпировала лозунгами, а когда те кончились вместе с Союзом,осталось голое «почём».

Допил, налил ещё — у себядома, а не в гостях; а чужих стен для него не существовало.

— Послушай. Я тебя незнаю и знать не хочу. Ты для меня — никто. Залётный с купюрами, думающий, чтоденьги — это сила. — Детская улыбка, от которой по спине прошёл холод. — А сила— это люди. У тебя людей нет, у меня — есть. Те, что на рынках торгуют, — подмоими ходят. И мне без разницы, чем торгуют. Мне важно, чтобы работали иплатили.

— В Сочи вы говорилидругое. Про музыку. Что она священна.

Та же детская улыбка —добрая, открытая, от которой год назад хотелось верить в лучшее. Теперь от неёхотелось бежать, и бежать было некуда.

— Музыка священна. Абизнес — это бизнес. Не путай.

«Не путай» — и Валера неспутает, потому что в этих двух словах сказано было больше, чем во всей егокрасной корочке журфака: человек, год назад плакавший от живого звука в Сочи,только что показал ему дно — спокойно, как показывают колодец, прежде чем столкнуть.

— А мы?

— А вы — пока не поднами. Пока. — Встал; пиджак не застёгивал, руки свободно вдоль тела — ни суеты,ни единого лишнего жеста. — Твоя доля с каждым днём меньше. Они продают — тыжалуешься. Скоро от бизнеса ничего не останется, и тогда придёшь сам — на коленяхпридёшь, больше не к кому. — Пауза, короткая, точная, рассчитанная. — Толькопоздно будет. Зачем ты мне нищий?

Пошёл к выходу — неоглянувшись, — оглядываются те, кому есть чего бояться, а ему бояться былонекого. Остановился у двери, кивнул на двоих в олимпийках, уже стоявших —синхронно, как по команде:

— Дима. Артём. Найдут,когда надо. Неделя тебе — подумать.

Вышел, и те двое за ним —молча, не оглядываясь, тени за хозяином, — и зал выдохнул, и разговорывернулись, и официанты задвигались, словно кто-то нажал кнопку «play» на остановленнойплёнке.

* * *

Остались вдвоём, и настоле стоял нетронутый коньяк — чужой, принесённый для чужого, оставленный какметка: здесь был тот, кому принадлежит всё, включая ваше будущее. Официантпринёс счёт и тут же забрал, извинившись: за этим столом оплачено навсегда, — ив этом жесте, мелком, ресторанном, незначительном, было больше власти, чем влюбых угрозах: те обещают зло, а навязанная щедрость — зависимость.

— Мы в жопе, — сказалАндрей, и голос его был на удивление спокоен — заикание ушло, лицо серое, жилкана виске бьётся, но руки больше не дрожали; бывает так, что страх, дойдя допредела, переходит в другое состояние — не в смелость, нет, а в холод, расчётливыйи опасный, холод человека, который понял, что бояться поздно, и начал думать.

— Да.

— Что будем делать?

— Искать Серого. Без него— никак.

Андрей не произнёс нислова, но молчание его было не пустым, а работающим — глаза смотрели на дверь,через которую только что вышли трое, и взгляд этот запоминал: имена, лица,походку, олимпийки, — запоминал с той цепкостью, которая бывает у людей, привыкшихсчитать и каталогизировать, и которая в обычное время служит бухгалтерии, а внеобычное — предательству. Дима и Артём — два имени, записанные не в блокнот, ав голову, где они будут лежать долго, дольше, чем следовало, и всплывут в тотмомент, когда их владелец решит, что пора играть за другую команду. Но до этогомомента ещё далеко, и сейчас Андрей просто фиксировал, — а в этом городезапоминать имена чужих людей — занятие не невинное, и тот, кто думает иначе,никогда не жил в те времена.

За окном «Праги» темнело— февраль, самый честный месяц в году, единственный, что не обещает весны и непритворяется летом, а просто есть, и терпи. Новый Арбат зажигал огни, инеоновые вывески казино дробились в мокром асфальте на тысячи осколков, каждыйиз которых обещал удачу, деньги, счастье — и врал, как врёт всё в этом городе,включая фонари. Неделя — сказал тот. Неделя, чтобы решить, кем быть: хозяином,данником или никем. А Сергея нет, и считать дни придётся без него — пальцамиодной руки, потому что вторая занята: держит то, что ещё осталось.

