Всего лишь твоя игра

— Ой, я так рада. — Она выдыхает, и в этом выдохе такое облегчение, что мне становится физически больно.

— Расскажи лучше, как ты? — опережаю ее, чтобы снова не переходить ко мне.

Она рассказывает. Про кота, опрокинувшего ее любимую орхидею. Про соседку, которая чуть не устроила пожар. Я смеюсь в нужном месте, в самом легком смешном месте, которое стоит мне невероятных усилий.

Она берет с меня обещание позвонить завтра.

— Обязательно. Спокойной ночи, мам.

Экран гаснет. Я сижу на кровати с телефоном в руке. Смотрю на стену напротив.

Стена ближе, чем была. Знаю, что это невозможно, знаю абсолютно точно, что стены не двигаются, но она ближе, и потолок опустился, и углы размываются по краям, как будто кто-то стирает их ластиком.

Делаю вдох. Воздуха мало.

Ещё вдох. Ещё меньше.

В ушах поднимается звон. Поле зрения сужается до темного тоннеля, и в конце этого тоннеля моргает фонарь за окном.

«Только не паника. Не сейчас. Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо».

Я сжимаю одеяло так, что немеют пальцы, и заставляю себя дышать медленнее. Вдох. Выдох.

Не получается.

— Злат? — Голос Тони откуда-то издалека. — Ты чего?

Рывком встаю, натягиваю толстовку на поверх футболки, хватаю телефон и наушники.

— Воздухом подышу, — бросаю, не оборачиваясь, и выхожу.

В коридоре легче. Здесь больше места. Пахнет чужим ужином и стиральным порошком, кто-то смеется. Жизнь идёт. Обычная.

— Куда это ты на ночь идешь? — Тётя Шура поднимает голову со стойки. — В одиннадцать закрою, не пущу!

Не отвечаю. Не могу. Если открою рот, вырвется что-то нечленораздельное.

Толкаю дверь плечом. И на меня набрасывается прохлада, запах влажной листвы и свободы.

Останавливаюсь прямо на крыльце. Закрываю глаза. Вдыхаю.

Воздух есть. Его много. Он выполняет лёгкие, вымывает панику, осевшую на стенках, и с каждой секундой тоннель перед глазами становится шире.

Считаю удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Ритм выравнивается.

Открываю глаза. Двор пустой. Фонарь моргает. Спускаюсь с крыльца, сажусь на скамейку в паре метров от входа. Вставляю наушники, включаю тот же плейлист.

Первые аккорды накрывают меня, как теплое одеяло.

Вот. Вот так.

Здесь никто ничего от меня не хочет. Не надо держать голос. Не надо улыбаться в темноте, чтобы кто-то на другом конце страны успокоился. Не надо быть лучше, удобнее, тише.

Запрокидываю голову. Между крышами клочок неба, мутного от городской засветки, и на нем всё-таки есть две звезды. Совсем плохо их видно, но они есть.

Впервые за весь день мне спокойно. Я снова закрываю глаза и наслаждаюсь моментом.

И в эту секунду я чувствую прикосновение к лицу.

Чужие пальцы. Холодные. Скользят по щеке.

Я вскакиваю так резко, что на секунду темнеет в глазах. Тело решает за меня: я толкаю темный силуэт в грудь изо всех сил, обеими ладонями.

— Не прикасайся ко мне!

Один наушник вылетает, ударяется о плитку. Телефон выскальзывает из рук следом, короткий сухой щелчок, из которого всё внутри обрывается ещё раз.

Я отступаю. Ещё шаг. Упираюсь в скамейку.

Дыхание сбивается, и я не вижу ничего, кроме темного пятна в двух шагах от меня.ятно поднимает руки. Фонарь моргает. И только через пару секунд, в его дрожащем свете, я вижу лицо Марка Вольнова.

Глава 4

Злата

— Эй. Тихо. Тихо.

Он стоит с поднятыми ладонями, как будто перед ним не человек, а собака, которая может кинуться.

