Последствия не моих решений. Часть 1

— Карл, это же замечательно. Ты сколько туда пробивался?

— Полгода. Если считать все отказы, то восемь месяцев.

— Я помню, ты в июле ходил весь зелёный, как будто тебя обокрали.

— Меня и обокрали, собеседование было в Фирсе, туда два часа, оттуда два, и в конце мне сказали, что позиция закрыта внутренним кандидатом.

— Ну вот, — она переложила пакет в другую руку. — А теперь ДМГ. Поздравляю. Правда поздравляю, не для вежливости.

— Спасибо.

Странно это было. Весь вечер со мной разговаривали люди, которые знали обо мне больше, чем я сам, и каждый из них что-то от меня хотел, а тут стояла женщина, которая знала про меня то, что я курю, что я ищу работу и что я ругаюсь у магазина, и ничего больше ей не было нужно. Я вдруг поймал себя на том, что мне не хочется отсюда уходить.

— Ты домой? — спросила она.

— Домой.

— Не против, если составлю компанию? Нам же всё равно в один подъезд.

— Конечно нет. Ещё спрашиваешь.

— Ну вдруг, — сказала она и чуть пожала плечом. — Может, у тебя кто-то появился и тебя будут ревновать за прогулки с соседкой.

— Нет. Я пока всё так же один.

— Уточнить следовало.

Я бросил окурок в урну, забрал у неё пакет, она сначала сделала вид, что не отдаёт, потом отдала, и мы пошли вдоль витрин в сторону дома. Триста метров, может, четыреста. Фонари на нашей улице старые, ещё с жёлтыми лампами, их давно обещают поменять, и из-за этого свет здесь тёплый, как в кино про прошлое, а сверху на него ложатся бирюзовые и фиолетовые пятна от вывесок, и получается какая-то каша, в которой лица прохожих меняют цвет каждые десять шагов. По обеим сторонам шли люди, уже разогретые, компании по четыре-пять человек, кто-то нёс бутылки прямо в руках, кто-то орал песню, которую крутят в каждом заведении от центра до окраины, и в этом было что-то успокаивающее, потому что всем этим людям не было до меня никакого дела.

Пакеты были тяжёлые, оба. У неё там, судя по весу, лежали книги.

— Как думаешь, Карл, — сказала Джина после того, как мы миновали вторую компанию, — возможно ли, что мы когда-нибудь сможем создать общество без насилия и классового неравенства?

Я чуть не засмеялся. Не над ней. Над тем, в какой день она решила об этом спросить.

— Ты всегда такие вопросы задаёшь по дороге из магазина?

— У нас сегодня на кафедре был спор, — она сказала это серьёзно, без извинения за тему. — Я не смогла ничего толком возразить и теперь хожу и думаю.

— О чём спорили?

— О том, что равенство невозможно, потому что люди разные. Мне кажется, это подмена. Люди разные, да, но разность людей и то, что у одного четыре этажа, а у другого койка в модуле, это разные вещи. Я это чувствую, а сказать красиво не умею.

— Ты сейчас неплохо сказала.

— Тогда сформулировала хуже. И мне ответили, что я идеалистка.

Мы перешли боковой проезд. Такси шли мимо пустые, с зелёными метками, одно притормозило возле нас, помигало и уехало дальше, не дождавшись.

— Возможно, — сказал я наконец. — Но не в этом поколении.

— Почему?

— Мы слишком искушены. Властью, деньгами, вещами. Я вот сегодня весь день думал о том, как бы меня взяли на работу, а когда взяли, подумал, сколько будут платить, и тут же прикинул, когда смогу поменять холодильник. Это я. Куда мне в общество без неравенства.

— Это не искушённость, это холодильник, — сказала она. — У тебя он гудит так, что мне через стену слышно.

— Он не гудит, он разговаривает.

— Он разговаривает по ночам, Карл.

— Значит, у него тоже тяжёлый день.

Она засмеялась, негромко, и поправила очки свободной рукой, и я вдруг понял, что за весь вечер смеюсь впервые.

— И всё-таки, — сказала она. — Как от этого избавиться?

— Я не знаю. У меня нет ответа на этот вопрос.

Я сказал это и сам услышал, как честно это получилось, честнее, чем я собирался. Потому что вопрос у неё был про общество, а ответил я про себя. У меня не было ответа ни на что из того, что произошло со мной за один этот день, и больше всего меня придавливало не то, что я чего-то не знаю, а то, что всё уже решили до меня, давно, тридцать лет назад, на каком-то митинге, где я ещё не существовал. И теперь я иду по улице Вождя с чужим пакетом и рассуждаю про общество, как будто у меня есть в нём хоть какой-то голос.

