Последствия не моих решений. Часть 1

Последствия не моих решений. Часть 1

Глава 1 Карл Вайт

Будильник заверещал в 05:20, и я открыл один глаз навстречу бирюзовому свету, который просачивался в щель между шторами. На улице моргала вывеска, кажется, круглосуточного магазина через дорогу, и каждые полторы секунды комната окрашивалась в неестественный, слишком насыщенный оттенок, какого не бывает ни в природе, ни в приличных местах. Я потянулся рукой, нашарил ГП на тумбочке, отключил сигнал. Часы показывали 05:27. Семь минут я лежал как убитый, значит, будильник трезвонил без толку, а я этого даже не запомнил.

Перевернулся на спину, тяжело вздохнул, уставился в потолок, где трещина расползалась от угла, будто кто-то однажды решил, что дому пора стареть, и подал заявку. Закрыл глаза ещё на пять минут. Пообещал себе, что ровно на пять, и, кажется, не соврал — когда снова открыл их, часы показывали 05:34.

Сел на краю кровати. Напротив, у шкафа, висело зеркало в облезлой раме — ещё от прежних жильцов, наверное, я его не покупал. Посмотрел на себя и не узнал. Не в том смысле, что лицо изменилось, а в том, что вид у меня был такой, будто я трое суток разгружал вагоны где-то. Мешки под глазами, серая кожа, которую даже неон не красил, волосы торчком. А ведь лёг я вчера в десять вечера, как приличный человек перед важным днём. Видимо, организм решил, что отдыхать по расписанию — это для слабых.

Собеседование в ДМГ сегодня. Подумал об этом и почувствовал, как где-то в районе желудка неприятно тянет, то ли от голода, то ли от того самого предчувствия, которое накатывает всегда перед тем, как тебе предстоит объяснять незнакомым людям, кто ты такой. Ладно, подумал я, надо вставать, нечего тут сидеть и жалеть себя в зеркале.

Пошёл в ванную. Вода из крана шла сначала ржавая, потом, через пару секунд, нормальная — старая труба, никто чинить не собирался, да я и не жаловался особо, привык. Умылся, почистил зубы, посмотрел ещё раз на себя, уже при нормальном свете лампы над раковиной, — чуть лучше, но до человека мне было ещё далеко.

На кухне было тесно, но мне нравилось. Холодильник и шкафчики тёмно-коричневого дерева, или того, что его имитировало, явно родом из какого-то прошлого века, который у нас в школе толком не проходили — программа обрывалась где-то на том месте, где начиналась неудобная часть истории. Мне нравился этот стиль, старомодный, тяжёлый, без лишних датчиков и сенсорных панелей, как будто кухня ещё помнила времена, когда вещи делались на подольше, чем на пару лет.

Сварил кофе в старой турке — ещё один пережиток. Пах он резко, горько, именно так, как мне нравилось. Пока кофе доходил, достал из шкафчика плитку шоколада, отломил пару долек, закинул в рот и запил всё это кофе, не особо заботясь о последовательности. Завтрак никогда не был моей сильной стороной, если уж быть честным, — мысль о яичнице в такую рань вызывала у меня почти физическое отвращение.

Сиротам везёт нынче, подумал я, оглядывая свою кухню. В наше время иметь отдельную квартиру с ванной и кухней — это почти роскошь, особенно для тех, кто вырос в приюте в Сент-Генте, где на комнату было по шесть коек и один санузел на этаж. Мне досталась эта квартира от государства, по какой-то программе поддержки, название которой я уже и не помнил, да и не хотел помнить. Главное, что углы были мои, и дверь закрывалась на замок, и никто не будил меня по расписанию, кроме меня самого.

Допил кофе, почувствовал на языке ментоловое послевкусие от зубной пасты, смешанное с горечью, и это сочетание было до того неприятным, что я, не раздумывая, полез за сигаретами. Закурил прямо на кухне, у открытой форточки, выдохнул дым в сторону улицы, где туман за окном стоял плотной стеной, подсвеченный снизу той же назойливой вывеской.