— Я тебя звал. Два раза звал. Ты не слышала.

Голос звучит как из-под воды. Один наушник всё ещё в ухе, и бас бьёт в правое полушарие, пока левое пытается собрать реальность обратно.

Марк медленно опускается на корточки. Подбирает наушник, потом телефон. Выпрямляется и протягивает их на раскрытой ладони.

Я смотрю на экран. По нему от угла до угла идёт трещина. Не одна, целая паутина, разбегающаяся из точки удара, и в свете фонаря она блестит, как иней.

И вот это меня добивает. Не пальцы на щеке. Не темнота. Не то, что я только что орала на весь двор. А тонкая, дурацкая, ничего не значащая трещина на стекле телефона, который я не смогу заменить, потому что все деньги приходят с одной карты и за каждый рубль придётся отчитываться.

В голове пусто. Совсем. Только адреналин гудит в ушах и требует куда-то деть руки. Секунда. Две. И меня прорывает.

— Ты больной?!

Голос срывается на первом же слове. Я слышу это со стороны, и мне всё равно.

— Ты вообще нормальный?! Ты подошёл сзади! В темноте! Зачем?!

— Слушай…

— Какое тебе дело до моих наушников?! Какое тебе дело до меня вообще?! Что ты здесь делаешь?! Это общага, ты тут не живёшь, ты понимаешь?!

Я делаю шаг вперёд, потом сразу назад, потому что тело не знает, чего хочет: ударить или сбежать.

— Что тебе от меня надо?! Скажи прямо, что тебе от меня надо!

Он молчит. Смотрит очень внимательно, без ухмылки, без лениво поднятой брови. Просто смотрит, как смотрят на что-то, чего не ожидали увидеть.

От этого становится ещё хуже.

Я стою напротив него, в толстовке поверх домашней футболки, с трясущимися руками и мокрым лицом, и он всё это видит.

— Просто любопытство, — говорит он наконец.

— Что?

— Мне было любопытно. — Он пожимает плечом. — Всё.

— Любопытно, — повторяю я.

— Слушай, Сереброва… — Он проводит рукой по затылку, и это первый неуверенный жест, который я у него вижу. — Прости, если напугал.

«Если?!»

Я забираю телефон с его ладони, стараясь не коснуться пальцев. Не получается, задеваю, и его пальцы такие же холодные, как то прикосновение к щеке, и меня всю передёргивает.

— Вольный?! Здарова!

Голос со стороны крыльца. Какой-то парень вышел из общаги и узнал его даже в темноте. Ну конечно, Вольного тут все знают.

Марк поворачивает голову на звук.

Мне хватает этих полутора секунд.

Я иду к крыльцу быстрым шагом, обхожу его по широкой дуге. Оборачиваюсь на долю секунды, чтобы убедиться, что он не идёт следом. Он стоит на месте, засунув руки в карманы, и молчит. Он нашёлся бы за секунду, если бы захотел. Ему просто нечего сказать.

Тётя Шура поднимает голову от стойки, когда я влетаю внутрь.

— Ты чего такая? Случилось что?

— Ветер, — говорю. — Глаза слезятся.

Она щурится поверх очков, и я понимаю: не поверила ни на грамм. Но не спрашивает. Спасибо ей за это.

Поднимаюсь к себе. В комнате темно, Тоня лежит лицом к стене и дышит слишком старательно. Спит или делает вид, не проверяю. Сажусь на кровать, не раздеваясь. Провожу большим пальцем по трещине, туда, обратно. Стекло цепляет кожу.

Что Вольный здесь потерял? Он что, специально ко мне пришёл? Ой! Да его вся общага знает, с чего я вообще решила, что ко мне?!

Ложусь, но спать не могу, смотрю в потолок, пока за окном не начинает сереть. Засыпаю где-то на границе, и кажется, проходит секунда, и в темноте пиликает будильник.

— Зла-а-ат, ну пожа-алуйста. — Тоня зарывается лицом в подушку. — Выруби. У меня нет первой пары.

