Всего лишь твоя игра

Остаток дороги я почти бегу. Он сказал, что не пойдёт следом, и не пошёл. Я проверила дважды.

Влетаю в комнату и торможу на пороге. У Тони на кровати сидит Катя. Между ними телефон, из динамика льётся что-то корейское, на тумбочке две кружки и вскрытая пачка мармелада. В моей комнате сидит староста и пьёт чай с моей соседкой. Я целый месяц не знала, что они знакомы. И, судя по всему, они тоже не знали, что у них есть общая знакомая.

— Да ладно! — Катя приподнимает бровь. — Ты живёшь с Тоней?

— Мы с Катей со школы дружим, — тут же оживляется Тоня. — И в этой комнате жили вместе. А потом мои родители переехали, а её мама вышла замуж, и она перебралась в замок Вольнова старшего…

— Тонь. — Катя резко перебивает её. — Злате вряд ли всё это интересно.

Тоня осекается. Её улыбка тускнеет, она смотрит на Катю, потом на меня, потом снова на Катю.

— Ты права, — говорю я, бросая рюкзак на стул. — Мне реально не интересно.

Ложусь поверх покрывала, притягиваю к себе большого плюшевого гуся и вставляю наушники. Катя вскоре начинает собираться, Тоня тоже. Уже в дверях Тоня оборачивается ко мне:

— Зла-ат, мы в «Оскар» едем. Поехали с нами?

— Нет, я не хочу.

Дверь закрывается.

Я лежу и считаю. Десятого сентября меня завели в аудиторию. Сегодня десятое октября. Месяц. Я ехала сюда, чтобы стать невидимой. Раствориться в новых стенах, новой тишине. Ни с кем не знакомиться, никого не впускать, ничего не чувствовать.

За месяц: обо мне говорит весь курс, у меня в комнате пьют чай две девушки, которые прямо метят в мои лучшие подруги, а ненормальный красавчик ходит за мной по пятам, и я до сих пор не знаю, чего он хочет.

Отличная работа, Сереброва. Всё прямо по твоему плану.

Глава 6

Марк

Захожу в дом и первым делом прислушиваюсь. Тишина. Ни голосов, ни звона посуды на кухне, ни телевизора из гостиной, ни каблуков по плитке. Никого. Зашибись. Сегодня мне нужно именно это. Настроение и без того дерьмовое. Утром, перед универом, заезжал к маме. Купил белые хризантемы, она их любила. Стоял у ограды, смотрел на холодный серый камень, на выгравированную дату, которую я никогда не смогу забыть. Сегодня очередная годовщина. Сколько их уже прошло? Сбился со счёта. А боль не уходит. Просто привыкаешь к ней, учишься жить с ней, как с фоновым шумом, который то затихает, то снова нарастает до гудения в ушах.

Захожу в свою комнату, закрываю за собой дверь, скидываю куртку на кресло, стягиваю толстовку, падаю на кровать поверх покрывала. Смотрю в скошенный потолок. Потом поворачиваю голову. На тумбочке фотография в простой деревянной рамке, одна из немногих, на которой мы вместе и на которой мама улыбается. Поднимаюсь и беру её в руки. Люди в кино разговаривают с фотографиями. Говорят что-нибудь вроде «привет, мам, я скучаю».

У меня не выходит. Ни разу не вышло.

Провожу большим пальцем по стеклу, всматриваюсь в её лицо. Каждый год стирается ещё одна деталь. Мягкая улыбка, голос: я уже не уверен, что помню их настоящими, а не придуманными заново. Тёплая ладонь на затылке. Поглаживание по спине, когда я ревел в детстве. Запах духов. И почти всё. Дальше пустота. Это бесит так сильно, что внутри начинает жечь. От этого хочется выть. По-настоящему, по-звериному, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал.

Зато отлично помню другое, то, что не стирается, сколько бы лет ни прошло. Стальной голос отца. Их ссоры за закрытыми дверями. Её заплаканное лицо и вечное «я устала, сын, давай потом», которое почти никогда не наступало. Я думаю, он ей изменял. Ненавижу его. Это он виноват. Доказать не могу, но нутром знаю: и в скандалах, и в её смерти, и в той аварии, во всём его вина.

