Последствия не моих решений. Часть 1

* * *

Дверь за спиной щёлкнула, и этот звук показался мне громче, чем должен был быть, будто кто-то специально усилил его, чтобы напомнить: ты вышел, обратного пути нет. Коридор на третьем этаже встретил меня той же мигающей лампочкой, что и в квартире Франта, только здесь она не мигала через раз, а просто не работала, и свет шёл откуда-то снизу, с лестничной клетки, тусклый, желтоватый, будто кто-то забыл выключить фонарь ещё в прошлом веке.

Я сделал три шага к лестнице, нащупывая в кармане пачку сигарет, и остановился.

На площадке между этажами стояли двое. Я не сразу их заметил, настолько они сливались с темнотой лестничного пролёта, одинаковые тяжёлые пальто с зелёным лацканом, шляпы с козырьком, надвинутые так, что лиц было почти не разглядеть, только подбородки и линия рта, сжатого в что-то среднее между молчанием и ожиданием. Они не двигались. Просто стояли, один чуть выше другого на ступеньку, и смотрели, как мне показалось, прямо на дверь квартиры тридцать два, из которой я только что вышел.

Сердце у меня ёкнуло, но я сказал себе, что это, может, соседи, может, какие-нибудь коммунальщики в старомодной форме, мало ли что носят в этом районе люди, которые давно не выходили за пределы Старого Сента. Я заставил себя идти вперёд, не ускоряя шаг, хотя каждая клетка тела требовала обратного, развернуться и бежать обратно в квартиру Франта, забарабанить в дверь, крикнуть что-то вроде «откройте, тут странно». Но я прошёл мимо них по узкой лестнице, прижимаясь плечом к перилам, и они не сдвинулись ни на сантиметр, пропуская меня мимо, будто меня там и не было, будто я был не человеком, а сквозняком.

Спускаясь, я чувствовал их взгляды на спине, хотя, может, это было только воображение, подогретое виски и рассказом Франта про предательство, про совет, про разбитую армию. Голова после выпитого была мутной, и в этой мутности каждая деталь казалась значительнее, чем могла быть на самом деле. Я пытался дышать ровно, считать ступеньки, как делал в детстве, когда боялся темноты в коридоре приюта, но счёт сбивался на третьем пролёте.

У самого выхода из подъезда, там, где железная дверь с въевшимся клеем от старых листовок приоткрывалась на улицу, стоял третий. В таком же пальто, в такой же шляпе, прислонившись плечом к косяку, будто ждал кого-то, или, точнее, будто знал, что сейчас кто-то выйдет. Я замедлил шаг, но остановиться было уже поздно, он смотрел прямо на меня, и я видел только нижнюю часть лица, узкий подбородок, тонкие губы, ничего примечательного, ничего, что можно было бы потом описать в деталях, если бы меня кто-то спросил.

— Добрый вечер, — произнёс он. Голос был ровный, без интонации, без угрозы и без дружелюбия, просто слова, брошенные в воздух, как монета в автомат.

— Добрый, — ответил я, не сбавляя шаг, чувствуя, как это слово застряло где-то в горле, прежде чем выйти наружу.

Я протиснулся мимо него в приоткрытую дверь, и улица встретила меня холодным воздухом, смешанным с запахом выхлопов и того же смога, что висел над всем Сент-Гентом с самого утра. Я не обернулся. Шёл быстро, почти бежал, срезая через дворик с ржавыми качелями без сидений, пока не оказался на углу, где фонарь хотя бы работал исправно.

Там я остановился, достал ГП с рукава и, пальцы чуть дрожали, набрал номер Генри.

Гудки тянулись дольше, чем мне хотелось бы, каждый казался отдельной минутой, и я уже начал прикидывать, что скажу, если он не ответит, кому ещё звонить, в полицию? В ДМГ? Самому Франту обратно постучаться? Но на пятом гудке линия ожила.

— Генри на связи, — сказал он тем своим обычным тоном, будто и не слышал, что я звоню в такое время.

— Это Карл, — выдохнул я, оглядываясь через плечо на подъезд, из которого вышел, — надо встретиться. Срочно.

Пауза на той стороне длилась секунду, может, две, но в ней было что-то, какая-то перемена, будто Генри что-то взвешивал.

— Приезжай в «Чёрный ворон», Н-15. Я сейчас там, — сказал он наконец, без обычных своих шуточек, без того покровительственного тона, каким обычно разговаривал со мной.