Выключаю будильник и тихо собираюсь. Голова чугунная, в висках стучит. Очень быстро: хвост, джинсы, свитер, рюкзак. И выхожу.

В аудиторию вхожу вместе со звонком. Иду к своему месту у окна, скидываю рюкзак, достаю тетрадь, ручку. Всё на автомате.

И только успеваю сесть, как рядом кто-то плюхается так бесцеремонно, что моя ручка подпрыгивает на столе.

Ну конечно.

Я медленно поворачиваю голову, готовлю маску ледяного равнодушия.

Но это не Марк. Это его друг, сосед по парте. Высокий, жилистый, с полуухмылкой, приклеенной к лицу намертво. Развалился на стуле и разглядывает меня без всякого стеснения.

— Привет, золотце. Как твои дела?

— Тебе реально интересно? — Я возвращаюсь к тетради. — Или просто делать нечего?

— И делать нечего, — соглашается он с готовностью, — и оооочень интересно. Я, кстати, Сахар.

— Сахар — это имя?

— Это лучше, чем имя. — Он подмигивает. — А ты Злата. Знаю. Весь курс знает: тебя сам декан к нам привёл. Вот это связи…

Я молчу. Обычно на этом люди отваливаются. Сахар подпирает щёку кулаком и смотрит на меня сбоку.

— Слушай, а ты откуда вообще? Ну, город какой?

Ручка идёт по строчке ровно. Я слежу, чтобы она шла ровно.

— Далеко. — Поднимаю на него взгляд. — Тебе конспект нужен или что?

Пауза. Секунда, не больше. Улыбка никуда не девается, она у него вообще не сходит. Но глаза на эту секунду становятся другими. Внимательными.

Он отметил. Я вижу, что он отметил.

— Да не, конспект у меня есть, — говорит он легко. — Понял, понял. Тайна, покрытая мраком.

— Сахар, отстань от неё.

Староста стоит рядом с партой и без всякой деликатности толкает его в плечо.

— Вставай давай. Мне со Златой поговорить надо.

— Кать, ну ты чего, мы только познакомились.

— Вста-вай.

Он поднимается с преувеличенным страданием на лице. И уже сделав шаг, оборачивается:

— Кстати, а где Вольный? Я ему всё утро звоню, он трубку не берёт.

— А я откуда знаю? — Катя даже не смотрит на него. — Я что, его секретарь?

— Ну вы же в одном доме живёте.

— И что? Дом большой.

Сахар фыркает и уходит к своим. А я сижу с ручкой в руке и понимаю, что перестала писать.

В одном доме…

Что-то неприятно проворачивается под рёбрами. Она его девушка? Живут вместе? Хотя какое мне вообще…

Катя садится на освободившийся стул, кладёт передо мной распечатку.

— Держи. Темы за первую неделю, которую ты пропустила, и что сдать до конца месяца. Мария Петровна просила передать, она, кстати, наш куратор. Внизу список литературы, двух книжек в библиотеке нет, могу скинуть в электронке.

— Спасибо.

Она смотрит на меня секунду и говорит ровно, не глядя в сторону:

— Вольный мне сводный брат. Если тебе интересно.

Я не успеваю сделать лицо. Она считывает вопрос с меня раньше, чем я его прячу.

— Да мне как-то всё равно, — пожимаю плечами.

Катя коротко кивает, как будто услышала именно тот ответ, которого ждала.

— Ага.

В этот момент дверь распахивается.

— Да ладно! — вопит Сахар на всю аудиторию. — Вольный воскрес! Ты куда пропал?!

Он летит навстречу, раскинув руки, как будто они не виделись год, а не один день.

— Телефон сел.

Марк говорит спокойно, стягивая с плеча рюкзак. Хлопок по плечу принимает без энтузиазма.

— Сел, — повторяет Сахар с сомнением. — У тебя?

— У меня.

