Последствия не моих решений. Часть 1

Я откинулся на спинку, достал из кармана бутылку с остатками газировки, допил её и поставил в подстаканник. За окном проплывали те же пятиэтажки, те же модульные пристройки на крышах, те же бельевые верёвки, что я видел каждый день, только сейчас, впервые за двадцать пять лет, я смотрел на них иначе, будто за каждым окном могла скрываться история, похожая на мою, только у меня эта история имела имена, фамилию, дату, город, который сгорел дотла.

Я не знал, что скажет мне Франт, не знал, выдержу ли услышанное, но где-то под рёбрами теплилось что-то похожее на облегчение, нелепое в своей неуместности. Через полчаса, может меньше, я наконец перестану быть человеком, которому все вокруг знают больше, чем он сам о себе.

* * *

Такси высадило меня на углу, где фонарь не горел уже, видимо, не один год, а на соседнем, работающем через два дома, сидела стая ворон, равнодушных к моему прибытию. Старый Сент выглядел так, будто город начал его сносить, передумал на середине и ушёл заниматься чем-то более прибыльным. Пятиэтажки стояли вплотную друг к другу, фасады в разводах от протечек, а сверху, на крышах, кто-то в своё время налепил модульные надстройки, три этажа пластика и стекловолокна разных оттенков, бирюзовый соседствовал с грязно-жёлтым, и всё это держалось на старых колоннах, которые явно рассчитывались на нагрузку поменьше.

Я достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, прикурил, глядя на дом номер тридцать семь. Входная дверь когда-то была крашена в зелёный, теперь облезла до ржавого металла, вся в чёрных пятнах от содранных листовок и выцарапанных поверх слов, которые я читать не стал. Докурив примерно до половины, я затушил сигарету о стену и шагнул внутрь.

Запах ударил сразу, канализация, сырость, что-то кислое, что живёт в таких подъездах десятилетиями и не выветривается никаким проветриванием. Лестничная клетка помнила, казалось, ещё старую единую страну, перила отшлифованы тысячами рук до блеска в тех местах, где за них держались, стены в потёках, лампочка на площадке второго этажа моргала через раз, как будто сомневалась, стоит ли вообще гореть для таких гостей. Я поднялся на третий, нашёл дверь с номером тридцать два, такую же обшарпанную, как всё здесь, и остановился перед ней на секунду дольше, чем следовало.

Тяжело вздохнув, я позвонил в звонок. Где-то внутри квартиры что-то пискнуло, слабо, как будто механизм давно просил замены батарейки.

— Кто там? Я никого не жду, — донёсся из-за двери хриплый голос, и дальше тишина.

Я подождал, дверь не открывали. Позвонил снова.

— Я сказал, никого не жду. Уходите.

— Мистер Франт, — выпалил я в косяк, чуть громче, чем собирался, — вас беспокоит Карл Вайт.

За дверью стало совсем тихо, такая тишина, когда человек по ту сторону замирает и что-то обдумывает, и я успел представить, как он сейчас смотрит в глазок или просто стоит, не зная, стоит ли вообще реагировать на это имя. Через минуту щёлкнул замок, потом второй, и дверь приоткрылась.

Передо мной стоял пожилой человек, невысокий, сантиметров сто семьдесят, не больше, лысый, в очках с тонкой оправой, усы подстрижены аккуратно, почти педантично, что странно смотрелось рядом со всем остальным обликом. Худой, сутулый, в вязаной кофте, поверх которой была надета жилетка болотного цвета, давно не стиранная, судя по пятнам на груди. Он смотрел на меня снизу вверх с таким выражением, будто взвешивал, стоит ли вообще продолжать разговор, или проще закрыть дверь и сделать вид, что никто не приходил.

Я замешкался на секунду, потом всё же протянул руку.

— Хм. Ну здравствуй, — сказал он, пожимая её, рука была сухая и холодная, пожатие короче, чем полагается.

Франт развернулся, не дожидаясь ответа, и махнул рукой, приглашая внутрь. Я шагнул через порог, закрыл за собой дверь, и в квартире стало ещё темнее, чем на лестнице, свет здесь экономили, судя по единственной тусклой лампочке в прихожей.

— Поздновато ты, Карл, решил зайти ко мне, — бросил он, не оборачиваясь.