— Хорошо, на связи, — ответил я и отключился, не дожидаясь, пока он добавит что-нибудь ещё.

Я вызвал такси через ГП, набрав адрес дрожащими пальцами, и машина ответила зелёной точкой на экране, восемь минут до прибытия. Восемь минут показались вечностью. Я закурил, не особо соображая зачем, просто руки требовали чем-то заняться, и, затягиваясь, смотрел вдоль улицы на тусклые окна старых пятиэтажек с их нелепыми модульными надстройками наверху, будто кто-то приклеил будущее поверх прошлого, не спросив разрешения ни у того, ни у другого.

Такси подъехало тихо, как и положено автопилоту, без скрипа тормозов, без звука двигателя, просто остановилось у края тротуара и мигнуло фарами. Я сел на заднее сиденье, салон встретил меня тем же запахом искусственной кожи, что и по пути сюда, будто весь парк этих машин был из одной партии, одного завода, одной безликой жизни. Экран на передней панели высветил маршрут, Н-15, расчётное время в пути, и машина тронулась.

И в тот момент, когда такси набирало скорость, отъезжая от бордюра, раздался хлопок.

Резкий, короткий, будто кто-то с силой ударил доской по металлу, или будто лопнула натянутая струна где-то в воздухе, совсем рядом, может, на соседней улице, может, прямо у подъезда, из которого я только что вышел. Звук ударил по ушам так, что я дёрнулся на сиденье, вжался в спинку, сердце заколотилось так, что я почувствовал его где-то в горле.

Это мог быть выхлоп старой машины, редкий здесь гость среди автопилотов. Мог быть треск вывески, оборвавшийся провод, да мало ли что могло хлопнуть в районе, где всё держалось на честном слове и древней проводке. Но что-то внутри, та часть меня, что весь вечер слушала про войну, про предательство, про сожжённый дотла город, подсказывала иначе, и этому голосу я не хотел верить, потому что верить ему означало признать, что я только что оставил Франта одного в квартире, где его искали.

Я обернулся, глядя в заднее стекло, как улица уходила назад, растворяясь в вечерней дымке фонарей.

У подъезда, из которого я вышел минуту назад, стоял тот же человек в пальто с зелёным лацканом. Он курил, неспешно, спокойно, будто ничего не произошло, будто хлопок был частью обычного вечера, и провожал взглядом моё такси, пока оно не свернуло за угол и дом не скрылся из виду.

Глава 3. Чёрный ворон.

Машина шла ровно, без единого толчка, и от этой ровности становилось только хуже, потому что внутри у меня ничего ровного не осталось. Я сидел, вжавшись в спинку, и прокручивал тот звук. Хлопок. Я разбирал его на части, как разбирают на столе сломанный ГП, и каждый раз выходило одно и то же: слишком сухо для выхлопа, слишком коротко для лопнувшей вывески, слишком близко для чего угодно другого. Выхлоп тянется, он кашляет, он дрожит в воздухе ещё пару секунд. А это просто оборвалось. Как будто кто-то поставил точку.

«Удача мне ни к чему, мне уже немного осталось», сказал мне старик час назад, и тогда я принял это за стариковское кокетство, за то, как говорят люди, которые хотят, чтобы их пожалели. Теперь я сидел в такси, пахнущем искусственной кожей, и понимал, что он просто сообщал мне расписание.

За стеклом Сент-Гент переодевался к вечеру. Днём он серый, обшарпанный, с потёками на бетоне и стариками у подъездов, а часам к семи включается подсветка и район начинает притворяться, что он часть большого города. Вывески занимались одна за другой, бирюзовые, малиновые, кислотно-жёлтые, они ложились на мокрый после дневной мороси асфальт и размазывались там в лужи цвета дешёвого ликёра. Народ валил с остановок, с пересадочных узлов, из цехов на северной стороне; у многих уже было в руках: банки, бумажные стаканы, плоские бутылки, которые продают в автоматах на каждом углу, потому что запретить книгу проще, чем запретить спиртное. Смены закончились. Начиналось то, ради чего, по мнению директив, человек и существует. Выдохнуть, потратить, забыть, завтра в семь ноль-ноль обратно.

Я смотрел на них и ловил себя на зависти, такой липкой, стыдной. Ещё вчера утром я был одним из этих, я ехал на собеседование и думал о том, хватит ли мне денег до первой зарплаты и не слишком ли мятый у меня костюм. День. Чуть больше дня понадобилось, чтобы выяснить, что фамилию мне оставили в наследство вместе с долгом, которого я не брал.