Выглядит нормально. Джинсы, тёмная толстовка, волосы уложены как всегда. Никаких следов вчерашней ночи, никакого «я стоял в темноте у чужой общаги и трогал за лицо девушку, которую видел вторую неделю».

А я ловлю себя на том, что смотрю. Не мельком. Долго. Как будто ищу на нём следы, которые подтвердили бы, что вчера вообще было. Он поднимает глаза и встречает мой взгляд. Прятать поздно. Он видел, сколько я смотрела.

Что-то в его лице меняется. Он не улыбается, не подмигивает, ничего из обычного набора. Просто идёт по проходу, прямо к моему ряду.

Сахар что-то говорит вслед. Марк не отвечает.

— Привет, котёнок.

Катя не оборачивается к нему и продолжает разговаривать со мной.

— Ну, мы разобрались, инфу я донесла. Если что, обращайся.

— Угу, — киваю я, но смотрю не на неё. Смотрю на Марка.

Он стоит возле нас, не проходя к своему месту. Руки в карманах джинсов. Что ему от меня надо? Припёрся вчера к моему общежитию, а теперь взгляд не сводит.

Катя замечает это и закатывает глаза.

— Ладно, миссия выполнена, — говорит она и приподнимается. Встаёт напротив Марка, смотрит ему в глаза. Он переключается на неё, подмигивает.

— Как ты, сестрёнка?

— Тебе чего? — совсем не дружелюбно спрашивает Катя.

— Жду, пока ты свалишь, а я присяду. — Он кивает на только что освободившееся место рядом со мной.

У меня внутри неприятно сжимается. В смысле «присяду»? Зачем ему садиться рядом со мной?

Катя зло фыркает в ответ и идёт на своё место.

Марк смотрит ей вслед, потом переводит взгляд на меня. Секунду. Две. Я не отвожу глаза, но и не показываю, что меня это задевает.

— Привет, — негромко произносит он.

— Привет, — так же тихо отвечаю я. Притягиваю распечатку Кати, открываю конспект, пытаюсь включить безразличие. Но какого-то чёрта не получается, и сердце начинает колотиться как бешеное.

— Могу присесть?

— Ну если это тебе так сильно необходимо…

Почему-то не говорю заготовленный ответ. «Нет».

А он берёт и садится! Стул скрипит под ним. Он ставит локти на парту, достаёт тетрадь, которой явно не пользуется. А я сижу и не могу понять, что я только что сделала.

У меня был один нормальный ответ. Он занимал три буквы. Я знала его до того, как он открыл рот. Дура ты, Сереброва.

Глава 5

Злата

Вольный откидывается на спинку стула и поворачивает голову ко мне. Смотрит. Ждёт. Я чувствую этот взгляд кожей: он ложится на плечи, скользит по шее, цепляется за пальцы, сжимающие ручку. Я не поднимаю головы. Не доставлю ему этого удовольствия.

— Сереброва, — произносит он тихо, так, чтобы слышала только я. — А ты всегда такая колючая, или это мне так повезло?

Я дописываю строчку. Ставлю точку. Только потом отвечаю, ровно:

— Тебе повезло.

— Повезло, значит. — В голосе лёгкая усмешка. — Почему же ты такая… — пауза, будто подбирает слово, — недоступная?

— Экономлю время.

— Моё?

— Своё.

Он выдыхает смешком, коротко и беззлобно. И не отступает. Такие, как он, вообще не умеют отступать.

— На выходных к Дэму едем, — говорит он в пространство, лениво. — Дом за городом, три этажа, бассейн подогреваемый. У меня, кстати, новая тачка: отец на прошлой неделе пригнал.

Я пишу.

И вот тут отвлекаюсь на секунду. Не из-за машины. Из-за того, как он это говорит. Он не хвастается, он проверяет. Кладёт передо мной новые игрушки, как приманку, и смотрит, шевельнусь я или нет. И когда не шевелюсь, у него на скуле дёргается желвак. Не как у человека, которого не впечатлили. Как у человека, у которого не сходится задачка.

