Всего лишь твоя игра

Валерия Брайт

Всего лишь твоя игра

Глава 1

Злата

— Ну как ты? — декан идёт быстро, я едва успеваю. — В общаге устроилась?

— Всё хорошо, Феликс Альбертович, спасибо. — Я киваю и крепче сжимаю ремень рюкзака. Кожа скрипит под пальцами. Мелочь, но сейчас раздражает всё.

Декан дружит с моим дядей, и именно он помог мне перевестись из другого города. Он останавливается у двери, коротко смотрит на меня и жестом пропускает вперёд. Пара уже началась, но в аудитории шумно, как на перемене. Смех, обрывки разговоров, чей-то громкий зевок.

— Доброе утро.

Одного его «доброе утро» хватает, чтобы шум превратился в настороженное шуршание.

— Мария Петровна, простите, что прервал. У вас в группе пополнение. Прошу любить и жаловать, Злата Сереброва. Перевелась к нам в этом семестре.

Стоять на этом клочке линолеума перед всей группой, на второй учебной неделе сентября, чувствуя на себе десятки любопытных, оценивающих, а где-то и откровенно враждебных взглядов — это особая пытка. Тепло поднимается к щекам, но лицо я держу. Вежливая маска. Ничего лишнего.

И в ту секунду, когда он произносит «Сереброва», где-то в среднем ряду слышу:

— Ничего себе!

Взгляд скользит по рядам. Не знаю, кто сказал и было ли это вообще адресовано мне. Но почему-то он задерживается на одном. Первый ряд, вторая парта, место у прохода, парень развалился на стуле так, будто аудитория его личная гостиная. Он не смотрит на меня. Но стоило прозвучать фамилии, как что-то в его лице ломается. Едва заметно. Будто по воде прошла рябь и тут же разгладилась. Я моргаю, и наваждение исчезает. Может, показалось. Может, он просто зевнул не вовремя.

— По всем бытовым и учебным вопросам обращайся к старосте. — Декан кивает в сторону девушки с аккуратной косой за первой партой. — Она поможет.

Он разворачивается и выходит, оставляя меня одну на передовой. Дверь закрывается мягко. Тишина держится ровно три секунды. Потом аудитория взрывается сдавленным гулом, шёпотом, хихиканьем.

— Так, тише. Продолжаем. — Пухленькая преподавательница с ярко-красной помадой хлопает в ладоши. — Злата, проходи, присаживайся.

Сканирую аудиторию. Свободное место одно: первый ряд, четвёртая парта, у окна, залитого скупым сентябрьским светом. Придётся идти вдоль всего ряда. Делаю шаг. Кто-то впереди говорит вполголоса: «Злата? Сереброва? Серьёзно?» А потом басистый голос перекрывает гул:

— Ого… это за что ж нам такое сокровище привалило?

В аудитории становится ощутимо тише. Как будто все синхронно повернули головы.

Я делаю вид, что не слышу, и продолжаю идти.

— Так ты всё-таки золото или серебро, а?

Смех прокатывается волной. Я останавливаюсь и поднимаю глаза. Тот же парень, на которого я обратила внимание ранее. Красивый, неоспоримо. Та самая опасная, хищная красота, от которой разум должен бы включать сирену.

— Ну? — Он приподнимает бровь, довольный тем, что я задержала взгляд. — Ещё скажи, что ты Алмазовна. Тогда вообще комбо. Золото-серебро-алмазы. Полный сет.

Группа взрывается хохотом. И вот тут он делает паузу и добавляет уже тише, почти буднично, глядя мне прямо в лицо:

— Далеко же тебя занесло, Сереброва.

— Вольнов, хватит!

Голос преподавательницы тонет. Я хочу пройти к свободной парте, но его нога в белоснежном кроссовке резко выдвигается вперёд, перегораживая проход. Приходится остановиться.