Кладу фотографию обратно на тумбочку и плюхаюсь снова на спину. Покой длится минут пять. Сначала за дверью какая-то возня. Шёпот. Возмущённое шипение, которое слышно лучше, чем нормальный голос. Потом стук. Едва слышный, будто стучат кончиками пальцев. Не отвечаю. Может, отвалятся.

— Ты больная, что ли?! Пошли отсюда!

И в этот же момент дверь моей комнаты распахивается. На пороге стоят двое: злая Катя и её подруга с улыбкой до ушей. Кажется, Таня. Или Тоня? Да по хрен. Я её, вроде, видел пару раз мельком.

— Привет, Марк, — она смело делает шаг вперёд и улыбается так, будто мы старые друзья.

Я лениво приподнимаюсь и сажусь на кровати.

— Пока, Марк! — шипит Катя, хватает подругу за руку, дёргает обратно, к выходу.

— Да погоди ты! — вырывает та руку.

— Да, котёнок, погоди, — усмехаюсь я.

И, как всегда, попадаю точно в цель. Ноздри Кати раздражённо раздуваются. Она резко поворачивает голову в мою сторону, сверля взглядом.

— Тоня! — уже строже говорит она и косится на подругу. Но руку отпускает.

— Маа-арк, — тянет Тоня, как лиса, и тут же делает шаг ближе ко мне. — А ты нас с Катей не отвезёшь в «Оскар»? За нами должны были заехать, но как-то не по плану всё пошло. А на такси не хочется.

Она складывает ладони вместе и смотрит на меня своими огромными глазами. Переигрывает ужасно. Но забавно. Я поднимаю взгляд на Катю: она уже заранее недовольна. Стоит у двери, скрестив руки на груди, и явно жалеет, что вообще привела подругу.

— Конечно, подвезу, — киваю серьёзно. — Я же её личный водитель. Катаю сестру и её подружек по первому требованию.

— Отлично! — Тоня хлопает в ладоши, будто услышала то, что хотела. Глаза её сверкают, она даже не улавливает сарказма в моём тоне. Или делает вид, что не улавливает.

— Да прикалывается он, — отрезает Катя из-за её спины. — Разве не видишь, что ли? Идём.

Тоня разочарованно смотрит на меня и тянет:

— Ну, Марк…

Но я молчу, и она уже собирается выйти следом за подругой, которая ждёт в коридоре. И тут у меня в голове щёлкает одна очень интересная мысль.

Поднимаюсь с кровати.

— Так и быть, сестрёнка, — повышаю голос, чтобы Катя услышала. — Не брошу тебя и твою подругу в беде.

Катя оборачивается. Подозрительно прищуривается.

— Но за услугу… — добавляю я.

— Даже слушать не хочу, — сразу отвечает она. — Сто процентов бред. Я…

— Подружись с Серебровой!

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать. Но, услышав себя со стороны, понимаю: а ведь идея-то рабочая. Катя ведь староста. У неё сто законных поводов подойти к человеку, и она ничего не заподозрит. А там и подруги, и разговоры, и в гости, и всё остальное. Мне нужен кто-то, кто откроет дверь. Сам я в неё месяц бьюсь лбом.

Катя смотрит на меня секунды три.

— Тебе надо, ты и дружи, — бросает резко.

Я хмыкаю. Вообще не удивлён, даже не ожидал другого ответа. Катя не из тех, кем можно манипулировать напрямую, но я решил попробовать.

Когда я уже готов отступить, в разговор вклинивается Тоня.

— Это со Златой, что ли? — Она переводит взгляд с Кати на меня. — С моей соседкой в общаге?

Катя тихо матерится себе под нос, а я на секунду зависаю. Интересно. Очень интересно. Внутри сразу начинает прокручиваться десяток мыслей, одна лучше другой.

— С соседкой, говоришь? — медленно повторяю, уже прикидывая, насколько это может быть полезно.