Я посмотрел на часы на ГП, едва перевалило за шесть вечера.

— Мистер Франт, но ещё всего шесть.

— Да я не об этом, — он махнул рукой куда-то в сторону кухни, — проходи, садись. Я сейчас подойду.

Он скрылся в комнате, а я пошёл по коридору на кухню один, стараясь не задеть ничего по пути, стены здесь тоже были выкрашены в два цвета, белый сверху, синий снизу, как у меня дома, как, видимо, красили всюду в эту эпоху казённой экономии. На кухне было хуже, чем я ожидал. Круглый белый стол, покрытый сетью трещин и потемневший у краёв, два чёрных стула с протёртой до основы обивкой, жёлтая раковина, которая, кажется, рождалась белой, но давно сдалась времени. Чёрная плита, нарочно тёмная, видимо, чтобы жир на ней не так бросался в глаза. Холодильник в углу гудел с таким напряжением, что казалось, вот-вот сорвётся с места. И только на подоконнике, в пыльном стекле, стоял одинокий гиацинт, лиловый, свежий, нелепо живой среди всего этого разложения.

Я сел осторожно, стараясь не касаться столешницы локтями, и ждал. Прошло минуты две, может, три, тишина в квартире стояла такая плотная, что я начал слышать собственное дыхание и представлять самые нелепые вещи, вплоть до того, что Франт сейчас выйдет с чем-то в руках, чего лучше бы не видеть. Но когда он наконец появился, в руках у него была только бутылка виски и два стакана, толстого мутного стекла, какие продают в любой палатке Сент-Гента.

Он сел напротив, поставил бутылку и стаканы на стол, один подвинул мне.

— Я же говорю, поздно, — повторил он, откручивая крышку. — Ты должен был прийти ко мне пораньше. Лет так на десять.

— Почему? — спросил я. — Я даже не знал о вашем существовании до сегодняшнего дня.

— А кто тебе обо мне сказал?

— Мой друг. Генри Эванс.

Франт хмыкнул, разливая виски по стаканам, не скупясь, почти до краёв.

— А… Генри. Удивлён, что он не направил тебя ко мне раньше.

— А почему вы сами меня не нашли?

— Видишь ли, Карл, — он поставил бутылку на стол с глухим стуком, — таким людям, как я, нельзя просто так появляться на улицах.

— Почему же?

— Сейчас узнаешь, — он подвинул стакан ближе ко мне. — Ну, за длинную историю, Карл.

Я поднял стакан, отпил немного, виски обожгло горло сильнее, чем я привык, и поставил на стол. Франт сделал то же самое, тоже немного, аккуратно, как человек, который давно научился не торопиться с выпивкой, даже когда очень хочется.

— Постарайся не спешить с вопросами, — сказал он, глядя на меня поверх очков. — Ты услышишь ответы. Я прошу тебя не перебивать, Карл, чтобы я не сбился с мысли.

— Да, конечно.

— Хорошо, — он откинулся на спинку стула, и та протестующе скрипнула под его тощим телом. — Итак.

* * *

— Раньше у нас была одна страна, — начал он, и голос его сел на какую-то другую, более ровную ноту, будто он читал это уже не первый раз в жизни, может, себе же, в пустой квартире, просто чтобы не забыть порядок слов. — Единая. Все жили в мире, насколько это слово вообще что-то значит, и от этого случился прорыв, наука рванула вперёд так, что сейчас мы только доедаем крошки с того стола. А потом началась борьба за власть. Обычная история, Карл, ничего нового под солнцем.

Он снова наполнил свой стакан, меня не спросил, налил ли мне, я и не просил, виски в моём ещё оставалось на треть.

— Крупные мегаполисы отделились, захотели думать только о себе. Их было семь. Шесть на континенте, один на острове. На острове Меран, слыхал про такой?

— Только название.

— Меран изолировали сразу, наглухо, что там сейчас происходит — одному богу известно, если туда вообще кто-то может попасть. А раньше это был центр культуры, искусства, всей той мишуры, которую сейчас запрещают директивами. Ирония, да?

Я промолчал, помня о просьбе не перебивать, хотя вопросов скопилось уже штук десять, и каждый толкался локтями за право быть заданным первым.