Смотрю на идеально белые шнурки. Поднимаю взгляд по тёмным джинсам, по чёрной футболке, на которой бесшумно кричит логотип известной марки. И встречаюсь с его глазами. Смотрю прямо в эти тёмные, насмешливые зеркала.

— Знаешь, — начинаю задумчиво, и смех в аудитории постепенно стихает, — если бы остроумие измерялось драгоценными металлами, ты бы был… фольгой.

Кто-то давится смешком.

— Блестишь, но толку ноль. — Слегка наклоняю голову, будто изучаю редкий, но не особо интересный экспонат. — Уберёшь ногу или мне через тебя переступать?

Тишина.

Ухмылка сползает с его лица. В глазах вспыхивает удивление, и почти сразу за ним что-то другое. Челюсть напрягается. На скуле дёргается желвак. Нога остаётся на месте ровно на секунду дольше, чем нужно. Он держит её из принципа.

Потом всё же убирает.

Аккуратно прохожу мимо, ставлю рюкзак на стул, сажусь у окна. Не успеваю толком выдохнуть, как надо мной вырастает тень. Вольнов стоит вплотную к парте. Так близко, что я чувствую запах его парфюма: что-то холодное, дорогое, с горькой ноткой. Ощущаю тепло, которое идёт от него. Кожа на предплечьях мгновенно отзывается мурашками, и это бесит сильнее всего, потому что я этого не разрешала.

— Ты в курсе, что фольга нужна, чтобы что-то держать в тепле? — говорит он негромко, но слышно абсолютно всем. — Так что подумай, кому из нас я сейчас комплимент сделал.

Смех. Но уже не такой, как раньше. Осторожный.

— Интересная у тебя самооценка. — Откидываюсь на спинку, скрещиваю руки. — Обычно люди хотя бы стараются, прежде чем себя хвалить.

— Вольный, тебя, кажется, сделали! — весело орёт кто-то.

Он не оборачивается. Всё его внимание здесь, в этом узком пространстве между нами. Наклоняется чуть ближе, упираясь ладонью в мою парту, и я вижу лёгкую, почти невидимую щетину на его щеке.

— Сереброва… Я тебя запомнил и даже немного узнал, — говорит он тихо. Только мне. — Ты меня… пока нет.

— Марк! Немедленно сядь на место! Ты срываешь мне пару! — орёт преподавательница.

— Марусь Петровна, не вопи, я уже сажусь. — Он произносит это, не отрывая от меня взгляда. И только через пару секунд действительно отходит.

Мария Петровна никак не реагирует на «Марусь». Ни слова. Просто разворачивается к доске и продолжает лекцию, будто ничего не произошло.

Только что орала на всю аудиторию, проглотила прямое хамство и даже не поморщилась. Значит, его здесь не трогают. Значит, у него есть что-то, что делает его неприкасаемым, и это «что-то» весит больше, чем её голос.

Полезная информация, и мне, сто процентов, нужно держаться от него подальше.

Мел царапает доску, выводя новые термины. Я достаю тетрадь, ручку, вывожу дату в углу листа. Слова преподавателя проходят мимо, цепляются за сознание и соскальзывают. Я пишу что-то механически, не понимая, что. В затылок давит чужое внимание, оно никуда не делось, оно просто переместилось на ряд левее и стало тише.

— Сереброва…

Слышу шёпот, поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с соседом Вольного по парте. Тот подмигивает мне, а Вольный, проследив за его взглядом, тоже смотрит на меня.

— Согреть тебя, Сереброва? — бросает он негромко, но несколько человек всё-таки слышат.

Я не реагирую. Возвращаюсь к конспекту, веду ручкой по строке и с удивлением замечаю, что вдавливаю её в бумагу так, что вот-вот порву лист. Разжимаю пальцы. Дышу ровно. Семестр только начался. А я уже на карандаше у самого шумного человека в аудитории.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Неделя проходит сумбурно. Новые лица у кафедры, сухие представления, фамилии, которые я тут же забываю. Любопытные взгляды однокурсников уже не так колют кожу и становятся фоновым шумом, как гул вентиляции. Вольнов, «Вольный», как его тут все зовут, и я, кажется, уже тоже, держит дистанцию. Но часто смотрит на меня, я это чувствую.