— Ты вообще меня слышишь?

— К сожалению.

Он наклоняется ближе. Плечо входит в границу, которую я держу вокруг себя всегда, со всеми, без исключений. Парфюм приходит первым: холодный кардамон, что-то горькое.

И в этот момент его пальцы обхватывают мою ручку. Прямо в моей руке. Он забирает её легко, я не успеваю ничего понять.

— Верни.

— Верну. — Он крутит её между пальцами. — Ты за пять минут написала полстраницы. Ты вообще эту лекцию слушаешь?

— Верни ручку.

Он кладёт её на парту. Между нами, не в руку.

— Кусаться-то зачем.

Я забираю ручку и кладу ладонь поверх: глупый жест, и я это знаю.

— А что ты любишь, Сереброва?

Шёпотом. Совсем тихим, будто мы одни в этой переполненной аудитории. Шёпот находит меня раньше, чем смысл слов, и по позвоночнику, против моей воли, пробегает дрожь.

Мне это очень не нравится.

Я поднимаю голову и смотрю прямо на него. Впервые за всю пару. Вблизи он другой. Тёмные глаза, внимательные. Глаза слишком умные для мажора.

И это сбивает сильнее, чем шёпот.

— Тишину, — говорю.

Пауза.

— Одиночество.

Наклоняю голову чуть набок.

— У нас с ними отличные отношения. Ты сюда не вписываешься.

Он не отводит взгляд. Держит его так, будто пытается разглядеть, что под маской, и злится, что не видит.

— Вольнов. Ты мне не нравишься. Я сказала «нет». Это слово тебе знакомо?

На его лице мелькает удивление. Челюсти сжимаются, взгляд на секунду становится колючим, почти злым. Но он быстро берёт себя в руки.

— Знакомо, — отвечает ровно. — Просто не привык его слышать.

— Привыкай! Это полезно для иммунитета.

Он смотрит ещё пару секунд. Потом откидывается назад и произносит почти неслышно, так, что я сомневаюсь, не показалось ли:

— А ты всё-таки интересная, Сереброва…

— Молодые люди, я вам не мешаю?

Голос Марии Петровны врезается в тишину так резко, что я вздрагиваю всем телом. Когда она успела подойти? Я была так поглощена этим поединком, что не слышала ни лекции, ни аудитории, ничего.

Это пугает меня отдельно.

— Да не, Марусь Петровна, не мешаете. — Марк подаётся назад, лениво, будто они разговаривают на равных. — Я бы сказал, если что.

— Вольнов! Прекрати паясничать!

Она размахивает указкой, и я вижу, как дрожат её пальцы. Марк даже не морщится. Просто встаёт, закидывает рюкзак на плечо.

— Как я смею. Простите. Мне надо выйти, дела.

И идёт к двери. Мария Петровна открывает рот. Закрывает. И продолжает с того места, где остановилась.

Второй раз за две недели я вижу, как ему это сходит с рук. А у меня одна карта, с которой надо отчитываться за каждый рубль, и одно неверное движение, и заберут документы. Мне нельзя опоздать, нельзя пропустить, нельзя быть заметной. Я хожу по этому универу так, будто под ногами лёд.

А он ходит по нему в белых кроссовках, и лёд под ним даже не думает трескаться.

После пар Вольный ждёт в коридоре у окна. Не подпирает стену, не смотрит в телефон. Просто стоит и ждёт меня. И как только видит меня в проёме двери, сразу делает шаг ко мне.

— Пропусти.

— Я не держу. — Он отступает в сторону, и от этого становится только хуже. — Две секунды. Я видел твой телефон, он разбился из-за меня. Какая у тебя модель? Я закажу новый. Или поедем после пар, сама выберешь. Мне без разницы.

Он говорит это так спокойно. Так, будто речь о ручке, которую передают через парту, а меня как будто ударили.

— Ты серьёзно сейчас?

Голос идёт вверх сам. Я слышу, как он идёт вверх, и не могу его поймать.