Докурил, затушил окурок в блюдце, которое служило мне пепельницей уже года два, и пошёл одеваться. В шкафу висел тёмно-синий костюм-тройка, купленный на распродаже пару недель назад — стоил он, чемтно говоря, не больше, чем нормальный ланч в приличном кафе где-нибудь в Центр-Генте, но сидел хорошо, и мне нравилось, как я в нём выгляжу. Надел белую сорочку, застегнул воротник, посмотрел на галстук, который так и висел на вешалке нетронутым, и решил, что обойдусь без него. Без галстука выглядело строже, честнее что ли, без лишнего пафоса.

Взял с тумбочки ГП, закрепил его на запястье — маленький металический браслет, холодный на ощупь, тут же завибрировал, подключаясь к сети, высветив время и температуру за окном. Плюс три, влажность высокая. Стандартный сентябрь для нашего региона, когда тепло только в ощущениях тех, кто никогда не выходил из Центр-Гента дальше кольцевой.

Постоял с секунду у двери, глядя на свою квартиру — не бог весть что, но моя. Темно-коричневая мебель, зеркало в облезлой раме, блюдце с окурками. Подумал мельком, что, может, сегодняшний день ничего особо не изменит, пройдёт как ообычая среда собеседований, и я вернусь сюда же, в тот же беспорядок, с той же трещиной на потолке. А может, и нет. Было в этом утре что-то, чему я не мог подобрать названия, какое-то смутное ощущение, будто я стою на пороге не квартиры, а чего-то побольше, и что бы ни случилось сегодня в здании ДМГ, обратно я вернусь уже немного другим человеком.

Отогнал эту мысль — слишком рано для философии, слишком рано вообще для чего бы то ни было, кроме как добраться до остановки, не опоздав на транспорт. Взял ключи, выключил свет на кухне, вышел за дверь и запер замок, привычно дёрнув ручку дважды, чтобы убедиться.

* * *

На улице воздух ударил холодом сразу под воротник, туда, где не было галстука и некому было прикрыть шею. Сентябрь в Сент-Генте не притворялся, что он сентябрь где-то ещё, в Центр-Генте, где пелену разгоняют вентиляционные башни и воздух стоит ровный, кондиционированный почти до самой земли. У нас такого не было. У нас смог лежал плотной массой от крыш пятиэтажек до самых облаков, и невозможно было сказать, туман это или выхлоп старой котельной на углу, а скорее всего — и то и другое вперемешку, слипшееся за десятилетия в одну субстанцию, которую даже ветром толком не сдувало. Снизу эту муть подсвечивали рекламные баннеры и вывески ночных ещё не потушенных заведений, и от этого смог приобретал нездоровые оттенки: с одной стороны улицы наливался фиолетовым, с другой — рвался жёлтыми вспышками, будто кто-то плеснул в туман разбавителем и поджёг.

Я поднял воротник пальто, хотя куда там было поднимать, воротник у костюма тройки короткий, декоративный скорее, и от ветра он не спасал никак. Закурил на ходу, прикрывая зажигалку ладонью, затянулся и почувствовал, как горячий дым немного примирил меня с этим утром.

До остановки идти было минут семь, мимо рядов пятиэтажек с нашитыми поверх старого фасада современными модулями — где-то пристроили балкон с солнечными панелями, где-то вывели наружу короб кондиционера, и всё это торчало на домах как заплатки на старом пальто, не скрывающие возраст вещи, а наоборот подчёркивающие его. Мусорные баки у подъездов стояли переполненные, кто-то не донёс пакет и просто бросил его рядом, и теперь по асфальту тянулся мокрый след, размазанный шинами проезжавших машин.

На остановке было людно, как обычно в это время. Народ толпился под навесом с облупленной рекламой какого-то пива, которое уже лет пять как не производили, и топтался, пытаясь согреться, выдыхая пар, смешивавшийся с общим туманом так, что было уже не разобрать, где чьё дыхание. Кто-то жевал бутерброд на ходу, кто-то утыкался в проекцию на внутренней стороне запястья, и по лицу было видно, как бегают зрачки, читая новости или переписку. Полтора часа до центра — это у нас норма, и никто не жаловался вслух, потому что жаловаться было некому: линию метро через Сент-Гент обещали ещё когда я был в приюте, и я подозревал, что обещать будут ещё лет двадцать, пока кто-нибудь не умрёт от старости, так и не дождавшись.