— Я тоже много об этом думаю, — сказала Джина. — И тоже не могу найти.

— Может, что-то и получится, — сказал я, — когда у людей будет реальный выбор. А не слабая его версия.

— Что значит слабая?

— Это когда тебе говорят: решай сам. А варианты уже разложены, и их два, и оба чужие. И какой бы ты ни взял, ты всё равно сделаешь то, что кто-то для тебя придумал. Люди называют это выбором, потому что рука своя.

Она помолчала немного. Я слышал, как у неё в пакете что-то переложилось.

— Да, — сказала она. — Скорее всего, так.

Дальше мы шли молча, и это молчание было лучшей вещью за весь вечер. Я смотрел на знакомый поворот, на наш дом, у которого второй подъезд светился лампой, а первый уже третий месяц не светился, на мигающую букву в вывеске «Баркли» напротив, которая по ночам красит мою стену в фиолетовый. Тротуар здесь просел, и в трещине всегда стоит вода, даже когда дождя не было неделю. Я переступил через неё, не глядя, как переступал тысячу раз, и подумал, что вот это я знаю. Вот эту лужу, этот поворот, этот подъезд, эту женщину рядом, которая спорила на кафедре и теперь носит спор домой в пакете вместе с продуктами. Больше у меня ничего своего нет.

— Тебе в пятницу к семи? — спросила она у самой двери.

— К семи. Значит, выходить в полшестого.

— Ужас.

— Ужас, — согласился я и придержал ей дверь.

* * *

Лестница у нас старая, с бетонными ступенями, у которых края стесались до округлости, и на каждом пролёте стоит одна панель освещения, из тех, что реагируют на движение с опозданием в полсекунды, так что первый шаг ты всегда делаешь в темноте, а свет догоняет тебя уже на втором. Я шёл чуть позади, с двумя пакетами, своим и её, и слушал, как у неё в пакете стеклянно позвякивает что-то, банка, наверное, и как её кроссовки шаркают по площадке между этажами. Пахло подъездом: краской, которую мазали года три назад, чужим ужином с третьего, сыростью от мусоропровода, который заварили ещё до того, как я сюда въехал. На втором этаже кто-то смотрел передачу так громко, что через дверь было слышно смех в записи.

— Знаешь, Карл, я тут думала, — сказала Джина, и голос у неё прозвучал не так, как весь предыдущий километр.

Я поднял голову. Она была на три ступени выше, и панель как раз зажглась, и очки у неё блеснули белым, так что лица я не увидел.

— О чём?

Она остановилась. Буквально на секунду, может на две, я успел сделать один шаг и оказаться с ней почти вровень, и за эту секунду она успела передумать.

— Не важно.

И пошла дальше, быстрее, чем шла до этого, через ступеньку, и пакет у неё в руке опять звякнул, уже сердито.

Я остался стоять, где стоял. За сегодняшний день мне сказали, что человека, у которого я три часа пил чай с запахом канализации в подъезде, застрелили, что следующий в очереди я, что мать, которую я всю жизнь считал мёртвой, лежит где-то строчкой в архиве министерства, и что в субботу мне нужно будет надеть чужую форму и пойти туда ногами. И вот из всего этого я стоял на лестнице между третьим и четвёртым и пытался понять, что именно она не договорила. Голова у меня, если честно, была как после плохой стирки.

— Джина.

Она не обернулась. Я пошёл следом, и на четвёртом этаже свет уже горел, потому что она его разбудила, и наш длинный коридор лежал передо мной весь целиком, со своими стенами, крашенными в два цвета по горизонтали, сверху белым, снизу зелёным, и с этой полосой посередине, которую кто-то когда-то провёл ровно, а теперь она шла волной, потому что стену за двадцать лет подмазывали кусками. В конце коридора, у окна, мигала точка датчика, и за окном через двор светила вывеска «Баркли», и буква «р» у неё, как всегда, срывалась.

Джина уже была у своей двери. Она поставила пакет на пол, под ноги, и копалась в кармане кофты, ищя ключ, хотя ключ у неё, я точно знал, всегда лежит в правом, и больше там ничего не лежит, и искать там нечего.

Я подошёл и поставил её второй пакет рядом с первым. Она не посмотрела.

— Эй.