Экран на передней панели моргнул, пересчитал маршрут, объявил, что мы прибудем через четыре минуты, и голос у него был доброжелательный, женский, абсолютно равнодушный. Я подумал, что надо бы позвонить Франту. Просто набрать его, услышать это его хриплое «ну», убедиться. И тут же вспомнил, что у него нет ГП, у него вообще ничего нет, кроме гиацинта на подоконнике и запаха канализации в подъезде. Человек, который тридцать лет назад поднимал митинги на площадях целого мегаполиса, к старости остался без единого способа дать о себе знать. Очень удобно, если подумать. Для кого-то очень удобно.

Такси свернуло на Н-15 и мягко встало у бордюра.

«Чёрный ворон» я узнал раньше, чем увидел название. Очередь. Метров на тридцать вдоль фасада, под козырьком, люди стояли плотно, курили, смеялись, девушки в блестящем мёрзли и делали вид, что им не холодно. Среда, подумал я. Обычная среда, и у них аншлаг.

Над входом висела вывеска: птица, собранная из чёрных неоновых трубок, из-за чего она не светилась, а, наоборот, выглядела дырой в стене дома. Говорят, тут года три назад застрелили кого-то прямо у гардероба, и говорят, что заведение не закрыли даже на сутки. Генри рассказывал это с удовольствием, как анекдот. Я тогда посмеялся.

Я вышел, расплатился, одёрнул рубашку. Кроссовки с вентиляцией тихо чпокнули о мокрый асфальт.

По обе стороны от двери стояли двое. Не те привычные охранники в жилетках, которые гоняют пьяных от входа в супермаркет; эти были в чёрном, коротко стриженные, с автоматическими пистолетами на бедре, открыто, без всякой попытки спрятать. У одного на плече мигала камера-считыватель. Она скользнула по мне, и я вдруг физически почувствовал, как моя фамилия проходит сквозь чужую систему и ложится куда-то в строчку.

Меня почему-то переполняло. Не страх даже, а какое-то дурацкое приподнятое возбуждение, как перед дракой, которую ты точно проиграешь, но уже не можешь не пойти. Ноги шли сами, и шли быстро, мимо очереди, под недобрые взгляды.

Охранник шагнул вбок, перекрывая проход.

— К кому?

— Меня ждут. Столик.

Он посмотрел на меня секунды две дольше, чем нужно, потом повёл подбородком, и дверь передо мной открылась сама.

Внутри ударило басом, сразу, в живот. Стробоскоп рубил воздух на куски, прожектора, зелёный, красный, снова зелёный, ползали по танцполу, выхватывая руки, плечи, запрокинутые лица. Пахло разлитым алкоголем, разогретым пластиком и чьими-то тяжёлыми духами. Слева тянулась барная стойка, вся облитая бирюзово-фиолетовой неоновой подсветкой, абсолютно чужая этому залу с его тёмными стенами и настольными лампами, будто её привезли из другого заведения и не нашли, куда деть.

Ко мне подплыла хостес, девушка с идеальной улыбкой и планшетом в руках.

— Добрый вечер. Бронировали?

— Нет. Меня ждёт друг. Генри Эванс.

Я ожидал, что она будет искать по списку, переспрашивать, уточнять фамилию по буквам. Она не стала. Улыбка не изменилась ни на миллиметр, но что-то в ней переключилось, как переключается выражение у Флика Херсвога, когда он отворачивается от людей.

— Конечно. Пройдёмте, я вас провожу.

Мы пошли направо, вдоль стены, мимо высоких хромированных табуретов, мимо столиков с приглушёнными лампами, за которыми сидели люди, чьи лица я не разглядел и не хотел разглядывать. В дальнем конце зала шли ниши с диванами, закрытые плотными шторками. У третьей или четвёртой она остановилась и отвела ткань в сторону.

Генри сидел боком, облокотившись на спинку, в джинсовом костюме болотного цвета, с тем самым своим каре, которое он носит с четырнадцати лет, и на запястье у него помаргивал какой-то гаджет, которого я раньше не видел. Он поднял голову и улыбнулся, но улыбка была на полсилы.

Напротив него сидел мужик.