Я встал с краю, чуть в стороне от основной массы, и тут же поймал на себе взгляд — женщина лет пятидесяти в рабочем комбинезоне с логотипом уборочной службы скользнула глазами по моему костюму, задержалась на лацканах, потом на ботинках, и как-то неопределённо хмыкнула, отвернувшись. Рядом парень помоложе, весь увешанный гаджетами, с ГП вживлённым прямо в висок, так что сквозь кожу проступал тонкий светящийся шов, тоже окинул меня взглядом, слегка прищурившись, будто пытался распознать, из какого я времени выпал.

Понимаю их. Стою тут в сорочке и костюме-тройке, без единой нашивки, без единого проводка, торчащего из воротника, без подсветки на манжетах, без ничего, что хотя бы отдалённо намекало на 3025 год. Чистая классика, музейный экспонат, ожившая картинка из учебника истории, тот самый раздел, который у нас в школе быстро пролистывали, потому что дальше шли вопросы, на которые учителя не любили отвечать.

Может, дело было не в костюме вовсе, а в том, что люди на остановках Сент-Гента привыкли видеть друг друга одинаковыми: приглушённые цвета, рабочая одежда, никакой выделки, потому что выделка — это роскошь, а роскошь здесь не водится. А я взял и нарядился, как на похороны или на собственную свадьбу, сам не знаю зачем, вроде бы хотел произвести впечатление на какого-то безликого рекрутера в ДМГ, а получилось, что произвёл впечатление на половину остановки раньше, чем добрался до работы.

Первые несколько минут эти взгляды меня немного царапали, потом я привык, как привыкаешь к мелкому дождю — вроде мокро, но не настолько, чтобы бежать. В конце концов, ну и ладно, пусть смотрят. Может, подумают, что я юрист из центра, заблудившийся в нашем районе, или сын какого-то чиновника, решивший прокатиться по трущобам ради острых ощущений. Правду никто бы всё равно не угадал. Правда была скучнее: костюм стоил как один приличный ланч на распродаже, и я просто хотел хоть раз в жизни выглядеть так, будто меня где-то ждут, а не терпят.

Подошёл шатл, старый, с облезшей рекламной плёнкой на боку, двери открылись с тем же хриплым шипением, что и десять лет назад, когда я впервые ездил на нём из приюта в город на какую-то обязательную медкомиссию. Народ полез внутрь плотной массой, толкаясь привычно, без злобы, просто по необходимости: сидячих мест было вдвое меньше, чем нужно, и каждый, кто успевал сесть, считал это маленькой личной победой. Мне места не хватило, да я особо и не стремился, встал у поручня возле окна, за которым плыл всё тот же туман, всё та же пелена, подсвеченная теперь уже не вывесками, а фарами встречных машин.

В салоне было тепло, даже душно, пахло мокрой тканью и чьим-то утренним кофе из термокружки, и я снова почувствовал на себе взгляды — на этот раз от сидящего рядом парня в рабочей куртке, который разглядывал меня с ленивым любопытством, как разглядывают витрину магазина, в который сам никогда не зайдёшь. Я отвернулся к окну, сделал вид, что меня больше интересует туман за стеклом, чем чужое внимание.

Шатл набирал скорость, насколько это вообще было возможно на разбитой дороге окраины, подпрыгивал на выбоинах, отчего стоящие пассажиры хватались за поручни, а я думал о том, что еду через полтора часа тумана ради кабинета, в котором, может быть, кто-то даже не взглянет на мою фамилию внимательно, а может быть, взглянет так, что лучше бы вообще не ехал. Где-то там, впереди, за этой пеленой, был центр, были высотки, была станция Н-17 и человек по фамилии Херсвог, которого я ещё не видел и даже не представлял, какое у него лицо. А пока была только дорога, туман, чужие взгляды и запах мокрой одежды в тесном салоне автобуса, медленно ползущего в сторону города, которого я не выбирал, но в котором мне суждено было жить, работать и, видимо, однажды столкнуться с тем, от чего все вокруг так старательно отводили глаза.

* * *

Шатл выплюнул меня на станции Н-17 вместе с ещё двумя десятками людей, и туман тут был другой, не тот, что в Сент-Генте, — жиже, светлее, будто его стирали порошком. Площадь передо мной уходила вдаль метров на двести, вся в плитке, с рядами припаркованных машин, которые стояли так ровно, словно их расставлял не человек, а линейка. Я поднял взгляд выше рекламных щитов, выше козырьков подземных переходов, и увидел его.