Подхожу к Тоне, беру её под руку. Она даже не сопротивляется, наоборот, прижимается, улыбается. Ей льстит такое внимание.

— И куда там вас надо подвезти? — спрашиваю, увлекая её к лестнице.

— В «Оскар»! — радостно говорит Тоня. — Там сегодня диджей Кай будет, ты прикинь? Говорят, у него вообще нереальные сеты, и ещё…

Дальше идёт поток слов. Быстрый, шумный, бесконечный. Я слушаю вполуха, киваю в нужных местах, улыбаюсь, замечаю сеструху, которая плетётся рядом с лицом человека, мечтающего нас обоих придушить.

Мы спускаемся по лестнице. Тоня не умолкает ни на секунду, постоянно цепляется за перила, едва не пропускает ступеньки, Катя пару раз дёргает её за локоть, чтобы та не убилась. Выбираю момент, когда Тоня наконец замолкает, чтобы перевести дыхание, и спрашиваю:

— Злата тоже с вами едет?

— Неа. — Тоня машет рукой. — Мы ей предложили, но она отказалась. Она вообще странная, правда, Кать? Всё время в своём мире, всё время в наушниках. Вообще разговаривает мало…

И понеслось. Тоню уже не остановить. Но я не пытаюсь. Она выдаёт много полезной информации:

Что Злата ни с кем не общается. Вообще ни с кем. Что в комнате у неё почти ничего нет: рюкзак, две толстовки и старая плюшевая игрушка, и ничего дороже наушников, которым лет сто. Что телефон у неё разбитый, и она его не меняет. Что на выходные домой не поехала, и когда Тоня спросила почему, она просто перевела тему.

— Тонь. — Катя пытается перебить. — Тонь, хватит.

— А что? — Тоня оглядывается на неё. — Я же ничего плохого не говорю!

Она смотрит на Катю в поисках подтверждения, выжидающе хлопая ресницами. Катя молчит и раздражённо толкает входную дверь. Мы практически нос к носу сталкиваемся с моим отцом и его женой.

— Куда это так дружно молодёжь? — голос отца разносится по холлу, гулкий, привычно-властный.

Я внутренне напрягаюсь.

Он стоит на пороге, заложив руки за спину. Как всегда, выглядит так, будто только что вышел со съёмок рекламы дорогих часов. Рядом его жена. На ней длинное чёрное платье, идеально сидящее по фигуре, волосы уложены, на шее жемчуг. Они явно только что вернулись не с вечерней прогулки по парку.

— Мы сегодня в клуб пойдём. — Катя одёргивает короткую юбку, поправляет ремешок сумки на плече. — Мам, помнишь, я тебе говорила.

— Да-да, я помню. — Мачеха улыбается. Улыбка мягкая, как и вся она. И мне бы ненавидеть ту теплоту в её взгляде, с которой я сталкиваюсь каждый раз, когда она смотрит на меня. Но я не могу. Я ненавижу своего отца за то, что рядом она, а не моя мама.

— Хорошо отдохните, — произносит мачеха.

— Марк, хорошо позаботься о девочках. И не оставляй их одних. — Отец жестом пропускает нас вперёд. Широким, царским жестом, будто он не дверь открыл, а ворота замка.

Кланяюсь царю. Настоящий театральный поклон: кладу руку на грудь, наклоняю спину, опускаю голову. И резко выпрямляюсь, довольный своим жестом. Тоня хихикает где-то сбоку. Катя закатывает глаза. А отец мгновенно каменеет. Разворачиваюсь и спускаюсь, перепрыгивая через две ступеньки крыльца.

— Марк! — голос отца бьёт в спину.

Я останавливаюсь и неохотно оборачиваюсь.

— Оставь его, не напрягай, — говорит мачеха. — Пусть дети идут уже.

Её рука мягко ложится на плечо отца.

«Дети?!»

Чудесно!

Отец сжимает челюсть. Я вижу это даже отсюда. Он явно собирался прочитать мне очередную лекцию о поведении, уважении и прочей корпоративной херне.