Лет сорока пяти, может больше, лысый, коренастый, с короткой толстой шеей, из тех, кому рубашка всегда мала в плечах. Кожаная куртка на нём была потёртая до белизны на сгибах и явно не первой свежести, вообще ни разу не первой. А на левой стороне лица, от скулы вверх, шла татуировка: меч, входящий остриём в глаз. Сделано было грубо, вручную, синими чернилами, какими бьют там, где нет ни салонов, ни анестезии.

Он не встал. Он просто посмотрел на меня снизу вверх и ничего не сказал.

— О, Карл, — Генри подвинулся. — Присаживайся. Это Джон Гиз, мой друг.

Друг. У Генри друзей числилось примерно столько же, сколько джинсовых костюмов.

Я протянул руку. Не знаю, зачем, просто так делают, когда тебя знакомят, тело делает это само, раньше головы. Рука повисла в воздухе чуть дольше, чем приличествует, и за эту секунду я успел подумать, что сейчас он её не пожмёт, и что я буду с этим делать.

— Карл Вайт.

Он пожал. Ладонь была сухая, жёсткая, с мозолями не от инструмента, а от чего-то другого, и он не стал её сжимать, никаких этих мужских игр, просто подержал и отпустил. И всё равно мне захотелось вытереть пальцы о брюки.

— Садись, Карл, — сказал он.

Голос был низкий, с песком, и прозвучал так, будто разрешение сесть выдавал он, а не Генри, и не в баре, а у себя в кабинете. Я сел. Диван был мягкий, глубокий, я провалился в него и сразу оказался ниже их обоих.

Есть люди, рядом с которыми неловко, даже когда они обращаются не к тебе. Вот это было оно. Ощущение, как будто сидишь на пороховой бочке и пытаешься вести светскую беседу: не знаешь, когда рванёт, знаешь только, что рванёт не по твоему расписанию.

Шторка качнулась, и стало чуть тише, музыка отодвинулась за ткань, превратилась в ровный гул под ногами. Я положил руки на колени. Пальцы всё ещё подрагивали после того хлопка, и я спрятал их между коленями, чтобы не было видно.

— Ну как сходил к мистеру Франту? — спросил Генри.

Я открыл рот и не успел.

Шторку отвели в сторону, и в нишу заглянула официантка с планшетом, молоденькая, с блёстками на веках.

— Прошу прощения. Что будете заказывать?

Генри даже головы не повернул.

— Бутылку бурбона и сырную тарелку.

— Хорошо.

Она исчезла, ткань упала обратно. Гиз выудил из кармана куртки мятую пачку, покрутил, убрал. Генри смотрел на меня и ждал, и в его голубых глазах не было ничего от того Генри, который сегодня днём в «Зелёном листе» подкалывал меня насчёт костюма.

— Там был выстрел, — сказал я. — Когда я выходил. У подъезда.

Я сам не узнал свой голос. Он прозвучал слишком ровно для того, что я сказал.

Гиз медленно поднял на меня глаза, тот, в который входил нарисованный меч, и тот, живой.

* * *

Гиз не ответил сразу. Он взял со стола салфетку, сложил её вдвое, потом ещё раз, и только после этого посмотрел на Генри, а не на меня, будто я тут был предметом мебели, о который только что споткнулись.

— Выстрел, — повторил он. — Он говорит «был выстрел». Генри, ты его вообще слушал, когда посылал?

— Джон.

— Нет, подожди. — Салфетка легла на стол ровным квадратиком, и он придавил её пальцем. — Ты сколько времени у старика просидел? Час? Два?

— Около двух, — сказал я.

— Два часа. И вышел с мыслью «кажется, был выстрел». — Он наконец повернул голову ко мне, и меч на его скуле качнулся вместе с мышцей. — Ты нихрена не понимаешь, парень. Вот вообще. Это не упрёк, это диагноз. Пустая трата времени, Генри, я тебе сразу сказал.

Я почувствовал, как у меня вспыхнули уши, и это было отвратительно, потому что я чувствовал себя так же, как в приюте, когда старшие объясняли малышне очевидные вещи голосом, от которого хочется провалиться.

— Как я должен всё понять, если мне двадцать пять лет никто ничего не говорил, — сказал я. — Я сегодня утром не знал, как зовут мою мать. Сегодня утром, Генри. Пол дня назад я ходил на собеседование и думал, что главная проблема моей жизни — это как дотянуть до зарплаты.

— Тише, ребята, — Генри поднял ладонь. — Всё постепенно. Карл, никто тебя ни в чём не обвиняет.