Наконец заканчивается последняя пара, и звучит звонок. Первый глубокий вдох за полтора часа. Я вставляю наушники, закидываю рюкзак на плечо и иду к двери, а в ушах бьёт бас, и сердце послушно стучит в такт бас-бочке, ровно, предсказуемо, безопасно. У меня появляется своя система защиты: наушники. Вставила, нажала play, и мир отодвигается за стекло.

У самого выхода дорогу мне перегораживает силуэт. Поднимаю голову и вижу Вольного. Стоит, засунув руку в карман, и говорит. Я вижу, как двигаются его губы. Вижу, как чуть приподнимается бровь на середине фразы, там, где, наверное, должна быть шутка. Я не слышу ни слова. Мысленно повторяю припев и отбиваю ритм кончиками пальцев по шву джинсов.

Его губы перестают шевелиться. Он ждёт. Секунду. Две. Ответа нет. И тогда он оглядывается. Не на меня, а по сторонам, на тех, кто это видел. Я улыбаюсь краешком губ. Сухо, вежливо, ничего не значаще. И очень чётко произношу:

— Хорошего дня тебе, Вольный.

Мой голос звучит для меня приглушённо, но я вижу, как слова доходят до него. Он застывает с лёгким раздражением на лице, наверное, оттого, что его сценарий дал сбой. Я обхожу его и выхожу в прохладный полумрак коридора. И только на лестнице осознаю, что понятия не имею, что он сказал. Возможно, очередной каламбур про золото. Возможно, язвительное «куда так спешишь?». Неважно.

Дальше быстрым шагом иду к общаге, которая недалеко от универа. Тётя Шура за стойкой поднимает голову и провожает меня взглядом поверх очков. Я киваю, она кивает в ответ.

Комната встречает меня чужим присутствием. На второй кровати, которая всю неделю была пустой, сидит девушка в ярких полосатых носках и читает какую-то потрёпанную книгу с загнутыми углами.

Дверь не успевает за мной закрыться, как она вскакивает, будто ждала сигнала. Губы начинают быстро двигаться. Я не слышу ни слова.

Со вздохом вынимаю один наушник.

— Привет.

— Ой, привет! Ты в наушниках была, да? Не слышала меня. Я Тоня! — Она говорит на одном дыхании и делает шаг ко мне. — Я болела, только сегодня вернулась, представляешь, две недели дома просидела. А ты откуда? Из какого города? А почему перевелась, что-то случилось? Тебе тут как вообще? А парень есть? А ты чего всё время в наушниках, у тебя музыка такая громкая, я аж от двери слышу.

«Почему перевелась…»

Это всё, что я слышу. Замираю на полсекунды. И тут же вспоминаю слова Вольного. До меня только сейчас доходит, что «узнал» и «запомнил» — это разные слова. Так он всё-таки меня «узнал» или «запомнил»?

Глава 2

Марк

Дверь универа открывается каждые пятнадцать секунд. Я считаю. Стою у фонарного столба, перекатываю в кармане ключи и смотрю на эту чёртову дверь так, будто мне за это платят. Выходят какие-то первокурсники. Выходит препод с кафедры экономики. Выходит толпа с четвёртого курса, ржут на весь тротуар. Не то.

Мы стоим кучей у главного входа, заблокировав половину тротуара, как естественная преграда для всего потока. Никто не возмущается. Обходят.

— Вольный, ты уснул?

— Отвали, Сахар.

Дверь открывается снова, и выходит Вика. Машет мне издалека, останавливается на крыльце с какой-то подругой, что-то ей втирает. Обещал подкинуть её до дома: сегодня она без машины. Очередная мелкая услуга в длинном списке взаимных одолжений, которые она называет отношениями. Я киваю ей и опять смотрю на дверь.

