Последствия не моих решений. Часть 1

Меня вело. Бурбон я выпил быстро и на пустой желудок, если не считать трёх глотков кофе в кафе у Генри в полдень, и теперь пол под кроссовками слегка проваливался при каждом шаге, как палуба. Я думал: полтора дня. Он сказал полтора дня, может, меньше. Он сказал это, жуя сыр. И ещё я думал про гиацинт, он всё не отпускал меня, этот гиацинт в банке из-под краски, розовый, с подсохшими нижними лепестками, старик его явно поливал по расписанию.

И вот где-то на середине танцпола, между этим гиацинтом и чьим-то локтем в бок, мой взгляд вдруг сфокусировался. Так бывает, когда долго смотришь в муть, а потом в мути оказывается одна чёткая вещь, и ты цепляешься за неё, как за поручень.

Девушка стояла почти неподвижно в этом общем качании, рост под сто семьдесят, каре, крашеное в блонд, при вспышке белое, при зелёной заливке зеленоватое. Чёрные стрелки, аккуратно, тонко, без размазанности, которая к одиннадцати вечера бывает у всех. Красная помада. Чёрное платье до колена, строгое, как на собеседование, и кеды. Вот кеды меня почему-то и зацепили больше всего остального, потому что всё в ней было собрано, а кеды были обыкновенные, белые, с потёртым носком.

Она заметила, что я смотрю. Не отвернулась, не сделала вид. Подмигнула, коротко, одним глазом, как подмигивают знакомому через стол.

Может, это бурбон, подумал я. Хотя выпил я всего ничего.

Я прошёл мимо, задев её рукавом, и дошёл до двери с пиктограммой, и там всё было ровно так, как бывает в таких местах в половине одиннадцатого: очередь к писсуарам человек в шесть, кто-то громко рассказывал кому-то про начальника, кто-то смеялся в ГП, прислонившись к кафелю. Кафель был чёрный, с синей подсветкой по шву, и от него всё лицо в зеркале выглядело утопленником.

Я протолкался к умывальнику. Вода шла холодная, сенсор срабатывал через раз, и я умывался рывками, подставляя ладони под эти короткие порции. Намочил волосы, они у меня почти до каре, чёрные, и теперь висели мокрыми прядями надо лбом. Поднял голову и посмотрел на себя.

Там было лицо человека, которому за один день рассказали, кто его родители, а потом сказали, что его за это убьют. Карие глаза, покрасневшие от дыма, и в них ничего, кроме страха и непонимания. Я стоял и смотрел и пытался найти в этом лице что-нибудь от человека, который в Варме поднимал рабочих и три года держал фронт. Ничего. Обычная уставшая морда, воротник сорочки отсырел.

В спину мне кто-то толкнул, не грубо, просто напоминая, что очередь живая. Я вытер лицо бумагой из автомата, бумага была жёсткая, как наждак, и вышел.

У двери я остановился, выдохнул, застегнул верхнюю пуговицу жилета и пошёл обратно к шторке, к Генри и Гизу, и тут сзади меня окликнули.

— Эй. Ты куда?

Женский голос, не громкий, но слышный сквозь бочку, что само по себе странно. Я обернулся. Метрах в трёх стояла она, та самая, с кедами.

— Это вы мне?

— Ну конечно. — Она подошла, не торопясь, обойдя двоих, которые несли по четыре бутылки пива в растопыренных пальцах.

— Я вообще-то к своему столику. К друзьям.

Она положила руки мне на плечи, просто так, как будто мы уже полвечера вместе.

— Давай короткий танец. Нам всё равно по пути, как раз перейдём танцпол.

Я не нашёл, что возразить. Положил руки ей на талию, ткань платья была плотная и прохладная, и мы двинулись боком в сторону столиков, в полтемпа от того, что гремело вокруг, и это выглядело, наверное, нелепо, двое топчутся вальсом под электронику, но в этой толпе никому не было дела.

— Как тебя звать?

— Карл. А тебя?

— Хелен.

— Приятно познакомиться.

— И мне.

Мы прошли так метра три. От неё пахло чем-то сухим и горьковатым, не духами из рекламы, а как от бумаги, которая долго лежала в ящике.

— Те люди за столиком, — сказала она. — Ты их назвал друзьями. Ты правда так считаешь?

Мне бы спросить, откуда она знает, за каким я столиком. Я не спросил, я вообще в тот вечер задавал неправильные вопросы или не задавал никаких.