— Он меня только что назвал тратой времени.

— Он так разговаривает со всеми. Со мной тоже.

— С тобой по-другому, — сказал Гиз, не моргнув.

Шторка снова дёрнулась, вошла та же официантка с блёстками, поставила бутылку, три стакана и доску с сыром, и несколько секунд в нише не говорили ничего, пока она расставляла. Я смотрел на её руки и думал, что вот сейчас она уйдёт и разговор поедет дальше, и мне очень не хотелось, чтобы она уходила. Генри свинтил крышку и разлил, по донышку, на два пальца, и толкнул стакан ко мне.

— Карл, — он помолчал, подбирая, и я понял, что он подбирает, и от этого стало совсем нехорошо. — Мистера Франта не трогали столько лет, потому что он оборвал все связи. Полностью. Вообще со всеми. Он жил как мёртвый, и его держали за мёртвого.

— Держали.

— Да.

— Ты говоришь в прошедшем времени.

Генри посмотрел в стакан. Генри, который за десять лет нашего знакомства ни разу не отвёл глаз, ни когда врал про курсовую, ни когда занимал у меня последние деньги и не отдавал, ни сегодня днём в «Зелёном листе», когда сказал мне адрес и пожелал удачи так, будто отправлял на экскурсию.

— Он мёртв, Карл.

Музыка за тканью шла ровным низом, бум-бум-бум, и этот бум почему-то совпал с тем, что у меня творилось в груди, и несколько ударов они шли вместе, а потом разошлись.

— Я был у него два часа назад.

— Знаю.

— Я пил у него. У него на подоконнике цветок стоит, гиацинт, он его сам поливает из банки, у него банка из-под краски вместо лейки. Он мне рассказывал, как они с отцом… — я остановился, потому что голос пошёл вверх, и я его придавил. — Два часа назад.

— Час сорок, если точно, — сказал Гиз. — Нам сообщили раньше, чем ты сюда доехал. Ты, кстати, ехал медленно.

Я поднял стакан и выпил всё, и бурбон прошёл по горлу как наждак, и это было хорошо, потому что хотя бы что-то в этом вечере было понятным и имело простое объяснение.

— Те люди у подъезда, — сказал я. — Пальто одинаковые, серые. Длинные такие, старомодные. И на лацкане зелёное, вроде нашивки. Их было трое, один стоял у двери, двое поднимались. Я ещё подумал, что они похожи на похоронную контору, и посмеялся над собой в такси.

Генри поставил стакан слишком резко, и донышко стукнуло о столешницу.

— Ты их видел.

— Я прошёл мимо них. Один придержал мне дверь.

— Бинго, — сказал Гиз. — Он понял.

Он сказал это без всякого торжества, буднично, как говорят «дождь пошёл», и именно от этой будничности у меня в затылке началось то, чего я боялся весь день. Сначала стало очень тихо, потом в этой тишине завёлся звон, тонкий, высокий, как от старой лампы, и он пошёл расти, и музыка отодвинулась куда-то за него.

— Это были они, — сказал я. Это не было вопросом, но я всё равно ждал, что кто-нибудь скажет «нет».

— Это были они, — подтвердил Гиз.

— И они шли к нему.

— Они шли за ним. Это разные вещи, но тебе пока без разницы. — Он отпил, поморщился, посмотрел на бутылку с претензией, будто она была виновата в качестве вечера. — Теперь слушай сюда, один раз. Старик тринадцать лет сидел тихо. Ни звонка, ни письма, ни одной живой души на пороге. Его вели по учёту как отработанный материал. А сегодня к нему пришёл молодой человек с фамилией Вайт, и просидел два часа, и вышел. Вот и всё, что произошло. Больше ничего в его жизни не менялось тринадцать лет.

— Я не…

— Ты не знал. Знаю. Это написано у тебя на лбу крупно. — Он подался вперёд, и диван под ним скрипнул. — Но для тех, кто считает, это не имеет значения. Они не оценивают намерения, они закрывают список. Старик был в списке, старик закрыт. Он сам этого хотел, кстати.

— Что значит — сам хотел?

— То и значит. Он мог тебя не впустить. Посмотрел в глазок и не впустил, у него дверь железная, с войны ещё. Он тебе открыл. — Гиз пожал плечами. — Человек в шестьдесят восемь, который тринадцать лет молчал, открывает дверь сыну Джонатана Вайта и два часа ему всё выкладывает. Он знал, чем это кончится. Он просто решил, что хватит.