— А вам новенькая как? — спрашивает Сахар. — Прикольная, да?

— Ничего так. — Ракета лыбится. — Попец зачётный.

— Ага, успел заценить?

Оба ржут, как будто только что поделили секрет.

— Да ну вас. — Снежана морщится. — Странная она. Терпеть не могу таких. Мина кислая, ни эмоций, ни реакции. Как стена.

— О, Снеж. — Ракета наклоняется к ней. — Да ты боишься, что она тебе конкуренцию составит?

Компания ржёт. Снежану заливает румянцем до ушей.

— Ракета, ты дебил!

Но глаз дёрнулся. Зацепило.

Я усмехаюсь и не комментирую. У меня перед глазами до сих пор одна картинка. Белые наушники. Спокойное лицо. «Хорошего дня тебе, Вольный». И взгляд, который прошёл сквозь меня, как через пустое место.

Никто. Никогда. Не смотрел на меня так.

Я стоял в трёх шагах от неё, говорил, и она меня не слышала. Просто не слышала. И весь коридор это видел.

— Вольный, а ты чего молчишь? — щурится Сахар. — Как тебе Сереброва?

— Да никак.

— Ага, — тянет он. — Никак.

Пауза. И вот тут он делает то, чего я от него не жду. Он вообще-то не самый умный человек в моей жизни, но иногда попадает.

— Слушай. — Сахар подходит ближе, понижает голос. — А ты её знаешь, что ли?

Секунда. Может, полторы.

— С чего вдруг?

— Ну ты ей это сказал. «Далеко же тебя занесло». — Он пожимает плечами. — Странная фраза, если человека первый раз видишь.

— Сахар, ты серьёзно? — Я поворачиваюсь к нему всем корпусом и улыбаюсь. — Она из другого города перевелась. Декан прямым текстом сказал. Или ты на паре тоже в телефоне сидел?

— Да ладно, ладно.

Он поднимает руки и отступает.

— А что там у нас насчёт выходных, кто едет? — перебиваю тему, и через десять секунд все уже спорят про субботу.

Краем глаза ловлю движение. Катя идёт быстрым шагом, уткнувшись в телефон, явно рассчитывая проскочить мимо.

Не сегодня.

Отталкиваюсь от столба, делаю два широких шага и перекрываю ей дорогу. Она чуть не влетает в меня, тормозит, отступает.

— Котёнок, привет.

— Я не котёнок. Хотя пофиг, ты всё равно не перестанешь. — Она смотрит снизу вверх, без всякой симпатии. — Чего тебе, Вольнов?

— Ты у нас староста. Скажи, где новенькая живёт.

Катя прищуривается. Смотрит внимательно, будто прикидывает, сколько проблем я сейчас притащу в её аккуратную жизнь.

— В пятой общаге. Подробностей не знаю. Мы с ней не подруги, ты видел.

— Ясно. С меня кофе, сестрёнка.

— Иди к чёрту, братишка.

Она обходит меня и ускоряет шаг.

— Увидимся дома, дорогая! Или тебя подвезти?

Не оборачиваясь, показывает мне фак. Чётко, выразительно, от души.

Сводная сестра. Просто обожает меня. Наши родители съехались год назад, и с тех пор мы дружной семьёй живём в одном доме.

— Ну что, поехали?

Вика подхватывает меня под руку, будто материализовалась из воздуха.

В машине она говорит без остановки. Про препода по маркетингу, который к ней «явно неровно дышит». Про платье, которое так и не купила, потому что «оно было ужасное, но при этом идеальное, ты вообще меня слушаешь?».

— Ага, — говорю в нужном месте.

Не слушаю. Мозг, как заевшая пластинка, гоняет один кадр: наушники, пустой взгляд, стена. От которой моё остроумие и моя фамилия отскакивают, как горох.

Торможу у её дома. Она не выходит. Поворачивается, и в лице вдруг нет ничего кокетливого.

— Марк. У тебя что-то случилось?