— На континенте осталось шесть. Пять из них легли пятиугольником по краям, а один — в центре. Варм.

Он произнёс это имя так, как произносят имя человека, которого давно похоронили, но всё ещё приходят на могилу чаще, чем следовало бы.

— Варм был сердцем всего континента, Карл. Индустриальным сердцем. Представь мегаполис, где в самом центре стоит железоперерабатывающий комбинат размером с район, а вокруг него жилые кварталы расползаются, как сыпь. И таких комбинатов было не один и не два. Варм ковал металл, который расходился по всем пяти соседям, без него они бы встали, все до единого. Это важно запомнить, пригодится позже.

Я кивнул, хотя он на меня и не смотрел, глаза его блуждали где-то в районе моего плеча, как будто там висел экран с титрами.

— Шесть городов основали союз, изолировали Меран и принялись закручивать гайки у себя дома. Директивы одна за другой. Запрет на это, цензура на то. Ты вот песни слушаешь?

— Слушаю, — сказал я осторожно.

— Замечал, что в них слов почти нет? Одна музыка, да и та куцая какая-то?

Я замечал, если честно, но никогда не задумывался почему, просто принимал это как данность, как плохой сигнал ГП на окраине или как смог над Сент-Гентом, вещь из разряда «так было всегда, значит, так и будет».

— А недавно вот вышла директива четыреста пятьдесят три, про запрет книг, не прошедших аттестацию министерства, — продолжил Франт, и в его голосе впервые за весь рассказ прорезалось что-то похожее на злость, сухую, старую, выдохшуюся годами, но ещё тлеющую. — Может, слышал?

— Что-то краем уха.

— Вот в такое время появляются на сцене твои родители.

Он произнёс эту фразу буднично, будто объявлял следующий номер программы, но у меня внутри что-то дёрнулось, стакан в руке потяжелел.

— Выросли они в самом сердце Варма, в этом железном аду. Твой отец, Джонатан Вайт, — бывший военный, потом осел на местной фабрике, руководителем среднего звена. Человек, который если ставил цель, то шёл до конца, не оглядываясь ни на что. А твоя мать, Элизабет, в девичестве Шенг, работала в политике, продвигала идеи равенства, говорила, что Варм заслуживает расширения не меньше остальных пяти, что нечего ему всю жизнь быть чужим станком.

— А как они познакомились?

— Карл, — он поднял палец, не укоризненно, скорее устало, как учитель, которому надоело повторять одно и то же, — я же просил.

— Простите.

— На митинге, — сказал он, будто делая мне одолжение, будто решил простить вопрос, раз уж тот сорвался. — Две тысячи девятьсот девяносто первый год, митинг за повышение заработной платы. Организовал его я.

Он произнёс это с какой-то странной смесью гордости и сожаления, будто сам до сих пор не решил, чем считать тот день — лучшим поступком своей жизни или худшим.

— Всё было безобидно, Карл. Вышли люди, покричали, разошлись по домам. Такое по всему континенту случалось каждую неделю, никого не удивишь. Но после я пошёл в бар, местный, грязный, каких в Варме пруд пруди, и там случайно — а может, и не случайно, кто знает, может, они меня давно присматривали — оказались твои отец и мать.

Он замолчал, отпил, вытер усы тыльной стороной ладони.

— Мы разговорились под выпивкой. Они оба были полны решимости поднять восстание. Вооружённое, Карл, не какую-нибудь там петицию в министерство. Я пытался их урезонить, говорил, что без поддержки других мегаполисов им не выстоять и недели. Но ими двигало не это, понимаешь? Не расчёт. Желание жить достойно, пусть даже с кровью на руках, если придётся.

— И как это стало фракцией?

— Твоя мать была мозгом, — ответил он, пропустив вопрос про «как» мимо ушей, но по сути всё же ответив, — а отец — руками. Так появились «рабочие Варма». И знаешь что самое страшное, Карл? Всё прошло без единого выстрела.

Я поднял взгляд от стакана, не понимая, как слово «страшное» вяжется с отсутствием крови, но спросить не успел, да и не хотел снова нарываться на палец, поднятый в укор.