Я взял её за руку. Не за кисть даже, за запястье, и почувствовал, какое оно у неё тонкое и холодное, холоднее, чем воздух в коридоре, и под кожей бился пульс, частый, быстрее, чем положено человеку, который просто поднялся на четвёртый этаж.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ты же врёшь.

Вот тут она подняла голову. Очки у неё слегка съехали, она их не поправила, и я увидел наконец её глаза, зелёные, за стеклом чуть уменьшенные, потому что диоптрии у неё минусовые и всегда делают её взгляд меньше, чем он есть. И в этих глазах не было ни обиды, ни злости, ничего из того, к чему я приготовился, пока шёл по коридору. Там была надежда. Голая, неприкрытая, выставленная на меня, как будто человек стоит на пороге и держит в руках что-то своё и ждёт, возьмут или нет, и уже понимает, что спрашивать словами не будет, потому что спросить словами страшнее.

Я за один этот день насмотрелся на то, как люди смотрят. Гиз смотрел, как на вещь, которую надо сначала использовать, потом посчитать. Генри смотрел мимо, в стакан, в стол, в свои десять лет молчания. Хелен смотрела так, как будто уже знает, что я сделаю, и просто ждёт, когда я догадаюсь. А эта женщина, с которой мы ходим в один и тот же магазин и слышим друг у друга через стену холодильники, смотрела на меня так, будто я ещё могу что-то решить сам.

И я поддался.

Я наклонился и поцеловал её, и это было неловко, потому что я был выше, а она не ожидала, и очки у неё вжались мне в скулу, и она сначала замерла вся, от плеч до пальцев, которые я всё ещё держал. А потом перестала замирать. Рука у неё в моей ладони повернулась и легла удобнее, и она чуть приподнялась на носках, и от неё пахло не духами, а чем-то простым, мылом и улицей, и ещё немного бумажной пылью, той, которая въедается в людей, работающих среди книг и аудиторий. Губы у неё были сухие и тёплые. Никакого неона, никаких фиолетовых отсветов, лампа в коридоре светила обычным жёлтым светом, и в этом свете всё было настоящее до смешного: полоса на стене, пакеты у ног, звук чьего-то телевизора снизу.

Я не знаю, сколько это длилось. Думаю, недолго. По ощущению — ровно столько, сколько мне было нужно, чтобы ни о чём не думать, и это был первый такой промежуток за весь день с половины шестого утра.

Она отстранилась первая. Поправила очки, обеими руками, как делают, когда руки нужно куда-то деть.

— Я пойду, пожалуй, — сказала она совсем тихо, почти шёпотом, и не мне, а куда-то в сторону моей рубашки.

— Хорошо. Я напишу тебе.

— Да.

Она нагнулась, подняла оба пакета сразу, хотя один я мог бы ей донести до кухни, и дверь у неё открылась с первого раза, значит, ключ всё-таки был в правом кармане. На пороге она обернулась. В квартире у неё горел ночник в прихожей, слабый, и от этого её лицо наполовину ушло в тень.

— Береги себя, Карл.

— Обязательно, — сказал я.

И сказал это так легко, как говорят вещи, которые ничего не стоят, а потом, когда дверь уже закрылась и замок щёлкнул два раза, я стоял в коридоре и слушал, как это слово висит в воздухе и становится тяжёлым. Беречь себя. В субботу. С чужим пропуском. Она ведь просто попрощалась, как прощаются соседи, которым завтра вставать на работу.

Я постоял ещё немного напротив её двери, как идиот, с одним своим пакетом, в котором болтался апельсиновый сок и два стакана лапши. За стеной у неё зажёгся свет, потом зашумела вода в кране, потом что-то стукнуло, холодильник, наверное, её собственный, который не разговаривает по ночам и поэтому ей не с чем сравнивать.

Потом я повернулся и пошёл к себе, и шёл эти восемь шагов очень медленно, и на ходу пытался пересчитать день заново, с начала, и у меня не сходилось. Утром я волновался из-за собеседования. Днём узнал, что моя фамилия для половины города значит больше, чем для меня самого. Вечером мне сообщили, что мёртвых в этой истории уже прибавилось, а живых будет меньше. А в конце, в самом низу списка, последней строкой, оказалась Джина, которая стояла на лестнице и не договорила фразу, и которую я поцеловал, потому что у неё единственной во всём этом вечере было лицо, а не функция.

Со мной за день случилось столько всего, что я уже перестал удивляться. Но вот этому я удивился.