— Генри я знаю с четырнадцати лет. Мы давно дружим. А с Джоном познакомился сегодня.

— Понятно, — сказала она и чуть повела меня в сторону, пропуская спиной вперёд какого-то танцующего. — Берегись их, Карл. Они тебе желают хорошего, а на самом деле грязную работу сделаешь ты, заработают они и исчезнут. Ты будешь стоять и моргать.

— Откуда ты это знаешь?

— Просто дружеский совет.

— А давно мы с тобой дружим?

— Буквально пять минут. — Она не улыбнулась. — Но я тебя уже предупредила об опасности. А твой Генри за десять лет только начал говорить, и то через Франта. Жаль старика.

Вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло и встало на место неприятно, как сустав. Про Франта за этим столиком сказали вслух двадцать минут назад, за шторкой, под музыку. Я посмотрел на неё сверху, стрелки, ресницы, зрачки большие от темноты, и ничего там не прочитал.

— Ты знала его?

— Я знаю много чего. — Она смотрела мимо моего плеча, на зал, и я понял, что она всё это время считает людей за моей спиной. — Не оборачивайся. Шаг влево.

Я шагнул влево. Ничего не произошло, никто мимо не прошёл, и я до сих пор не знаю, была это проверка или она просто меня вела.

Столики были уже близко, я видел нашу шторку, бледную полоску света из-под неё.

— Мы ещё увидимся, Карл. Будь внимательным.

Она взяла меня за запястье, развернула руку ладонью вниз и поднесла к моему ГП свой, у неё он был на внутренней стороне предплечья, тонкий, матовый, без логотипа. Короткий зуммер, и на моём высветилось: «Встретимся завтра. Сент-Гент, переход возле станции В-3». Канал был закрытый, без метки оператора, я таких вживую не видел, только слышал, что они стоят как квартира в центре.

Я кивнул. Не потому что согласился, а потому что в тот момент кивать было проще, чем думать.

— До встречи, Хелен.

Она потянулась к моему лицу и поцеловала в щёку, быстро, сухо.

— Приходи один и без хвоста. Пока.

И ушла, назад, в сторону танцпола, не оглядываясь, и каре мелькнуло белым в стробоскопе два раза, и на третий его уже не было. Я стоял между столиком с фонарём и колонной, вытирал щёку большим пальцем, и на пальце осталась красная полоса, и я вытер её о внутреннюю сторону кармана, чтобы Генри не увидел.

Бочка колотила в прежнем темпе. Голова всё ещё кружилась, но как-то иначе, не по кругу, а в одну сторону, и это было почти терпимо.

* * *

Шторка была тяжёлая, из какой-то плотной синтетики под бархат, и когда я её отвёл, музыка за спиной будто отступила на полшага, стала глуше, как будто её завернули в одеяло, а бочка осталась, бочка шла через пол и через ножку стола и через стакан, и в бурбоне на дне моего стакана дрожали мелкие круги.

— О, а вот и наш мальчик, — сказал Гиз, не поворачивая головы. — Я уж решил, ты через окно в сортире ушёл. Там, кстати, решётка.

Он держал стакан в кулаке, целиком, как держат кружку с кипятком, и на тыльной стороне ладони у него было что-то синее, старое, расплывшееся, уже не разобрать что. Лицо у него в свете настольного фонаря выглядело хуже, чем от входа: меч, проходящий сквозь глаз, тянулся от брови к скуле, и тушь татуировки была зелёная, выцветшая, и из-за этого казалось, что у него под кожей что-то давно затекло и не рассосалось.

Я сел, подтянул рукав сорочки, чтобы не попасть в лужицу от стакана Генри, и ещё раз провёл пальцем по щеке. Помады там уже не было, я знал, что её нет, но палец сам шёл.

— Прошу прощения. День очень длинный.

— Длинный у него, — сказал Гиз в стакан.

— Да брось, Карл, всё нормально, — Генри подвинул мне стакан на два пальца, как сестра милосердия подвигает лекарство. — Выпей. Тебе надо.

Я выпил. Бурбон был дешевле, чем бутылка выглядела, он жёг сначала язык, а потом только затылок, и это было не неприятно, это было хоть что-то простое за весь день. Сырная тарелка стояла нетронутая, кто-то из них отломил один виноград, и виноградина лежала отдельно, рядом с ножом.