— Рабочие объявили бойкот предприятиям. Ни одна поставка не ушла из Варма ни в один из пяти соседей. Городу стало нечем дышать, премьер подал в отставку, деваться было некуда, и твоя мать стала новым премьером. А отец в это время уже вовсю обучал ополчение, собирал людей по цехам, из тех же станочников лепил что-то похожее на армию, потому что понимал — рано или поздно кто-то из пятерых придёт забирать назад то, что потерял.

Он отставил стакан и посмотрел на меня впервые за весь рассказ прямо, без этого блуждающего взгляда поверх моего плеча, и в его глазах, усталых, выцветших за линзами очков, было что-то похожее на жалость, только непонятно к кому — ко мне или к себе.

— Вот так, Карл. Город захватили без единого выстрела. А вот удержать его бескровно уже не вышло.

Я сидел, вертя стакан в руке, и пытался уложить в голове, что люди, которых я никогда не видел даже на фотографии, которых знал только по реакции чужих лиц на свою фамилию, в один вечер, в грязном баре где-то в Варме, решили перевернуть целый мегаполис, и у них получилось. Гиацинт на подоконнике качнулся, видно, сквозняк из форточки, и я зачем-то подумал, что эта фиолетовая нелепость, единственная живая вещь в этой квартире, старше, наверное, всей истории, которую мне только что рассказали, хотя это, конечно, было не так.

— А дальше? — спросил я, не удержавшись, и тут же пожалел, напоровшись на его взгляд.

— Дальше, Карл, — сказал Франт, подливая себе ещё, — всему своё время.

* * *

Франт отпил ещё, уже не до краёв, а так, чисто смочить губы, и уставился куда-то в сторону умывальника, пожелтевшего что внутри, что снаружи.

— Три года, Карл. Три года твоя мать вела эту политику, и я тебе скажу, умнее дела я в жизни не видел. Одним мегаполисам продаёт, с другими торговлю рубит на корню, эмбарго, представляешь. А те, кому отказали, начинают грызться с теми, кому продали. Все четверо на ножах друг с другом, всем нужен Варм, и никто не додумался, что надо не грызться, а объединяться.

— А потом додумались.

— Потом додумались, — Франт кивнул, будто сам удивлялся этому до сих пор. — Декабрь девяносто четвёртого. Гент, союзник наш, значит, начинает покупать у Варма товар и продавать его втридорога остальным четырём. Сам понимаешь, как это восприняли. Гральд, Фроншир, Ленворт, Дербенте — все разом поняли, что их дурят, и нашёлся человек, который этим воспользовался. Вождь. Не сразу он Вождём стал, Карл, сначала просто собрал четверых за один стол и сказал: хватит друг друга щипать, есть общий враг. И две армии пошли, одна на Гент, другая на Варм.

Он снял очки, протёр их краем жилетки, которая от этого чище не стала, и снова надел.

— Твой отец вышел против объединённой армии Гральда и Фроншира. Гент держал оборону от Ленворта и Дербенте, но Гент не твой отец, Карл. В девяносто шестом Гент пал, сложили оружие, и всё, нет союзника. А твой отец — слушай сюда — твой отец умудрился обратить противника в бегство и развернулся уже в сторону Гента, добивать тех, кто город взял.

Я молчал, пытаясь представить человека, способного развернуть армию после победы, как будто победа это не конец, а просто поворот дороги, и не мог. У меня в голове не было лица, только фамилия, которая всю жизнь шла впереди меня, как чья-то тень.

— Девяносто седьмой, — продолжил Франт, — фронт встал. Два года, Карл, два года стояли друг напротив друга и никто не мог сдвинуть. У нас кончалась еда, у них — оружие. Мы думали, что это надолго, может, навсегда. Я тогда уже и не думал, что доживу до конца этой истории, если честно, думал, помру на пайке где-нибудь в Варме стариком.

Он замолчал, и в этой паузе было что-то такое, отчего я не решился спросить дальше, хотя вопрос уже крутился на языке.

— В девяносто девятом твоя мать забеременела тобой.

Сказал это он так буднично, будто речь шла не обо мне, а о каком-то факте из учебника, который давно стал историей, и мне стало не по себе от того, с какой лёгкостью моё собственное зачатие укладывалось у него между двумя военными датами.