— Хорошо, любимая, — улыбается он ей. — Пойдём.

«Любимая?!» Передо мной мог бы и воздержаться. Сукин сын!

У меня внутри будто кто-то чиркает спичкой. Я делаю большой шаг в их сторону.

— Только не начинай… — выдыхает за спиной Катя.

Но поздно.

— Я так предполагаю, сегодня у тебя не нашлось свободной минуты, чтобы посетить могилу мамы.

Повисает тишина. Краем уха слышу, как Катя говорит Тоне: «Идём в машину, присядем». Подруга что-то шепчет ей в ответ, и затем хлопают дверцы. Я не отвожу взгляд от «сладкой парочки». Мачеха опускает глаза и проскальзывает в открытую дверь. Отец устало вздыхает и тоже отворачивается. Смотрит куда-то в сторону, на газон, на машины, на что угодно, только не на меня.

— Да, ты прав, — говорит он тихо. — Сегодня было много встреч…

— Да мне по херу, — выплёвываю я. — Всё как обычно. Даже не удивлён. Мама никогда не была у тебя на первом месте.

Разворачиваюсь и иду к машине.

— Марк! — кричит отец вдогонку.

— Да пошёл ты, — шепчу я себе под нос. И делаю вид, что не слышу.

Сажусь за руль и не могу сразу попасть ключом.

— Куда мы там едем? — спрашиваю, поглядывая в зеркало на девушек.

— В «Оскар», — тихо говорит Катя.

Я завожу двигатель. Рёв мотора заглушает всё. И это единственное, что меня сейчас спасает.

Всю дорогу Тоня трещит. И теперь, уже зная, что мне это интересно, трещит в основном про Злату. Это её новая валюта, и она её тратит щедро. Катя молчит и смотрит в окно. Один раз ловит мой взгляд в зеркале заднего вида. Я отвожу первым.

Телефон в подстаканнике загорается. Вика. Сбрасываю. Загорается снова. Сбрасываю. Я обещал ей сегодня заехать. Забыл. Разберусь потом. Останавливаюсь у клуба. Девчонки вываливаются наружу, Тоня задерживается и спрашивает:

— Ты же идёшь?

— Да, только припаркую машину.

Смотрю, как они идут в сторону входа. Тоня ещё раз оглядывается и машет мне рукой. Отлично, вот и выход.

— Ладно, Сереброва, — говорю в пустой салон. — Не хочешь по-хорошему, зайду с другой стороны.

Глава 7

Злата

Глубокая ночь, за окном чернильная тьма, только редкие фонари разгоняют её жалкими жёлтыми кругами. Лежу, уставившись в потолок, считаю трещины. Десятая… Одиннадцатая… Не помогает.

Наушники всё ещё в ушах, плейлист по пятому кругу. Обычно музыка глушит мысли. Сегодня бесит каждый аккорд, каждый удар бас-бочки. Срываю наушники, швыряю на тумбочку. Может, тишина успокоит. Переворачиваюсь на живот, зарываюсь лицом в подушку.

Хуже. В ушах начинает звенеть, сначала едва слышно, потом громче, звук заполняет голову, и спрятаться от него некуда. Переворачиваюсь на бок, сжимаюсь в комок, натягиваю одеяло до подбородка. Потом накрываю голову подушкой, надеясь, что она заглушит шум. Не помогает. Только хуже. Я со злостью срываю подушку и швыряю на пол.

И в этот момент неожиданно громкий стук в дверь заставляет меня подскочить с кровати и возвращает в реальность.

Резкий, настойчивый стук. Три удара, потом пауза, потом ещё два. Сердце колотится ещё сильнее. Кому и что нужно от меня в два часа ночи?

— Сереброва! — Голос узнаю сразу. — Открой!

Вольный! Какого хрена?

— Злата, блин, открой! — Снова стук, на этот раз громче. — Иначе сейчас вся общага сбежится пожелать тебе спокойной ночи.