— Устал.

Ей хватает. Она не из тех, кто копает глубже, если не приглашают. Наверное, единственное, на чём наши «отношения» так долго держатся.

— Ясно. — Тянется, целует в губы. Легко. Привычно. — Напишу.

Я не смотрю, как она уходит. Уже выворачиваю руль. Через квартал торможу у обочины. Глушу мотор. Тишина в салоне такая, что слышно, как остывает двигатель.

Достаю телефон. Открываю переписку, которую не открывал давно, и листаю. Долго. Пальцы двигаются сами, экран мелькает, и я даже не сразу понимаю, что именно ищу.

Нахожу. Точно, она. Прошлой весной Глеб выслал мне фотку своей бывшей. И куча сообщений, где он поливает её грязью: «Не сразу понял, что она из себя представляет», «в прямом смысле девушка по вызову», «бабло любит, и если видит статус и толстый кошелёк, то готова на всё».

Ещё раз смотрю на фотку: может, показалось. Но нет. Это она, сто процентов.

С тем, что я видел сегодня, это не сходится ни одной буквой. Она не смотрела ни на мои часы, ни на мой телефон, ни на меня. Она смотрела сквозь.

Ладно, понаблюдаем. Глеба спрошу позже.

Бросаю телефон на пассажирское, завожу мотор и еду домой.

Дом вырастает из-за деревьев минут через двадцать. Подсвеченный со всех сторон, как музей. Отцовский памятник самому себе. Чем ближе подъезжаю, тем сильнее хочется развернуться.

В гараже моя машина встаёт рядом с его чёрным внедорожником. Значит, дома.

В холле пахнет цветами, которые меняют раз в три дня. Из кабинета доносится голос отца, тот самый, деловой, с ровными паузами. Важный звонок. У него все звонки важные.

Иду к лестнице. Ставлю ногу на третью ступеньку.

— Марк.

Замираю.

Он выходит в холл, убирая телефон во внутренний карман пиджака. Отглаженный костюм, ни складки. Гранитное лицо. Проседь у висков. И холодный расчётливый взгляд.

— Здравствуй, отец, — бросаю, не скрывая фальши в голосе. Вежливость у нас единственный общий язык, и то полный подтекстов.

Не жду, что он мне ответит, и продолжаю подниматься на второй этаж.

— Где Катя? — слышу вопрос, но намеренно игнорирую его.

Вхожу к себе. Моя комната — это целый этаж на мансарде. Моё царство. Я захлопываю дверь, но не запираю, знаю, что это его разозлит ещё больше. Просто раздеваюсь, скидываю джинсы, футболку, бросаю всё на стул. И только подхожу, чтобы открыть гардероб, как дверь снова открывается. Отец входит без стука.

— Я спросил, где твоя сестра? — повторяет он.

Я не оборачиваюсь, открываю шкаф и выбираю, что надеть после душа.

— Какая ещё сестра? — спокойно отвечаю. — У меня нет сестры. Ты что-то путаешь.

— Хватит паясничать, Марк, — его голос теперь звучит жёстче, но не громче. Та самая жёсткость, перед которой трепещут вице-президенты его компаний. Но не я. — Мы договаривались. Ты будешь подвозить Катю из университета, пока у неё нет своей машины.

— А, так ты про свою падчерицу, — оборачиваюсь к нему и делаю удивлённое лицо. — Ой, извини, не сообразил сразу. И если я правильно понимаю, слово «пока» означает, что скоро ты сделаешь ей подарок.

— Кстати, по этому поводу, — добавляет он, — у Кати скоро день рождения. На празднике будут важные люди. Ты должен вести себя нормально. Без твоих выходок.

— Ого. Уже так быстро выводишь в свет дочурку? — хмыкаю. — Ну-ну. Поздравляю.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это для меня важно.

— Понимаю, как это важно для Руднева, Громова и Вольского, — ерничаю я.

— Именно так! Я полагаю, мы с тобой договорились?