— Я похожа на человека, которому можно что-то купить?! Ты купишь мне телефон, и что дальше?! Что я тебе за него буду должна?!

— Ничего ты не будешь…

— Мне ничего от тебя не нужно! — Уже почти крик. — Ни телефона, ни машины твоей, ни бассейна твоего, ни-че-го!

Кто-то у соседней двери оборачивается. Потом ещё кто-то. И внутри холодной строчкой идёт мысль: остановись, ты перегнула, он предложил тебе обычный телефон, а ты орёшь на весь этаж.

Но я не могу остановиться.

— И держись от меня подальше, — выговариваю уже тише, но с такой силой, что горло дерёт. — Просто держись подальше. Пожалуйста.

Тишина. Марк отступает на полшага. Не отшучивается, не поднимает бровь. Смотрит так, будто я вдруг заговорила на незнакомом языке.

Разворачиваюсь и иду по коридору, вцепившись в лямку рюкзака так, что немеют пальцы.

— Сереброва.

Тихо. Без вызова. Скорее себе, чем мне.

— Ты что, решила, что я хочу купить тебя за телефон?

Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь. Просто стою посреди коридора спиной к нему, и коридор вокруг вдруг становится очень длинным и очень узким.

Купить меня?!

Полгода. Каждую ночь, с незнакомых номеров, чужими голосами. Люди, которых я никогда не видела, спрашивали, сколько я стою, называли суммы и смеялись, когда я молчала. Я меняла номер трижды. Мама плакала в соседней комнате и делала вид, что не слышит.

Я уехала за полторы тысячи километров, чтобы этого слова больше не существовало.

А теперь его произносит, стоя у меня за спиной, парень, которого я знаю две недели.

Откуда.

Откуда он взял именно это?

Я не отвечаю. Иду, не оборачиваясь.

Дальше время сжимается. Сентябрь кончается, начинается октябрь, деревья вдоль аллеи желтеют неровными пятнами, и я не могу вспомнить ни одного отдельного дня.

Пару дней Вольный не подходит вообще. И я ловлю себя на том, что каждый раз проверяю задние ряды взглядом. Я добилась ровно того, чего требовала в коридоре. Он держится подальше. Так почему мне от этого не становится лучше?

Зато помню Тоню. Я думала, она отстанет после моего «не сегодня», но она, кажется, вообще не умеет отставать. Прихожу с пар, на тумбочке кружка с чаем, ещё горячая: «Чёт прохладно, я замёрзла, сделала себе и тебе заодно». Однажды спрашивает, что у меня вечно в наушниках, и я отвечаю. Называю группу. Потом вторую. Говорю минут пять подряд и, только когда замолкаю, понимаю, что впервые за месяц с кем-то по-настоящему разговаривала. Тоня сидит с круглыми глазами и молчит. Боится спугнуть, наверное.

В группе при виде меня идут перешёптывания. Катя единственная, кто не косится: садится рядом деловито, без всяких «можно?», и ни разу не спрашивает, откуда я и почему перевелась.

Зачем им это? Обеим. Последняя моя подруга тоже была очень хорошая. До того дня, когда её попросили рассказать всё как было. И она рассказала. Не так, как было.

А Вольный меняет тактику. Он больше не садится с Сахаром на задних рядах, он садится на два ряда позади меня, наискосок, оттуда, откуда меня видно. Каждый раз. Роняю распечатку между рядами, он проходит мимо, поднимает и молча кладёт на край парты. И ещё: он перестал при мне говорить про деньги. Ни про машину, ни про дом за городом, ни про то, кто что кому подарил. Как будто вычеркнул целую тему из словаря.

Сегодня последняя пара заканчивается рано. На крыльце достаю наушники, нажимаю play, и реальность растворяется. Сворачиваю в парк, так короче до общаги. Листья жёлтые, и золотые прожилки и рыжие пятна. Облака несутся на запад, будто опаздывают. Им хорошо, у них есть направление.