— Перейдём к делу, время-то тик-так, — Гиз постучал костяшкой по столешнице, и фонарь мигнул.

Генри повернулся ко мне всем корпусом, и он всегда, с четырнадцати лет, делал так перед тем, как сказать мне что-то, от чего мне потом неделю было плохо. Поворачивался всем корпусом, будто иначе я не услышу.

— Карл. Есть информация, что твоя мать жива.

Музыка там, за шторкой, как раз уходила вниз, на тот провал, который делают перед тем, как всё обрушить обратно, и я помню, что в этом провале очень отчётливо было слышно, как за соседним столиком смеётся женщина, тремя короткими выдохами.

Мне было двадцать пять лет, и до сегодняшнего утра у меня матери не было вообще, никакой, ни живой, ни мёртвой, была графа в документах приюта и слово «сирота», к которому я привык, как привыкают к росту или к размеру ноги. А тут за полдня мне её сначала выдали, Франт выдал, с именем, с фамилией в девичестве, с должностью, с беременностью в девяносто девятом, выдал и тут же закопал, потому что всё, что я понял из его рассказа, это что от Варма остался пепел. И вот теперь её откапывали обратно, в кабинке с бархатной шторкой, под электронику, человек в джинсовом костюме.

— Жива, — сказал я.

— Жива.

— Откуда информация?

— Оттуда же, откуда всё, — Гиз даже не стал ждать, пока Генри откроет рот. — Из бумажек. Люди не исчезают, Вайт, исчезают только из газет. Человека можно убрать с улицы, из дома, из списка жильцов, но он всё равно где-то лежит строчкой, потому что за него кто-то отчитывается. Кто-то всегда отчитывается.

— И где она лежит строчкой?

— В министерстве, — сказал Генри.

Я засмеялся. Нехорошо засмеялся, коротко, одним толчком, и сам этого испугался.

— Ну да. Где ж ей ещё лежать.

— Там архив, — Генри говорил тихо и быстро, он так говорил, когда уже всё решил. — Четвёртый уровень, закрытый контур. То, что не в сети. Оно вообще нигде, Карл, понимаешь, это не то, что можно запросить. Физический носитель, физический доступ.

— То есть туда надо прийти.

— Туда надо прийти.

— И кто пойдёт?

— Не мы, а ты, — Гиз поставил стакан. — Чего ты глазами хлопаешь. Я тебя по коридорам поведу, я к управлению зданием подключусь, я все камеры буду видеть, я тебе карту этажей скину на ГП, у тебя перед глазами будет синяя линия, как в навигаторе для старух. Иди, стой, иди. Ребёнок справится.

— А ты, — я повернулся к Генри, — ты где будешь?

— Снаружи. Страхую. Форму я тебе уже достал, и пропуск тоже. — Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я понял, что пропуск он достал не вчера. — Тебе только подстричься надо.

— Великолепно. — Я два раза хлопнул в ладоши, тихо, и Гиз посмотрел на меня как на идиота, и правильно посмотрел. — Просто блестяще. Форма, пропуск, стрижка. А если что-то пойдёт не так? Если я зайду, а там на меня сверху посмотрят и скажут: добрый вечер, господин Вайт, мы вас ждали с утра.

— Не скажут, — сказал Гиз.

— Почему?

— Потому что там по субботам сидят три охранника, из которых двое смотрят матч, и потому что в форме никто ни на кого не смотрит. Ты в этой стране первый день живёшь? Человек в форме с пропуском невидимый. Тебя видят, только когда ты стоишь и думаешь. Вот этого не делай.

Он отломил кусок сыра, сунул в рот, и я почему-то запомнил, что он ел с ножа, прижимая сыр большим пальцем к лезвию.

— Выведу я тебя, — добавил он с набитым ртом. — Мне ты нужен снаружи, а не внутри.

Вот это, пожалуй, было самое честное, что я услышал за весь вечер.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь давайте вот эту часть. Генри, с тобой понятно, ты мой друг, у тебя совесть, десять лет молчания, всё это. А ты, Джон? Тебе-то зачем моя мать?

Гиз впервые посмотрел на меня прямо, двумя глазами, и меч на его лице от этого стал как-то меньше.

— Мне твоя мать как прошлогодний снег, — сказал он. — Возьмёшь для меня носитель. На том же этаже, где лежит твоя. Он там один такой, Генри тебе покажет картинку, перепутать нельзя. Я тебе помог, ты мне помог, равный обмен, понимаешь?