— О да, не переживай, я прекрасно знаю: что важно для тебя, то ещё важнее для меня, ПАПА. И договорённости — это твой конёк, ПАПА, правда ведь. Так что будь уверен, я всё понял! А теперь, если позволишь, я хочу принять душ и взяться за учёбу. Знаешь, нам тааак мнооог задали, ты себе не представляешь.

Отец не отвечает, а продолжает смотреть на меня. Не сердится, не кричит. Он просто разочарован. Это в его взгляде, в том, как он медленно качает головой, и это хуже любой истерики.

— Сын, — говорит он. — Когда это всё закончится? Когда же ты наконец исправишься?

Я выпрямляюсь во весь рост, такой же высокий, как отец. Внутри всё горит, будто включили конфорку и забыли.

— Исправлюсь, конечно, — говорю я с фальшивой улыбкой.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд. Молчим. Кажется, кто-то из нас сейчас сорвётся. Я не отвожу взгляд, держусь, хотя внутри всё клокочет. Хочу схватить его за идеально выглаженную рубашку и почувствовать, как трещит ткань в моих пальцах. Хочу потребовать ответа за его отношение ко мне и за его причастность к смерти мамы.

— День рождения Кати, — наконец говорит он, возвращаясь к делу, будто я ничего не сказал, — будем праздновать здесь. Придут нужные люди. Будешь присутствовать. В приличном виде. И с приличным поведением. Без твоих выкрутасов. Это не просьба!

Он разворачивается и выходит, не дожидаясь ответа. Я стою посреди своего царства, и всё здесь, от дорогой техники до дизайнерской мебели и вида из окна на бассейн, кажется жалкой, пустой декорацией. Бутафорией в жизни, которую он для меня построил. И в которой мне отведена роль избалованного принца-неудачника.

— Сэр, есть, сэр! — громко кричу ему вслед. Подхожу к двери и захлопываю её изо всех сил.

Сажусь на кровать, беру телефон, чтобы набрать Сахара и договориться о встрече. Но в ту же секунду открываю ту самую переписку с Глебом.

Пишу одну строчку.

«Твоя Сереброва учится теперь со мной».

Отправляю раньше, чем успеваю подумать, зачем.

«Доставлено».

Секунда. Две. Десять.

«Прочитано».

Под сообщением появляются три точки. Глеб печатает.

Точки исчезают. Я снова пишу:

«Что-то с первого взгляда не похожа она на ту, кто гонится за деньгами».

Высылаю ему фотку Серебровой, которую снял на одной из перемен.

Снова оживают три точки. И приходит сообщение:

«Так возьми и сам проверь».

Глава 3

Злата

Я стою посреди пустой комнатой и не могу понять, где я.

Золотые стены без окон. Голый пол под ногами. Свет идет ниоткуда, тусклый, ровный, без источника, и от этого страшнее всего, потому что свет обязан куда-то идти.

Сердце бьётся, как будто ищет выход. Ладони ледяные и липкие.

Дверь. Есть дверь.

Слава богу.

Ноги сами несут меня к ней. Рука хватает за ручку, дёргает. Дёргаю сильнее, изо всех сил, пока суставы не хрустят.

Заперто.

— Выпустите меня!

Бью кулаками на холодной гладкой поверхности. Звук глухой, он всасывается стенами, не оставляя эха. Как будто стучу в вату.

— Ты сама виновата.

Голос приходит отовсюду сразу. Я узнаю раньше его, чем понимаю, чей он.

— Хватит врать. Просто признай, что виновата.

— Я не виновата! — кричу в пустоту, и голос срывается. — Не виновата!

И тут дверь исчезает. Просто растворяется, как мираж. Там, где были углы, теперь гладкая безликая белизна. Комната превращается в белую коробку, и стены этой коробки начинают меняться. Медленно. Неумолимо. С тихим скрежетом, который проникает в самые кости. Белые плоскости уже в сантиметрах от лица.