Включаю свет, одёргиваю растянутую футболку пониже. На мне только она и короткие домашние шорты. Волосы спутаны после бесконечных попыток уснуть. Наверное, выгляжу ужасно. Хотя какая разница. Господи, чего он прилип ко мне?! Подхожу к двери, прикладываю ухо к холодному дереву. Слышу шорох и бормотание Вольнова.

— Я знаю, ты там. Или открывай, или я найду способ войти сам.

Прикрываю глаза на секунду. Вот же гад! Если не открою, он не перестанет шуметь. Резко отпираю замок и распахиваю дверь.

— Ты охренел?! — выкрикиваю.

Потом сразу вспоминаю, что люди спят, и перехожу на яростный шёпот:

— Два часа ночи, Вольнов! Что ты здесь делаешь? Как ты вообще сюда попал?

Молчит, просто стоит и смотрит. Медленно проходит глазами с головы до ног. Буквально чувствую этот взгляд на себе. По позвоночнику пробегает неприятная волна. Подбородок сам собой взлетает вверх. Скрещиваю руки на груди в ожидании ответа.

— Комендант, — отвечает он с пьяной усмешкой, — хороший друг мой.

Он делает шаг вперёд, переступает порог, и я чувствую, как он вторгается в моё пространство. За ним тянется шлейф алкоголя вперемешку с его одеколоном. Он поворачивается ко мне, достаёт из кармана куртки смятую купюру, крутит её между пальцев. Потом снова прячет, улыбаясь собственной шутке, но промахивается мимо кармана, и деньги падают на пол.

— Чем крупнее купюра, — продолжает он, — тем лучше друг у тебя. Ты же сама это прекрасно знаешь, Сереброва…

Я не отвечаю, просто смотрю на него. На его руки, которые слегка дрожат. В его тёмные глаза, которые блестят. И хоть он улыбается, ухмыляется, шутит, как ему кажется, сейчас в них нет привычной насмешки. Наоборот, какая-то грустная усталость.

— Ты пьян…

— Есть такое, не отрицаю, — кивает он, покачиваясь.

— Убирайся вон, — указываю ему на открытую дверь.

— Не уйду. — Он проходит вперёд, вглубь комнаты, спотыкается о подушку, которую я ранее швырнула на пол, и с грохотом падает, матерясь.

— Господи, дай мне терпения, — говорю себе и закрываю дверь, чтобы на шум реально не сбежалось всё общежитие.

Оборачиваюсь и обнаруживаю Вольнова лежащим на полу с таким видом, будто это именно то место, где он и собирался оказаться. Моя подушка уже перекочевала ему под голову. Руки раскинуты. Глаза закрыты. Идеальная картина человеческого идиотизма.

— Ты совсем больной?

Подхожу ближе, нависаю над ним, упирая руки в бока.

— Почему ты пришёл именно ко мне? Пошёл бы к своей девушке в два часа ночи!

Он открывает глаза. Смотрит на меня с той же пьяной ухмылкой, расслабленной, наглой, сводящей с ума.

— Она спит, наверное, — отвечает спокойно, будто это всё объясняет.

Закидывает руки за голову, устраивается удобнее. И продолжает пялиться на меня. Как сытый кот, который забрался на чужой диван и не собирается уходить.

— А я, по-твоему, не сплю?

— Ну вот, — он кивает в мою сторону, — стоишь, смотришь на меня. Значит, не спишь.

— Вставай давай, пьяный ты придурок. — Пинаю его ногой. Не сильно, но чтобы почувствовал. — Я, значит, не сплю?! Да?!

— Больно же! — Он морщится, корчится на полу, драматично хватается за ногу, но смеётся. — Ты чего ко мне прицепилась?

— Это ты ко мне припёрся, идиот!

Он пытается встать. Первая попытка неудачная. Он опирается на локоть, но падает обратно. Хватается за край кровати, подтягивается. Со второй попытки ему наконец удаётся подняться. Стоит, слегка покачиваясь, и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах что-то странное. Что-то, чего я раньше не замечала. Или не хотела замечать. У меня внутри неприятно сжимается живот. Марк вдруг переводит взгляд на подушку на полу, потом снова на меня. И совершенно серьёзно заявляет:

— О, я вижу, тебе нравится половая жизнь?!