— Равный, — повторил я.

— Равный.

— Я иду под камеры с чужим пропуском, а ты сидишь и смотришь на меня в эти камеры. Это у вас так считается равным.

— У нас, Вайт, равным считается, когда обе стороны после остаются при своём, — Гиз пожал плечами, и куртка на нём скрипнула. — Тебе нужна она, мне нужна железка. Я железку сам взять не могу, у меня, видишь ли, лицо приметное. А тебя туда пустят, потому что ты никто. Пока никто.

Генри под столом пихнул его коленом, я это почувствовал по тому, как дёрнулась скатерть.

— Что в носителе? — спросил я.

— Не твоё дело.

— Генри. Что в носителе?

Генри смотрел в свой стакан и крутил его за донышко, и в стекле ходил бирюзовый отблеск от барной стойки, той самой, уродливой, бирюзово-фиолетовой, которая торчала в этом деревянном ирландском полумраке, как имплант в челюсти.

— Списки, — сказал он наконец. — Люди, которых Джон переправляет. Он хочет знать, кто из них уже в работе.

— И это всё?

— Это всё, что тебе надо знать сегодня.

Я кивнул. Сегодня мне кивать было проще, чем думать, я это уже понял про себя, и мне это про себя не понравилось.

— Когда?

— На этой неделе. Скорее в субботу, народу меньше, — Генри наконец поднял глаза. — Суббота, Карл.

— Суббота, — подтвердил Гиз. — И до субботы ты живёшь тихо. Работа, дом, пиво, девка, что там у тебя. Никаких старичков по адресам. Один уже догулялся.

Он сказал это без всякого выражения, тем же голосом, которым просил сыр, и я почувствовал, как у меня в ушах снова начинает звенеть, тонко, на одной ноте, поверх бочки. Я допил то, что оставалось в стакане, и поставил его донышком точно в мокрый круг на столе, зачем-то очень аккуратно, попал с первого раза.

У меня в голове в этот момент была совершенно дурацкая мысль, я её стыжусь до сих пор: я подумал, что в субботу вот это, и что надо будет как-то выспаться.

— Я оставлю вас, — сказал я и встал.— Слишком много сегодня информации.

— Да конечно, — Генри тоже привстал, по-хозяйски, провожая. — Маякни мне на ГП завтра, насчёт стрижки скину адрес. На связи, Карл.

— На связи, Генри. — Я посмотрел на лысину Гиза, на которой фонарь оставлял белое пятно. — Гиз.

— Иди уже.

Шторка упала за мной, и музыка сразу стала громкой, как будто её только что включили, и в лицо дохнуло чужим парфюмом, сигаретным дымом и ещё чем-то кислым, что бывает в барах к ночи.

* * *

На улице было холоднее, чем мне запомнилось час назад, и воздух показался почти чистым после бара, хотя чистым он в Сент-Генте не бывает никогда. Очередь ко входу стала длиннее, человек на сорок, она загибалась за угол вдоль стены и шевелилась, как что-то живое; девчонки в коротких куртках прыгали на месте, чтобы согреться, кто-то в середине громко рассказывал историю, которая, судя по интонации, была смешной только ему. Те же два охранника стояли у дверей, и у того, что справа, на плече висела штука, которую в общественных местах вообще-то носить нельзя, но тут, видимо, можно.

Среда ведь. Аншлаг в среду, подумал я и сам себе не поверил.

Такси я вызывать не стал. До дома было около километра, может чуть больше, и мне показалось хорошей идеей пройти это пешком, потому что в салоне с автопилотом некуда девать руки и начинаешь слушать собственную голову в полной тишине, а слушать её прямо сейчас мне не хотелось совсем. Я пошёл вниз по улице, мимо очереди, мимо парня, блюющего в декоративный куст с подсветкой, мимо компании, которая несла над головой чей-то ботинок и смеялась так, что у них перехватывало дыхание.

Метров через тридцать я свернул направо, на главную. Фонари здесь дают жёлтый свет, нормальный, тёплый, а вывески сверху красят его в бирюзовое и фиолетовое, и в итоге человеческое лицо в этом свете выглядит так, словно человеку нехорошо. У всех нехорошо. Из открытой двери какого-то заведения тянуло жареным маслом и били басы без слов, одна голая ритмика, потому что со словами теперь сложно, слова надо согласовывать, и проще вообще без них. Я иду по улице, где музыку лишили текста, и думаю, кому из трёх человек я могу верить. Отличный день получился.