И в тот момент, когда они почти смыкаются, внезапно открывется стена передо мной.

Там, за ней, просто спина. Человек уходит от меня. Не бежит, просто идёт, и расстояние между нами растёт с каждым шагом.

Я знаю его плечи. Я знаю эту походку.

— Я не виновата!

Кричу ему вслед, и в этот раз голос не срывается, а рвётся на куски, и я тянусь рукой вперёд, хотя знаю, что не достану.

Он не оборачивается.

— Злата…

Кто-то зовёт меня по имени. Голос далёкий, искажённый.

— Злата!

Я вздрагиваю всем телом, как от удара током, и открываю глаза.

Первые секунды не могу пошевелиться. Тело чужое, тяжёлое, придавленное к матрасу. Смотрю в темноту и не понимаю, закончилось это или ещё нет, потому что комната вокруг слишком тёмная и тоже без углов.

Потом вижу потолок. Трещину на нем. Прямоугольное окно.

Общага. Комната. Моя кровать.

Рядом кто-то стоит.

Резко поворачиваю голову. Тоня. Стоит в шаге от кровати, обхватив себя руками за плечи, и смотрит на меня испуганными глазами.

— Ты… — Она сглатывает. — Ты кричала во сне. Сильно.

— Извини, — говорю. Голос не мой. Сиплый.

— Да нет, я просто… не знала, будить или нет.

— Всё нормально. Сон дурацкий.

Тоня кивает, очевидно, не веря ни одному слову, но не решаясь копать.

— Слушай… твой телефон. Он звонил. Раза три уже.

Сажусь. За окном уже темень, только фонарь моргает через промежутки. Я не помню, когда уснула. Наушников в ушах нет, они остались на одеяле.

Страх никуда не ушёл. Он просто сменил форму: был белым и стал фоновым, как гул холодильника, который слышишь, только когда прислушаешься.

Экран загорается в моей руке. Три пропущенных. «Мама».

Делаю глубокий вдох. Как перед прыжком в холодную воду. Нажимаю на вызов и включаю нужный голос. Лёгкий, ровный, чуть-чуть весёлый. Всё хорошо. Всё хорошо.

— Злата! — Она подхватывает на первом же гудке, будто держала телефон в руках. — Господи, ну наконец-то. Я тебе раза три звонила, ты даже не представляешь…

Она не договаривает.

На заднем плане бормочет мужской голос. Слов не разобрать, просто низкое ворчание из соседней комнаты.

— Всё нормально, — торопливо говорит мама куда-то в сторону. — Всё хорошо, я просто…

Голос становится ближе. И резче.

— Ты с кем разговариваешь? С дочкой своей?

— Паш, ну пожалуйста…

Шорох. Она пытается прикрыть трубку ладонью, я слышу это глухое царапанье по микрофону, но ее никто не слушает. Ее вообще никогда не слушают.

— Передай это неблагодарной, — говорит он, и я понимаю, что он стоит уже вплотную к телефону, — что я плачу за ее обучение. Не за красивые глаза. Услышу хоть одну жалобу, хоть одно слово, заберу документы в тот же день. Пойдёт полы мыть. Посмотрим, как ей понравится.

Мама шепчет что-то умоляющее. Он не слышит. Или не хочет.

— И передай ещё. — Пауза. — Пусть ведет себя тихо. Одного раза нам хватило.

Тишина. Я слышу его дыхание в трубке. Тяжёлое, спокойное, хозяйское. Он не спешит выходить. Ждёт, пока я всё усвою.

Я не издаю ни звука. Потом шаги, скрип двери, и мама снова говорит:

— Так как ты, солнышко? — спросила она бодро. — Как устроилась?

И мы обе делаем вид, что последних минут не было.

— Всё замечательно, мам. — Я улыбаюсь в темноте. Через силу губы растягиваются, потому что иначе голос дрогнет, а он не должен. — Город красивый. Общежитие уютное, соседка хорошая. Не волнуйся.