Глава 13. Последняя надежда

илиКогда секретарь знает больше хозяев

Из «Праги» Валеравернулся другим — не тем, что уходил: уверенным, собранным, готовым кпереговорам, — а тем, кому только что объяснили правила игры, в которую онвлез, не спросив разрешения. Бросил пальто на стул — мимо вешалки, чего раньшене случалось; прошёл мимо Елизаветы, не поздоровавшись, — и это тоже быловпервые, ведь Валера всегда здоровался, всегда улыбался, всегда спрашивал «какдела», и в этом «всегда» содержалось воспитание, привычка, порода — всё то, чтовколачивается с детства и слетает за одну встречу с человеком, которыйобъясняет тебе, что ты — никто. Руки тряслись, когда прикуривал: сломал двеспички, прежде чем зажёг третью, — и этот жест, мелкий, бытовой,незначительный, сказал Елизавете больше, чем любые слова.

Она прочла всё безединого вопроса — так читают книгу, в которой уже знаешь финал: катастрофа;официальный путь закрыт; неофициальный привёл туда, откуда не возвращаютсяпрежними. Нужен Сергей, нужен немедленно, нужен как воздух — а воздух в этомгороде тоже стоил денег, и тоже не всегда хватало.

— Где он? — спросил безпредисловий; в голосе — металл, в глазах — лихорадка человека, до которогоначало доходить, что времени не осталось.

— В «Метелице».

Она не знала наверняка —догадывалась; но догадки Елизаветы стоили дороже чужой уверенности, онистроились не на интуиции, а на системе: она помнила всех, знала всё изаписывала то, что другие забывали через минуту. — Это их заповедник, —добавила она. — Уральское гетто в центре Москвы. Он там как Чебурашка втелефонной будке — всё своё, родное: свои люди, свои разговоры, своя водка,своя тоска по дому. Когда уральцу плохо — он идёт к своим; инстинкт, как усобаки, которая ползёт умирать под крыльцо.

— Уверена?

— Как в том, что Волгавпадает в Каспийское море.

Прошёл к сейфу — открыл,достал пачку, пересчитал; быстро, нервно, как считают те, кто знает цену каждойкупюре и понимает, что купюр осталось меньше, чем проблем.

— Пятьсот долларов. Найдиего. Приведи. Завтра утром он должен быть здесь.

И тут случилось то, чегоВалера не ожидал, — то, чего не ожидал никто, включая, может быть, и самуЕлизавету, хотя — нет, она-то как раз знала, что делает, знала за минуту дотого, как открыла рот, и за час, и за день, такие вещи не говорят спонтанно, ихвынашивают, как вынашивают обиду или ребёнка: долго, в себе, с полнымпониманием последствий.

Елизавета не двинулась сместа, и неподвижность эта была не растерянностью, а позицией.

— Пятьсот — это аванс?

— Это всё.

— Нет. — Покачалаголовой, и в этом «нет» не было ни дерзости, ни вызова — только спокойная,рабочая, бухгалтерская уверенность человека, который знает себе цену и несобирается продаваться дешевле. — Пятьсот сейчас, пятьсот — когда приведу. Иещё пятьсот — если приведу трезвым.

Тишина длилась трисекунды — ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: перед тобой уже не тотчеловек, что вчера. Вчера она подавала кофе и записывала телефоны; сегодня —назначала цену и не принимала чужую. Серая мышка показала зубы, и зубыоказались острее, чем думал кот.

— Полторы тысячи? За однуночь?

Валера сжал переносицудвумя пальцами — привычка, выдававшая крайнюю степень раздражения; так он делална переговорах, когда партнёр называл сумму, от которой хотелось рассмеяться, —только сейчас было не смешно.

— За «Метелицу», —ответила она, и голос был ровный, деловой, без единой лишней интонации. — Зариск. За пьяного мужика весом под сто кило, которого надо вытащить из кабака,где каждый второй — судимый, а каждый первый — на пути к судимости. — Загнулапальцы, перечисляя, — жест бухгалтерский, точный; так считают статьи расходов,а не аргументы в споре. — Это не прогулка по Арбату, Валерий Иванович.

И ведь всё, что онаговорила, было правдой — каждое слово, каждая цифра, каждый загнутый палец.«Метелица» ночью — место, куда нормальные люди не заходили даже случайно; тамдрались каждый вечер, там пили так, словно завтра не наступит, и каждый третийносил в кармане что-то, от чего лучше держаться подальше. Тащить оттудастокилограммового уральца, обиженного на весь мир и залитого водкой по самыеглаза, — это не задание, это подвиг; и за подвиги, как известно, либонаграждают, либо хоронят, третьего не дано.

Валера затянулся,выпустил дым и изучал её — ту, что полгода подавала кофе, подшивала накладные итихо впитывала науку московского бизнеса, как промокашка впитывает чернила:тихо, незаметно, необратимо. Ученица оказалась способнее учителя — по крайнеймере, в той дисциплине, где побеждает не тот, кто громче кричит, а тот, ктотише считает. И в глазах его, если присмотреться, мелькнуло что-то новое — незлость, не раздражение, а удивление, граничащее с тревогой: полгода подавалакофе, а теперь торгуется за полторы тысячи долларов и не моргает. Такие люди неостанавливаются.