Здание ДМГ торчало из земли этажей на сорок, прямое, холодное, с неоновой вывеской наверху, которая даже в сером утреннем свете горела так, будто ей было плевать на день и ночь. Цокольный этаж был выполнен из стекла почти во всю ширину фасада, автоматические двери то открывались, то закрывались, впуская и выпуская людей в одинаковой униформе, и от этого ритма — хлопок, хлопок, хлопок — делалось не по себе, будто здание дышит. На крыше торчали антенны связи и приёмники, издалека похожие на густую траву, которая решила вырасти там, где ей совсем не место.

Я достал сигарету, прикурил, постоял немного, глядя на это всё снизу вверх. Костюм на мне сидел неплохо, но рядом с этим стеклом и сталью он казался даже не старомодным, а каким-то вещественным доказательством из чужого дела. Докурил до половины, затушил о край урны и пошёл ко входу, стараясь не думать о том, что весь мой план на сегодня держится на честном слове рекрутёра и хорошей рекомендации с прошлой работы.

Двери разъехались передо мной бесшумно, и первое, что ударило, — это свет. Белый, ровный, без единой тени, отражался от плитки на полу так, что казалось, будто я иду по зеркалу, которое кто-то положил горизонтально специально для того, чтобы человек видел себя со всех сторон одновременно. Хотелось зажмуриться или быстрее пройти этот этаж насквозь, но идти было особо некуда — у стойки меня уже ждали.

Он стоял ровно, руки сложены перед собой, в стандартной униформе ДМГ — серо-синий костюм с логотипом на груди, настолько отутюженный, что казался нарисованным. Когда я подошёл ближе, он улыбнулся, и улыбка эта была из тех, что сразу заставляют тебя пересчитать зубы собеседника, хотя никто тебя об этом не просил.

— Доброе утро, меня зовут Карл Вайт, я по поводу вакансии руководителя промышленного участка, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем я себя чувствовал.

— Доброе утро, мистер Вайт, — он слегка наклонил голову, — я ассистент руководителя по подбору персонала Digital Motor Group, Флик Херсвог. Очень приятно познакомиться.

— И мне приятно, — ответил я, хотя взгляд уже тянуло в пол, лишь бы не смотреть в эти его белые тридцать два зуба. Если их действительно было тридцать два, подумал я, потому что пересчитать так и не рискнул.

— По поводу вашей вакансии, — продолжил он тем же ровным, слишком доброжелательным тоном, — вас утвердили. Осталось лишь формальность: заполнить документы для приёма на работу, и будет назначен ваш первый рабочий день.

Я кивнул, чувствуя, как где-то под рёбрами что-то отпускает. Значит, не зря ехал полтора часа через смог в костюме.

— Пройдёмте, я вас провожу, — сказал Флик.

— Да, конечно.

Он развернулся первым, чётко, будто по команде, и пошёл вперёд по белому полу, а я на секунду задержался взглядом на его отражении в плитке. И вот тут улыбка, та самая, тридцатидвухзубая, вежливая до приторности, просто исчезла. Не растаяла постепенно, а будто кто-то выключил рубильник: на лице, развёрнутом от меня, не осталось ничего, кроме спокойного, абсолютно каменного выражения, с каким смотрят на инвентарную опись, а не на живого человека. Я моргнул, будто проверяя зрение, но плитка держала картинку ровно столько, сколько нужно, чтобы я всё увидел и не успел ничего сказать.

Какое двуличие, подумал я, чуть замешкавшись, и шагнул следом, стараясь, чтобы шаг получился таким же естественным, как и до этого.

Мы прошли через пропускной пункт — рамку с камерами-считывателями, которые мигнули зелёным, едва я оказался в створе, и тут же почти без паузы повернули налево. Дальше была лестница вниз, и я удивился про себя: в наше время, когда каждый метр земли вроде бы перепродан десять раз, кто-то ещё строит коридоры под землёй, да ещё такие длинные. Коридор тянулся, по обеим сторонам шли двери с номерами кабинетов, одинаковые, светлые, без единой царапины, и ни одного окна на всём протяжении, только искусственный свет сверху, холодный, с лёгким гулом вентиляции где-то за потолочными панелями.