— Чего?

— Половая, говорю. — Он кивает на пол.

Смысл его слов доходит до меня с задержкой, но я уже не думаю. Я хватаю подушку с пола и начинаю колотить ею Вольнова. Со всей силы, со всей злостью, которая копилась внутри весь этот день, всю эту неделю, весь этот год.

— Вали отсюда! Ты маньяк ненормальный!

Подушка несколько раз прилетает ему в плечо, в грудь, в голову. Но вместо того, чтобы отступать к двери, Марк перехватывает подушку на лету, выдёргивает из моих рук и швыряет на кровать. Замахиваюсь, чтобы ударить его, кулаком, ладонью, чем угодно, но он перехватывает мою руку за запястье. Я замахиваюсь снова, другой рукой, но и она оказывается в его хватке. Дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но он держит слишком крепко.

— Почему мне кажется, что ты совсем не такая, Сереброва? — Его голос звучит глухо, он резко притягивает меня к себе.

Мы оказываемся лицом к лицу, слишком близко. Чувствую его дыхание, тёплое, с горьковатым запахом алкоголя. Ощущаю жар его тела через тонкую ткань футболки. Слышу, как бьётся его сердце, или это моё? Я уже не различаю.

Он смотрит в мои глаза. Пристально. Не отрываясь. Будто пытается заглянуть куда-то глубоко, туда, куда я никого не впускаю.

И в этот момент внутри меня что-то обрывается. Я уже не могу контролировать панику. Она поднимается откуда-то из живота, сжимает грудную клетку, перехватывает горло. Перед глазами всё плывёт. Стены комнаты сменяются другими стенами. Его лицо сменяется другим лицом. Та же близость. Та же хватка на запястьях. Тот же запах алкоголя. Тот же страх, который я поклялась себе никогда больше не чувствовать.

— Отпусти меня… — шепчу, дёргая руками. Голос дрожит, ломается. Я не узнаю его. — Отпусти, пожалуйста…

Но он не отпускает. Держит крепко.

— Почему ты ведёшь себя не так, как я этого ожидал? — Его пальцы сжимаются сильнее.

Он резко разворачивает меня и прижимает к стене. Холодная поверхность впивается в спину. Его тело вжимается в моё. Он наклоняется, и я чувствую его губы в нескольких миллиметрах от моих.

— Прошу тебя, — шепчу ему. — Не надо… Я не хочу…

Закрываю глаза. Мне тяжело: воздух закончился. Или его не было с самого начала? В ушах шумит. Гулко, нарастающе, как перед обмороком. Каждый удар сердца отдаётся в висках, в груди, в кончиках пальцев, которые онемели и ничего не чувствуют.

— Нет… — слышу я свой голос. Чужой, далёкий, будто не я говорю. — Нет, пожалуйста… не надо…

Не знаю, о чём я прошу. Чтобы он отпустил? Чтобы остановился? Чтобы всё это закончилось? В груди продолжает разрастаться что-то тёмное, огромное. Оно душит, а затем вырывается наружу судорожным, рваным всхлипом, который я не успеваю поймать. Потом ещё один. И ещё.

«Всё хорошо… всё хорошо… всё хорошо». Мысленно убеждаю себя: «Это просто кошмар… я сейчас проснусь… Я не буду плакать».

Но слёзы текут сами, горячие, предательские, заливают щёки, капают на футболку. Всхлипы остановить не могу.

— Сереброва…

Голос Марка звучит уже совсем иначе. Без усмешки и привычной наглости.

— Эй… ты чего?

Я мотаю головой, всё распадается на куски. Сердце колотится так быстро, что становится больно.

— Не трогай меня! Не надо! Пожалуйста…

— Злата? — Голос Марка доносится будто из-под воды. Искажённый, испуганный. — Злата, что с тобой?

Его хватка ослабевает. Чувствую, как он отпускает мои руки, но меня всё ещё трясёт.