Генри. Генри я знаю с четырнадцати, он тогда был мальчиком из хорошего дома, который приходил в нашу школу в ботинках за мою годовую одежду и ни разу этим не ткнул, ни разу, я помню. Мы десять лет пили вместе, он таскал меня из передряг, я вытаскивал его. И все эти десять лет он знал, кто такой Джонатан Вайт. Знал и молчал, а заговорил только тогда, когда ему понадобилось, чтобы я зашёл в министерство в чужой форме. Это можно объяснить по-доброму: берёг, не хотел грузить, ждал, пока я окрепну. Такие объяснения всегда можно собрать, их собирать легко, как мебель по инструкции, только потом садишься и она под тобой скрипит.

Гиз. Гиз мне понятнее всех, и это, пожалуй, единственное, что в нём хорошего. Человек хочет железку. Получит железку, уйдёт. Если по дороге меня придётся оставить в коридоре, он меня оставит в коридоре и даже не станет потом врать себе, что хотел как лучше. С такими, говорят, проще. С такими проще ровно до того момента, пока ты им нужен.

И Хелен. Хелен я знаю пять минут, и за эти пять минут она сказала мне больше, чем Генри за десять лет. Красивая девушка в чёрном платье и кедах подходит к тебе в баре, кладёт руки на плечи и предупреждает об опасности. Это звучит ровно так, как звучит ловушка, я не настолько пьян, чтобы этого не понимать. Но я и не настолько трезв, чтобы это проигнорировать. Она сказала про Франта «жаль его», и сказала так, как говорят про знакомого, а не про имя из новостей, тем более что имени из новостей там нет, я проверял потом, там вообще ничего нет.

Я шёл и считал: трое, и ни одного своего. Красиво устроились.

А ведь интересно получилось, если смотреть со стороны. Мама с папой устроили войну ради высших идей, ради всемирного равенства и свободы, ради того, чтобы рабочий в Варме ел мясо не по праздникам, и у них даже какое-то время получалось, судя по рассказу старика с гиацинтом на подоконнике. А потом их город сожгли, их самих стёрли, а меня сдали в приют в Сент-Гент, на улицу Вождя, и это, как я уже говорил, чертовски остроумно, если у судьбы вообще есть чувство юмора. Тридцать лет назад двое взрослых людей приняли решение, и теперь я иду по ночной улице, потому что они его приняли. Я заложник чужого выбора. Меня даже не спросили, а спросить было, честно говоря, некого, я тогда ещё не родился.

Вот что меня действительно царапало. Не страх, страх пришёл раньше, в баре, с этим звоном в ушах, и уже успел осесть, как пыль. Царапало то, что все вокруг знают обо мне больше, чем я сам. Генри знает. Гиз знает. Хелен знает. Флик Херсвог со своей улыбкой, похожей на приклеенную, тоже, кажется, знает, и улыбается именно поэтому. Один я двадцать пять лет жил с фамилией Вайт как с пятном на рубашке, которое не отстирывается, и не понимал, откуда пятно.

ГП дёрнул меня по запястью коротким двойным сигналом, служебным, и всплыло уведомление прямо поверх мокрого асфальта в моём поле зрения.

«Уважаемый Карл Вайт, ждём вас на первом рабочем дне в пятницу, начало смены 7:00. Просим не опаздывать. С уважением, компания ДМГ».

Я остановился посреди тротуара, и меня обтекла толпа, кто-то задел плечом и даже извинился, что в этом районе почти невероятно. Пятница, семь ноль-ноль. Я стоял и смотрел на эти буквы и чувствовал что-то вроде благодарности, настолько они были нормальные. В пятницу работа, в субботу министерство.

Дальше я шёл уже медленнее. Толпа густела у перекрёстка, шумные компании втягивались в питейные, где-то наверху крутился рекламный маскот размером с автобус и беззвучно разевал пасть, предлагая кредит, и его зелёный отсвет лежал на лицах прохожих, добавляя к общей бледности оттенок болезни. Меня слегка вело, я понял это по тому, что пару раз сошёл с прямой и задел урну. Бурбон был хороший, кстати. Генри всегда заказывает хорошее, платит тоже он, и раньше мне это казалось просто чертой характера.