Флик шёл впереди ровным шагом, не оборачиваясь, не проверяя, иду ли я следом, будто был уверен в этом абсолютно, как в факте физики. Я смотрел ему в спину и думал, что было бы неплохо, если бы он хоть раз оглянулся — не из вежливости, а просто чтобы я ещё раз увидел его лицо и убедился, что мне не почудилось.

— Здесь довольно тихо, — сказал я, просто чтобы не идти молча.

— У нас строгий протокол по уровню шума на этом этаже, мистер Вайт, — ответил он, не оборачиваясь. — Комфорт сотрудников превыше всего.

Он произнёс это так гладко, что фраза проскочила мимо ушей, не зацепившись ни за что, и я подумал, что, наверное, он проговаривает эти слова по десять раз на дню каждому новому человеку, которого ведёт по этому коридору.

Дурное предчувствие, появившееся ещё на входе, когда двери разъехались передо мной с этим бесшумным хлопком, теперь разрослось во что-то более конкретное, похожее на то ощущение, которое я помнил по восемнадцати годам, когда нас с Генри полдня держали в комнате для разговоров после какой-то потасовки возле клуба, и никто ничего не объяснял, просто ждал, когда ты сам начнёшь говорить лишнее. Здесь было то же самое: длинный коридор, одинаковые двери, тишина, в которой каждый твой шаг звучит слишком громко, и человек впереди, который знает, куда идёт, а ты нет.

Я незаметно тронул ГП на запастье, будто проверяя, на месте ли он, хотя проверять там было нечего, просто хотелось зацепиться рукой за что-то знакомое. Коридор свернул ещё раз, потом ещё, и у меня начало складываться ощущение, что меня ведут не оформлять бумаги, а куда-то глубже, туда, откуда не выводят такими же короткими путями.

— Ещё немного, мистер Вайт, — сказал Флик, будто почувствовал, что я начал считать повороты. — У нас действительно легко заблудиться первое время. Я вас потом провожу обратно, не переживайте.

— Было бы неплохо, — ответил я, стараясь, чтобы в голосе прозвучала хоть капля той же лёгкости, что и в его.

Он чуть обернулся на этих словах, и улыбка снова была на месте, широкая, ровная, будто её и не выключали пять минут назад. Я улыбнулся в ответ, кивнул, и мы пошли дальше по коридору, в котором с каждым метром становилось всё меньше воздуха и всё больше того ощущения, что я иду не на собеседование, а на что-то такое, для чего собеседование было лишь приличным предлогом.

* * *

Коридор наконец вывел нас к лестничному пролёту, узкому, с металлическими перилами, и мы спустились ещё на один этаж вниз. Я считал ступеньки машинально, двенадцать, потом площадка, потом ещё двенадцать, и подумал, что для здания, построенного в эпоху, когда любой клочок земли под мегаполисом стоит состояние, странно видеть такую щедрость в подземных коридорах. Я всегда думал, что под высотками в центре Гента разве что коммуникации да парковки, а оказалось — ещё этажи кабинетов, одинаковых, без окон, будто вырезанных одним штампом и расставленных по линейке.

— Не ожидал, что здесь так много всего под землёй, — сказал я, просто чтобы заполнить тишину, которая давила сильнее, чем могла бы давить любая реплика.

— Многие удивляются, мистер Вайт, — ответил Флик, не сбавляя шага. — Но так рациональнее. Верхние этажи для клиентов и переговорных, здесь — техническая часть компании. Меньше внимания, меньше шума.

Меньше внимания. Я повторил про себя эти два слова и не нашёл в них ничего, кроме как ещё один повод для того ощущения в груди, которое я таскал с собой с самого входа в здание.

Кабинет 407 оказался точно таким же, как десятки дверей, мимо которых мы прошли: белая табличка, номер, ни окна, ни намёка на то, что за ней находится. Флик открыл дверь, не заходя внутрь, придержал её рукой и кивнул на стол.

— Проходите и садитесь за стол. Как заполните, выйдите из кабинета, я буду неподалёку.

— Хорошо.

Он не стал дожидаться, пока я войду полностью, развернулся и пошёл обратно по коридору, и я остался один в узком помещении с одним столом, одним стулом и стопкой бумаг ровно посередине столешницы.