— Посмотри на меня, — говорит Вольнов, и в его голосе больше нет пьяной наглости. Только растерянность. — Ты всё не так поняла. Успокойся… Открой глаза и посмотри на меня!

Он замолкает, но я слышу, как он дышит, тяжело, сбивчиво, так же, как я.

— Я ничего не сделаю. — Его голос становится тише. Он отступает на шаг, я чувствую это по тому, как перестаёт давить его тепло. — Просто успокойся…

Открываю глаза, пытаюсь больше не рыдать. Сначала всё расплывается от слёз, затем появляется силуэт, через пару секунд уже чётче.

— Я ухожу, — говорит Марк. — Слышишь? Успокойся…

Провожаю его взглядом, пока он не уходит и дверь не закрывается за ним.

Ноги подкашиваются. Я сползаю по стене вниз и сажусь на холодный пол. Прижимаю колени к груди, обхватываю их руками. Сжимаюсь в маленький, твёрдый комок.

И плачу.

Всхлипы вырываются наружу, беззвучные, рваные, они сотрясают всё моё тело, заставляют его дрожать. Я больше не сдерживаюсь. Не могу. Больше нет сил. Столько времени я строила стены. Столько времени я притворялась, что ничего не случилось. Столько времени я была камнем, льдом, кем угодно, только не собой.

А он пришёл, пьяный, наглый, чужой, и разбил всё одной хваткой. Одним прикосновением. Ненавижу его за то, что он сделал. Ненавижу его за то, что он ничего не делал, но мне всё равно больно. Ненавижу себя за то, что всё ещё продолжаю жить в кошмаре, который, кажется, никогда не закончится.

Слёзы текут по щекам, падают на колени, вытираю их ладонями, но они не заканчиваются. Я хочу, чтобы всё прекратилось, чтобы я жила как прежде, чтобы меня никогда не предавали, чтобы страх и паника больше никогда не смогли парализовать меня.

На глаза попадается мятая купюра, которую Вольный уронил. Хватаю её с пола и со злостью рву на мелкие кусочки. Будь всё проклято!

Глава 8

Марк

Пронзительный, визжащий звук пожарной сирены врезается в череп и разрывает мне мозг. Я подскакиваю так резко, что едва не слетаю с дивана. Не успеваю открыть глаза, как уже куда-то бегу.

— Что горит?!

Сирена обрывается, оставляя после себя противный звон в ушах. Стою, тупо моргая, и пытаюсь понять, где я и что произошло.

Ко мне подлетает Сахар с телефоном в руках. Ржёт так, что, кажется, сейчас задохнётся. Наводит объектив прямо на моё ошалелое лицо.

— Поздравляю! Ты живой. Я в какой-то момент реально решил, что ты сдох.

— Дебил.

Иду обратно к дивану. Делаю два шага, и мир наклоняется влево вместе со всей гостиной. Приходится схватиться за спинку. Медленно сажусь. Меня мутит.

Сахар продолжает снимать, обходя меня по кругу, как режиссёр документалки о дикой природе.

— Телефон убери.

— Не-а. Это надо сохранить для потомков.

Опускаю взгляд на себя. Футболка вывернута наизнанку, джинсы расстёгнуты, на коленке какое-то пятно. Ну и видон. Давно меня так не уносило. Ложусь обратно, зарываюсь лицом в жёсткую подушку.

— Почему я у тебя?

— А ты не помнишь?

— Нет.

— Плохо, — с удовольствием говорит Сахар.

Он плюхается в кресло напротив и начинает листать что-то в телефоне. По довольной роже сразу понятно: ничего хорошего меня не ждёт.

— Ты заявился ко мне в четыре утра, — сообщает он тоном ведущего криминальной хроники. — Весь такой красиво-пьяный.

— Красиво?

— Очень.

— Хоть что-то радует.

— И сказал, что домой не поедешь, потому что там отец. — Он листает дальше. — А потом добавил, что и ехать больше некуда, потому что тебя Сереброва выгнала.

— Что?

— А потом ты уселся вон в тот угол, — он тычет пальцем, — и минут двадцать рассказывал мне про её глаза.