Я приложил ладонь к панели своей двери, замок пискнул, и я зашёл в тёмную прихожую, где в комнате уже лежала на стене привычная фиолетовая полоса от «Баркли».

* * *

Свет я не стал включать. В прихожей и так было видно всё, что мне нужно было видеть: вешалка, край зеркала, мои собственные кроссовки с кибер-вентиляцией, которые я утром надевал как на праздник, потому что они единственные у меня приличные, а теперь они стояли носками в стену, перепачканные чем-то серым с окраинных тротуаров Старого Сента.

Пакет я бросил на кухонный стол, и он лёг плохо, завалился набок, из него выехала коробка с круассанами и остановилась у самого края. Я смотрел на неё секунд пять и думал, упадёт или нет. Не упала. На этом удача сегодняшнего дня, пожалуй, и заканчивалась.

Я сел на стул, положил руки на стол ладонями вниз и начал заново, по порядку, как складывают накладные.

Генри. Генри я знаю с четырнадцати лет. Генри таскал мне в приют шоколад, который ему покупала мать пачками, Генри смеялся над моими ботинками и сам же потом притащил свои старые, на размер больше, и сказал, что они жмут. Генри десять лет сидел со мной в одних и тех же кафе, слушал, как я жалуюсь на отказы по работе, и ни разу, ни единого раза не сказал: слушай, Карл, а ты вообще знаешь, кто твой отец. Он знал. Он сегодня сам это признал, легко так, между делом, будто речь шла о том, что он давно в курсе, что я не люблю оливки. Вопрос не в том, скрывал ли он. Вопрос в том, что он делал всё это время, пока скрывал, и для кого.

Гиз. Гиза объяснять не надо, Гиз как раз самый честный из всех. Человек с мечом через глаз на лице, который прямым текстом говорит, что хочет носитель и деньги, и которому на мою мать, на Варм, на всю революцию вместе с пеплом глубоко наплевать. С такими как раз проще. Он не предаст, он просто продаст, когда дадут больше, и у него даже лицо при этом не поменяется. Беда в том, что ведёт меня по коридорам министерства будет именно он, и если ему кто-нибудь предложит больше прямо посреди четвёртого уровня, я узнаю об этом последним.

Хелен. А вот тут совсем смешно. Девушка, которую я видел ровно одиннадцать минут, половину из них в полумраке и в движении, знает про меня больше, чем я сам, имеет закрытый канал связи, за который, судя по тому, как он лёг мне на ГП, платят примерно как за квартиру в Центр-Генте, и первым делом предупреждает меня о моём единственном друге. Либо она действительно хочет мне добра, что звучит как анекдот, который рассказывают в приюте, либо ей нужно то же самое, что и всем остальным, просто она умеет подойти ближе.

Итог: трое. Верить нельзя ни одному. Замечательный расклад, Карл.

Я снял рубашку, повесил его на спинку стула, и от сорочки ощутимо потянуло баром: чужой сладкий дым, пролитый кем-то сидр, что-то ещё, стерильное, из уборной. Рубашку надо было стирать. Рубашка была одна приличная, и в пятницу в семь утра мне в ней стоять на проходной ДМГ перед камерой-считывателем, которая прочитает мою фамилию и, возможно, что-нибудь при этом подумает.

И вот тогда, уже вставая за соком, я подумал про Франта, и мысль пришла не целиком, а как-то сбоку, с запахом его подъезда, с той канализационной сыростью на лестнице, с гиацинтом на подоконнике, единственным живым предметом во всей его квартире. Шестьдесят восемь лет. Отсидел, вышел, поселили под надзором, оборвал всё, что можно было оборвать, двадцать с лишним лет жил так тихо, что его никто не трогал. И вот приходит мальчик с фамилией Вайт, сидит у него на кухне два часа, выпивает не много за беседой, уходит, а через десять минут во дворе хлопает.

Его не убивали за то, что он сказал. Его убивали за то, что он теперь связан со мной. Он был не целью, он был отметкой на карте, маячком: если старик заговорил, значит, мальчик начал искать, значит, пора. И старик это понимал. Он мне в лицо сказал про удачу, что ему она ни к чему, что ему немного осталось, и я ведь даже кивнул тогда, как кивают старикам, которые жалуются на спину.