— Я был на совете в тот день. Твоя мать встала и сказала: хватит, предлагаю мир, Вождь пойдёт на переговоры, у него тоже людей не осталось. А твой отец молчал, Карл, он не спорил с ней на людях никогда, но по лицу было видно, он хотел не мира. Он хотел добить, раз уж начали. И совет, представляешь, совет его послушал, не её.

— Почему?

— Потому что люди устали бояться, Карл, а твой отец обещал, что бояться больше не придётся, если дожать. Голосовали, и большинством решили наступать. А через неделю, — Франт вдруг остановился, и лицо его, и без того нездорового пергаментного цвета, стало ещё бледнее, — через неделю оказалось, что кто-то из совета, кто-то, кто сидел с нами за одним столом, передал план наступления на ту сторону.

Он взял стакан и залпом, не разбирая вкуса, допил то, что в нём оставалось, так резко, что я вздрогнул от стука дна о стол.

— Предательство, Карл. Понимаешь, что это такое? Не чужой враг тебя убил, а свой же, с которым ты пайку делил.

— Не совсем понимаю, — сказал я тихо, — кто это был?

— Этого я не знаю, — он потёр переносицу под очками, — может, и никогда не узнаю. Знаю только, что армию отца разбили, разбили в хлам, тяжёлые потери с обеих сторон, но против пяти, Карл, против пяти даже твой отец не мог выстоять. Меня пленили прямо там, на поле, даже осознать толком не успел.

Гиацинт на подоконнике снова качнулся от сквозняка, и мне на секунду показалось, что это неуместно, этот цветок, на фоне того, что он рассказывал, но тут же подумал, что, может, именно поэтому Франт его и держит, назло всему вокруг.

— Полгода спустя Варм сожгли, — сказал он уже совсем глухо, глядя мимо меня. — Люди не сдавали город до последнего, верили, что отец вернётся, что подмога придёт. Вождь не стал ждать. Спалил всё, что было, Карл, весь мегаполис, дотла. Я тогда уже сидел, узнал обо всём из разговоров охраны.

— А отец?

— Ходят слухи, что выжил. Что в той битве, когда всё горело, он как-то выбрался и укрылся прямо в городе, среди руин. Врать не буду, доказательств у меня нет, только слухи, а слухи в наше время штука такая, можно верить, можно нет.

Я сидел, сжимая пустой уже стакан, и чувствовал, как внутри что-то звенит, тихо, на одной ноте, будто где-то рядом работает старый холодильник, только звук этот был не в кухне, а у меня в голове.

— А мать? Если город сожгли, если отец, может, и выжил, то где мать? Как я оказался здесь, в Сент-Генте?

Франт посмотрел на меня долго, снял очки снова, уже без всякой нужды их протирать, просто чтобы подержать паузу.

— У твоей матери, Карл, были большие связи, даже когда город горел. Я не знаю, где она рожала тебя, не знаю, кто ей помогал, но знаю точно одно: тебя, новорождённого, отдали в приют в Сент-Гент. Об этом мне рассказали уже в три тысячи третьем, когда меня выпустили и поселили здесь же, под присмотром, подальше от любых глаз.

— А она сама? Жива?

— Может, жива, — сказал он после паузы, — информация о ней где-то осела, в системе, в архивах, я слышал такое краем уха, только не спрашивай где именно, не знаю. Может, скрывается, может, сидит, как все, кто был по ту сторону.

Он снова надел очки и посмотрел на меня так, будто только что осознал, перед кем сидит, не абстрактным сыном абстрактных людей, а живым человеком с лицом, которое, может, похоже на одного из них, и мне на мгновение стало страшно от этого взгляда больше, чем от всей истории.

* * *

Я сидел и смотрел, как виски в стакане чуть покачивается от моей же дрожи в руке, будто там, в этой жёлтой жидкости, отражалась вся муть, что у меня в голове творилась. Франт молчал, ждал, видно, пока я сам что-то скажу, он вообще, как я заметил, умел молчать так, что молчание это давило сильнее любого вопроса.

— Знаете, мистер Франт, — я поднял на него глаза, — я ведь не просил всего этого. Я сирота из Сент-Гента, у меня работа, квартира на отшибе, где меня все забыли. Я не хочу быть сыном, который должен что-то там продолжить. Я просто хочу жить. Нормально. Встать, пойти на работу, вернуться, лечь спать, и чтобы никто у подъезда не стоял и не следил, не узнавал, не спрашивал фамилию с таким лицом, будто у меня на лбу что-то написано.