Через пару минут чувствую, что рядом кто-то идёт. Не обгоняет. Держится на одной линии со мной, шаг в шаг, будто мы вместе. Кончики пальцев мгновенно холодеют. Считаю людей на аллее: женщина с коляской далеко впереди, двое парней на скамейке. Мало. Но если что, я не одна.

Поворачиваю голову и замираю. Марк Вольнов. Руки в карманах расстёгнутой куртки, взгляд прямо перед собой, будто он тут всегда ходит и вообще меня не заметил. Я останавливаюсь так резко, что рюкзак бьёт по лопаткам. Он делает ещё три шага, прежде чем понимает, что меня рядом нет, оборачивается и что-то говорит.

Вынимаю наушник. Первое поражение за сегодня, и я понимаю это ровно тогда, когда бас затихает в ухе.

— Пора бы мне привыкнуть, что ты всё время в своём мире. — Он чуть качает головой. — Почему ты остановилась? Так хорошо шли.

У меня даже рот приоткрывается. На лице у него безумное, ненормальное спокойствие человека, которого я недавно чуть ли не прямым текстом послала куда подальше.

Он делает шаг ближе и поднимает руку. Я не успеваю среагировать: его пальцы уже у моего виска. Он снимает с волос сухой лист, показывает мне и отпускает. Лист падает между нами.

— Не трогай меня.

— Понял.

Он убирает руки обратно в карманы. Но не отходит.

— Вольный, у тебя с головой всё в порядке? — на полном серьёзе спрашиваю я.

Он наклоняет голову вбок, будто обдумывает ответ.

— Пока никто не жаловался. Да и меня всё устраивает. — Он кивает вперёд, в глубину парка. — Пойдём, ещё погуляем. Мне понравилось.

— А мне нет!

Я пытаюсь обойти его слева. Он смещается в ту же сторону, лениво, будто просто переступил с ноги на ногу. Я вправо, он так же преграждает путь.

— Вольный…

— Две минуты, — говорит он. — Потом иди куда хочешь, я не пойду следом. Слово.

Я стою. Он молчит. Смотрит на носки своих кроссовок и всё-таки начинает:

— Короче. — Он проводит рукой по затылку. — Тогда, с телефоном… Ну, я, походу, сказал что-то не то. Я не хотел, чтобы это так прозвучало.

Это самое кривое извинение, которое я слышала в жизни. Я молчу, потому что не знаю, что с этим делать. А он поднимает на меня глаза и спрашивает прямо, без игры, без своего шёпота:

— Тебя кто-то обидел?

Внутри всё останавливается.

— Что?

— Кто-то тебя обидел, — повторяет он. Не как вопрос уже, а как факт. — Кто?

Асфальт под ногами вдруг перестаёт быть твёрдым, и я, кажется, сейчас в него провалюсь. Второй раз за месяц он берёт и попадает. Не в бровь, а в самое сердце. Сначала «ты что, решила, что я хочу купить тебя». Теперь это.

Мы знакомы месяц. Он не знает, из какого я города, не знает, как зовут мою маму. Он вообще ничего обо мне не знает.

Так откуда он берёт именно те слова, которые попадают? Угадывает?

Или знает?

«Откуда ты это взял?» Четыре слова, я могу их сказать прямо сейчас.

Не говорю. Потому что спросить — это признать, что есть что знать. Это открыть дверь, которую я заперла полторы тысячи километров назад, и он в неё войдёт, потому что такие, как он, всегда входят.

Я толкаю его в плечо. Обеими руками, коротко, зло.

— Ты ненормальный! Отстань от меня!

Он слегка пошатывается. Не сопротивляется совсем. Потом делает полшага в сторону, освобождая проход. Как будто разрешает. Или проверяет, уйду ли я.

Я иду.

— Сереброва, — кричит он вслед, — может, мне свой плейлист скинешь? Я уверен, он мне тоже понравится.

— Сомневаюсь, — бросаю через плечо. — Для таких больных, как ты, эта музыка не подойдёт.