Я сел. Стул оказался неожиданно удобным, с мягкой спинкой, будто кто-то продумал, что человек должен чувствовать себя спокойно именно в тот момент, когда подписывает документы, которые читать толком никто не читает. На верхнем листе крупными буквами значилось: «Инструкция по технике безопасности на производственных участках ДМГ», дальше шли разделы, подразделы, сноски мелким шрифтом, и я представил, сколько таких же листов подписали до меня люди в такой же белой плитке коридора наверху, с такими же каменными лицами под масками вежливости.

В наше время не нужно было ничего рассказывать о себе лично, компания сама запрашивала всё из единой системы, твою трудовую историю, рекомендации, судимости, если они были, биометрию, проверенную ещё на входе через камеры-считыватели. Раньше, наверное, сидел бы напротив кто-то с папкой и спрашивал в лоб: кто твои родители, чем занимались, где сейчас. Теперь такие вопросы не задают, потому что ответы уже лежат где-то в базе, ждут, пока кто-то решит их прочитать внимательнее, чем для галочки.

И вот это «решит прочитать внимательнее» сидело у меня внутри холодной иголкой с самого утра. Рекомендация с прошлого места была хорошая, сам я никогда ничего противозаконного не делал, жил тихо, работал исправно, и всё же я знал, знал где-то на уровне, более старом, чем любая логика, что рано или поздно кто-то свяжет фамилию Вайт с тем, что случилось тридцать лет назад, и тогда вся эта хорошая рекомендация не будет стоить ни единого листа бумаги.

Флик это уже сделал. Я был почти уверен. Та улыбка в тридцать два зуба и то каменное лицо, мелькнувшее в отражении плитки, были не случайностью и не игрой света.

Звон в ушах начался тихо, с правой стороны, как будто кто-то поднёс к уху ракушку и там зашумело море, только моря я никогда не видел и не знал, как оно звучит на самом деле, просто так говорили в детстве в приюте, когда прикладывали к уху пустую банку из-под консервов, выдавая её за ракушку. Звон нарастал, в груди стало тесно, будто кто-то туго перетянул рёбра изнутри, руки на мгновение онемели, и я вцепился пальцами в край столешницы, прижал ладони к холодному пластику, досчитал про себя до семи, медленно, с паузой на каждой цифре, как советовал мне когда-то воспитатель в приюте, худая женщина с вечно уставшим лицом, которая первая заметила, что со мной бывает такое.

На счёте семь звон начал отступать, будто кто-то медленно выкручивал громкость в обратную сторону. Я выдохнул, посмотрел на свои руки, они снова были просто руками, не чужими, не ватными. Ладно. Хватит. Дыши и читай дальше, Вайт, подумал я, других вариантов всё равно нет, не вставать же и не бежать из кабинета с криком, что мне всё это не нравится.

Я заставил себя дочитать инструкцию до конца, хотя слова плыли перед глазами и смысл половины пунктов проходил мимо, что-то про защитные каски на третьем уровне производства, про запрет на использование личных кибер-гаджетов возле манипуляторных линий, про штрафы за нарушение протокола эвакуации. В самом низу страницы стояла строка для подписи, и я поставил свою, привычным росчерком, тем же самым, которым подписывал документы в приюте, когда мне исполнилось восемнадцать и нужно было забрать личное дело, которого, как потом оказалось, толком и не было.

Я встал, одёрнул пиджак костюма-тройки, вышел из кабинета 407 с папкой в руках. Флик стоял в коридоре метрах в пяти, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня с тем же выражением, с которым встретил меня на входе, широким, ровным, будто приклеенным.

— Вы уже закончили, мистер Вайт?

— Да.

Я протянул ему папку. Он взял её двумя руками, аккуратно, как будто внутри лежало что-то хрупкое, пролистал глазами подпись, не особо вчитываясь, и снова поднял взгляд на меня.

— Что ж, вам пришлют дату и время начала работы, а также трудовой договор в ближайшее время. Ожидайте сообщения по ГП.

— Хорошо, буду ждать.

— Давайте я провожу вас, мистер Вайт. У нас действительно легко заблудиться, особенно в первый раз.

— Да, конечно, — ответил я, и мне на секунду захотелось спросить его напрямую, знает ли он, кто были мои родители, просто чтобы перестать гадать и жить в этом подвешенном состоянии ещё хоть пару часов, но вместо этого я просто кивнул и пошёл следом за ним по коридору, туда же, откуда мы пришли, мимо тех же дверей без окон, мимо того же холодного гула вентиляции где-то под потолком.