— Хорошо. Тысяча. Пятьсотсейчас, пятьсот — когда приведёшь.

— А если трезвым?

— Если трезвым — ещётриста сверху.

— Триста? — и впервые завесь разговор в голосе прозвучало что-то похожее на иронию; не насмешка — намёкна насмешку, полуулыбка человека, который уже выиграл и может позволить себевеликодушие. — Вы торгуетесь, как бабушка на Черкизовском.

— Я торгуюсь — денегмало. — Голос сорвался, стал резким, злым. — Пираты жрут прибыль. Через неделю,может, вообще нечем будет платить — ни тебе, ни кому. Хочешь полторы — бериполторы. Хочешь две — бери две. Мне плевать. Только найди его, приведи, сделайтак, чтобы завтра он был здесь и соображал.

Молча взяла деньги,пересчитала — быстрее, чем он, и точнее; и в этой скорости, в этой точностибыло всё — и детство, где считать приходилось каждую копейку, и институт, гдестипендии хватало на неделю, и полгода в конторе, где научилась главному:деньги любят тех, кто их не боится.

— Если он с кем-то? Сбабой?

— Заплати, чтоб ушла. Иливыгони. У тебя бюджет.

— А если не уйдёт?

— Тогда придумайчто-нибудь. Ты умная. Справишься.

Встала, и в этом движении— резком, точном, без лишних секунд — было видно, что решение принято иобсуждать больше нечего. Надела дублёнку — короткую, неприметную, дублёнкуженщины, которая одевается не для красоты, а для скорости. Проверила сумочку:деньги, газовый баллончик, ключи, — набор москвички на ночь глядя, собранный недля свидания, а для войны. Бросила взгляд на Валеру — долгий, оценивающий, —после которого мужчина не знает, пожалели его или приговорили.

— Идите домой, ВалерийИванович. Выспитесь. На вас лица нет.

И вышла — каблукипростучали по коридору чётко, ровно, уверенно, как стучат каблуки человека, укоторого есть направление, цель и тысяча чужих долларов в сумочке, — а это, какни крути, меняет походку. Хлопнула дверь, и в кабинете стало тихо — тихо и пусто,как бывает в помещениях, из которых только что ушла энергия.

* * *

Москва встретила еёморозом и запахом выхлопных газов — вечерним коктейлем, к которому привыкаешьчерез неделю и перестаёшь замечать через месяц. Поймала частника на «пятёрке» стреснутой фарой и вонью ёлочки-освежителя, давно проигравшей битву с табаком.«Метелица», Новый Арбат, — водитель кивнул, и по тому, как он кивнул — коротко,без уточнений, — было ясно, что место знает весь город, и репутация его такова,что нормальные люди называют его шёпотом, а ненормальные — с восторгом.

Ехала и думала — не оденьгах, деньги были поводом, не причиной. Думала о том, что за полгода ни разуне отказала, не подвела, не опоздала, — и все эти «ни разу» стоили ровно ноль,пока не превратились в «надо»: надо — больше некому; надо — Андрей не потянет;надо — Валера на грани; надо — она единственная в этой компании, кто помнит всетелефоны, все адреса и все слабости каждого. Незаменимость — странное свойство:пока не попросишь за неё денег, она ничего не стоит, а как попросишь —оказывается, что стоит ровно столько, сколько назовёшь.

Сегодня она назвалаполторы тысячи, получила тысячу триста, проиграла двести долларов — но выигралакое-что подороже: впервые сказала «нет» и осталась стоять. А кто устоял одинраз — сядет уже не на тот стул. Девочка из Саратова усвоила урок, и урок этотстоил каждого потраченного нерва, каждой бессонной ночи и каждого «да, ВалерийИванович», произнесённого за полгода. Время «да» закончилось — начиналось время«сколько».

* * *

Валера остался один вкабинете, где ещё пахло её духами и чужой решимостью. Рекламные постеры настенах улыбались артистами — нарисованным бессмысленным весельем людей, неподозревающих, что их продюсер стоит на краю. Телефоны не звонили, сигаретадотлевала, и дым поднимался к потолку ровным столбом — единственное в этомофисе, что ещё двигалось вверх.

Достал новую, закурил иподошёл к окну — к тому самому, из которого неделю назад смотрел вследуходящему Сергею; только тогда было утро и за окном шла жизнь, а сейчас — ночь,и в тёмном стекле отражался человек, которого он не сразу узнал.