Супермаркет на углу светился во всю витрину и был абсолютно пуст. Ни одного человека среди прилавков, ни на кассах, ни у холодильников, только потолочные панели гудели на одной ноте и где-то в глубине тележка сама ехала вдоль стеллажа, подравнивая упаковки. Я зашёл. Шаги по плитке отдавались так, что я невольно пошёл тише.

И вот тут случилось самое странное за весь день. Я взял корзину, прошёл до холодильника и взял апельсиновый сок, тот, который беру всегда, в квадратной бутылке. Потом круассаны с шоколадом, потому что утром я ничего не ем, но вечером покупаю так, будто ем. Потом пару стаканов лапши быстрого приготовления, потому что в пятницу смена с семи и готовить я не буду. Потом два готовых набора с курицей, они по акции, у них срок до завтра. Я стоял над полкой, стоял и выбирал между курицей и рыбой, и это было так буднично, что у меня на секунду всё сошлось обратно, как будто день был обычный и я просто вышел в магазин.

Касса самообслуживания поздоровалась, посчитала, пожелала хорошего вечера и попросила не забыть товар. Я сложил всё в пакет и подумал, что Франт сегодня тоже, наверное, собирался что-то поесть.

На улице я поставил пакет между ботинок, вытащил сигарету и закурил. Первая затяжка после выпивки всегда отдаётся в затылке, я постоял, глядя на дорогу, по которой в сторону центра шли пустые такси, выстроившись цепочкой, как муравьи, с горящими зелёными метками на крышах. Напротив, через улицу, светилась вывеска «Баркли», та самая, которая по ночам красит мою комнату в фиолетовый, и это значило, что дом уже совсем рядом, метров триста.

ГП дёрнулся снова, уже не служебно, а мягко, как дёргаются личные.

«Жду тебя в назначенное время и в назначенном месте. Береги себя и не приведи за собой хвост. Надеюсь на тебя».

Надеется она на меня. Женщина, с которой я знаком пять минут, надеется на меня, а я даже не знаю, как её фамилия и существует ли фамилия вообще. Я затянулся, задержал дым, выпустил его в сторону вывески и сказал вслух короткое слово, которое в приюте у нас ценилось за универсальность и которое сейчас, кажется, подходило лучше всего.

Получилось громче, чем я рассчитывал.

* * *

— Ты зачем так выражаешься?

Я повернулся на голос так резко, что чуть не наступил на собственный пакет. В трёх шагах от меня, под козырьком магазина, где свет витрины ложился ровной белой полосой на асфальт, стояла Джина с бумажным пакетом в руках, и по её лицу было понятно, что она слышала всё целиком, от первой до последней буквы.

— Привет, Джина.

— Привет. Ты стоишь у магазина, с сигаретой, и ругаешься на всю улицу. Это новая программа вечера?

— День тяжёлый выдался.

— Это не повод.

— Смотря с какой стороны посмотреть. Но я тебя прекрасно понял.

Она подошла ближе, и я увидел, что волосы у неё собраны в пучок, не наспех, а аккуратно, с той дурацкой заколкой в виде листа, которую она носит, сколько я её помню. Круглые очки чуть сползли на нос, она поправила их свободной рукой, тем движением, которое я мог бы узнать со спины и в темноте. Чёрная кофта, заправленная в серые джинсы, сумка через плечо. Со зрением у неё всегда было плохо, и я никогда не мог понять, почему она не сходит в клинику и не поставит себе импланты, как делают все, но спрашивать было неудобно, а теперь уже и привычно.

— Хорошо выглядишь, — сказал я и сам удивился, как ровно это прозвучало. Голос у меня работал отдельно от остального.

— Спасибо, Карл. А ты какой-то уставший. Что-то случилось?

Я затянулся, медленно, выгадывая себе эти три секунды. Что случилось. Случилось то, что человек, с которым я разговаривал четыре часа назад на его кухне, где на подоконнике стоял гиацинт, сейчас лежит в своей квартире на Старом Сенте, и в лентах про это нет ни строчки. Случилось то, что за мной, судя по всему, ходят люди в одинаковых пальто с зелёной полоской на лацкане. Случилось то, что в субботу я пойду в министерство в чужой форме.

— Да не особо, — сказал я. — На работу взяли. ДМГ. В пятницу приступаю.

И вот тут у неё лицо изменилось по-настоящему. Она не ахнула, не всплеснула руками, она просто улыбнулась всем лицом сразу, и в этой улыбке не было ничего, кроме того, что она за меня рада.