Я вспомнил, как он сказал мне на прощание, что удача ему ни к чему, ему уже немного осталось, и как я подумал тогда, что старики любят так говорить, это у них вроде присказки. Я действительно так подумал. Я даже ответил ему что-то бодрое.

— Следующий ты, — сказал Гиз.

Стакан был пустой, и я зачем-то всё равно поднёс его к губам.

— В смысле — я следующий?

— В прямом. Не в переносном, не в фигуральном. Список идёт сверху вниз. Старик был строчкой. Ты — следующая.

— Джон, — сказал Генри.

— А что «Джон»? Ты ему это собирался на будущей неделе сообщить, под хорошее настроение? У него полтора дня, может, меньше.

Звон в ушах стал плотным, как будто мне заложило под водой, и по краям зрения поплыли тёмные пятна, и я увидел свои руки. Они лежали на коленях и тряслись, ровно, мелко, и я никак не мог это остановить, я их сжал, и тряска ушла в плечи.

— И да, Генри, — добавил Гиз, не поворачиваясь. — Раз уж мы начали говорить вслух. Ты в этой каше уже по уши. Ты ему адрес дал. Не я, не птичка на хвосте. Ты.

Генри ничего не ответил. Он взял бутылку и налил мне ещё, и рука у него была твёрдая, и вот это почему-то добило меня окончательно: у меня тряслись руки, а у него нет, хотя он только что услышал про себя то же самое, что я про себя.

— Карл. — Он придвинул стакан. — Всё будет нормально. Мы тебе поможем.

— За энную сумму, конечно, — сказал Гиз и потянулся вилкой к сырной доске.

Он подцепил кусок с голубыми прожилками, осмотрел его и отправил в рот, и жевал, глядя куда-то мимо меня, на складку шторы, и в этом не было ни злобы, ни издёвки, просто человек ел сыр, за который заплатит Генри, и говорил о моей смерти тем же тоном, каким говорил бы о доставке груза.

Я сидел и думал о банке из-под краски на подоконнике. Кто теперь будет поливать этот гиацинт. Это была самая глупая мысль из возможных, и она была единственной, которая у меня помещалась в голове целиком, остальные не помещались, они не влезали, они расползались, как только я пытался их взять.

— Карл, ты слышишь меня? — спросил Генри.

Я слышал. Я слышал его через вату, и музыку через вату, и как за шторкой кто-то засмеялся громко и счастливо, компания, наверное, человек на шесть, им было хорошо.

— Мне надо отойти, — сказал я.

— Да, конечно, — быстро ответил Генри.

Я встал, и диван отпустил меня неохотно, и я задел коленом стол, стаканы звякнули. Отвёл шторку. Свет снаружи ударил сразу, прожектора шли полосами, лиловое, белое, зелёное, и всё это вертелось, и я стоял секунду, держась за край шторы, и соображал, в какой стороне уборная.

* * *

Уборная была в дальнем конце зала, справа от бара, я это помнил по светящейся пиктограмме над дверью, и чтобы дойти до неё нормально, вдоль стены, нужно было обогнуть весь танцпол по дуге, мимо столиков, мимо очереди к стойке, мимо фотозоны с каким-то голографическим вороном, который раскрывал крылья каждые четыре секунды. Я пошёл напрямую. Не потому что спешил, а потому что в тот момент прямая линия казалась мне единственным, что я ещё могу выбрать сам.

Электроника шла ровным тяжёлым пульсом, без мелодии, одна бочка и какие-то вздохи синтезатора поверх, и от этого пульса у меня в груди что-то резонировало, где-то под рёбрами, совпадало с сердцем, а потом расходилось, и снова совпадало. Толпа двигалась не как толпа, а как одно тело с сотней локтей. Я вошёл в неё с краю, и меня сразу развернуло плечом какого-то парня в куртке с подсветкой по швам, оранжевые полосы, как на дорожном рабочем. Я извинился, он меня не услышал. Дальше была девушка с бокалом над головой, она несла его как свечу, и я поднырнул, и всё равно мне на запястье капнуло чем-то липким и холодным. Воздух тут был отдельным веществом: пот, дым от машины, сладкая дрянь из вейпа, духи, опять пот. Стробоскоп резал движение на куски, руки, затылки, чей-то открытый рот, всё по отдельности, и мозг не успевал собирать это обратно в людей.