Я стоял у холодильника с бутылкой сока в руке и думал про того, кто такие решения принимает. Не про тех, кто в пальто с зелёным лацканом стоял у подъезда, эти как раз никто, у них работа. Я думал про человека, который сидит где-то в кабинете с белыми стенами, смотрит на список и ставит галочку напротив фамилии человека, с которым он, может быть, даже был знаком тридцать лет назад, и после этого спокойно идёт обедать. Без совести, без ночного потолка, без ничего. Таких я не знал в лицо. Но он где-то был, и сегодня он впервые заметил меня.

Я отпил сок прямо из горла, апельсиновый, слишком сладкий, как всё дешёвое, и этот вкус как-то совсем не подходил к тому, о чём я думал. Потом убрал бутылку в холодильник, выложил туда же готовые наборы, лапшу оставил на столе, круассаны задвинул подальше от края. Холодильник у меня старый, с модульной дверцей от другой модели, и он после каждого закрытия с полминуты ворчит, подбирает температуру, тянет одну низкую ноту, а потом щёлкает и замолкает. Я эту ноту слышу каждую ночь. Джина про такое даже не знает, у неё всё новое, у неё тишина.

Умылся я быстро, холодной, рубашку бросил на спинку, брюки повесил, носки отправил в угол и подумал, что надо бы завтра затеять стирку, и тут же понял, что завтра у меня переход у станции В-3 и девушка, которая просила прийти без хвоста, и что слово «стирка» в этом дне не помещается.

Лёг. Потолок у меня в комнате ровный, выкрашенный давно, с одной трещиной от угла к люстре, и по нему идёт полоса фиолетового от вывески «Баркли» напротив, через два дома. Она чуть пульсирует, не мигает, а именно дышит, раз в три секунды светлее, раз в три темнее, и я к этому так привык, что без неё, наверное, не засну. Когда-то давно, в первый год после приюта, я собирался повесить плотные шторы. Не повесил. Теперь уже и смысла нет.

И вот лёжа я прокрутил всё заново, но уже не по порядку, а как оно само шло.

Франт на кухне, его хриплый голос, его «не перебивай». Митинг в две тысячи девятьсот девяносто первом, с которого всё началось, мои родители, которые тогда были просто двумя людьми в толпе. Бойкот, отставка премьера, мать на трибуне. Отец, который разворачивает армию от Варма к Генту. Патовый фронт и два года голода. Совет, который проголосовал за наступление, и кто-то, один человек, вынесший это решение за стены. Город, сожжённый дотла. Я, родившийся неизвестно где и привезённый в Сент-Гент свёртком.

Потом министерство, этажи, камеры, пропуск, форма, которую мне уже раздобыли, и это «тебе надо подстричься», сказанное таким тоном, будто речь о свидании. Гиз с его носителем. Хелен с её щекой у моей щеки и с её «жаль его» про Франта, сказанным раньше, чем я вообще узнал, что Франта жаль.

И посреди всего этого, в самом низу, Джина.

Джина, которая сегодня спрашивала меня, можно ли построить общество без насилия и без классового неравенства, и действительно ждала ответа, представляете. Джина, которая обрадовалась ДМГ так, будто меня взяли в университет. Джина, которая ни разу за все годы не спросила, откуда у меня фамилия Вайт, и, я почти уверен, вообще не думала, что фамилия может откуда-то браться. Для неё я сосед напротив, который курит у магазина и ругается вслух, когда думает, что его никто не слышит.

Она единственная, кто ничего не знает. И, значит, единственная, кому от меня ничего не нужно.

Я лежал и понимал, что рассуждаю как человек, который выбирает, куда положить деньги, и мне было от этого неприятно, но неприятно слабо, вполсилы, потому что сил на нормальный стыд уже не осталось. Довериться Генри нельзя. Гизу смешно. Хелен рано. Остаётся девушка, которую я знаю с детства, у которой круглые очки и проблемы со зрением, которые она почему-то не лечит, и которая сегодня на лестнице начала фразу и не закончила.

Надо найти рычаг и остановить этот ком, пока он катится медленно. Вот рычаг и нашёлся, подумал я, и сам же усмехнулся в темноту, потому что рычагом у меня выходил живой человек, который вообще ни при чём.

Фиолетовая полоса стала светлее, потом темнее. Холодильник на кухне взял свою ноту, подержал и щёлкнул.

Завтра переход у станции В-3. В субботу министерство. А в пятницу в семь утра смена, и опаздывать нельзя, просят с уважением.

Я закрыл глаза и начал ровно дышать, как учат в дешёвых роликах про сон, и думал только о том, что надо не забыть написать ей утром. Что-нибудь короткое. Обычное.