Сказал и сам удивился, как складно вышло, как будто готовил эту речь заранее, хотя готовил я её, наверное, всю жизнь, просто некому было сказать.

— Хочу состариться где-нибудь тихо, в своей кровати, а не в какой-нибудь канаве с биркой на ноге, как мои родители, судя по всему, закончат или уже закончили.

Франт слушал, не перебивая, как и просил, и усы его чуть дёргались, будто он что-то жевал внутри себя, пережёвывал мои слова и свои собственные мысли одновременно. Потом он встал, стул под ним скрипнул так, что я поморщился, и подошёл ко мне со стороны, положил руку на плечо. Рука у него была лёгкая, почти невесомая, но холодная, несмотря на кофту с рукавами, и я почувствовал этот холод даже сквозь рубашку.

— Тебя никто спрашивать об этом не будет, Карл, — сказал он тихо, прямо над ухом, — тебе придётся.

— Как это придётся? — я дёрнул плечом, не со зла, скорее от неожиданности, от того, как спокойно это прозвучало, без надрыва, без драмы, просто факт, как прогноз погоды, дождь завтра, придётся взять зонт.

— А вот так, — он убрал руку, вернулся на своё место, сел тяжело, будто стоять ему было труднее, чем казалось со стороны. — Мир так устроен, Карл, не я его придумал. Ты можешь хотеть всё что угодно, хоть спрятаться под кровать и не вылезать до старости, только мир тебя найдёт, фамилия тебя найдёт, люди, которым нужна твоя фамилия, тебя найдут. Я вот тоже когда-то хотел по-тихому дожить, наладить электрику где-нибудь, чинить холодильники, может, тебе бы его как раз починил, — он кивнул в сторону агрегата, который снова издал тот свой утробный звук, — а вместо этого сорок лет моей жизни ушли на то, чтобы однажды в такую же кухню, как эта, пришёл сын Джонатана Вайта и спросил меня, почему так вышло.

Я молчал, потому что сказать мне было нечего, да и не хотелось больше спорить, спорить с человеком, который всё это прожил, было как спорить с самой историей, глупо и бесполезно.

Я взял стакан и допил остатки виски залпом, горло обожгло, и следом сразу какая-то мутная тяжесть разлилась по голове, то ли от алкоголя на голодный желудок, то ли от всего услышанного за последний час, а может, и то и другое вместе, не разберёшь уже. Комната чуть качнулась, гиацинт на подоконнике будто бы стал ярче, зеленее, хотя откуда там взяться яркости в таком свете. Я поставил стакан на стол аккуратно, стараясь не звякнуть, будто боялся разбудить что-то, что лучше не будить.

— Ну что ж, — сказал Франт, тоже отставляя свой стакан, пустой уже давно, — засиделся ты у меня, Карл. Иди домой, перевари всё это, информации много, сразу всю не проглотишь, это тебе не виски.

Он встал первым, и я следом, ноги чуть не держали, не то чтобы я был пьян по-настоящему, скорее вымотан, выжат, как тряпка после мытья этой самой кухни, которую, судя по виду, не мыли вообще никогда.

Мы вышли из кухни в коридор, узкий, тёмный, с одной лампочкой на потолке, которая мигала через раз, будто сама не решила, светить ей или нет. У двери Франт остановился, развернулся ко мне, и в этом тусклом свете его лицо вдруг показалось мне совсем другим, не хриплым стариком, который только что отчитал мне тридцать лет истории, а человеком, который прощается не на вечер, а насовсем, хотя я тогда ещё не мог сформулировать это ощущение словами, просто почувствовал холодок где-то под рёбрами.

— Карл, рад был познакомиться, — сказал он и протянул руку.

— Я тоже рад знакомству, мистер Франт, — ответил я, пожимая эту сухую, лёгкую ладонь, — и удачи вам.

— О нет, — он усмехнулся, но усмешка эта вышла какая-то вымученная, без радости внутри, — удача мне ни к чему, мне уже немного осталось.

— Ну что вы, мистер Франт, — я попытался улыбнуться, хотя получилось, наверное, криво, — вы не такой уж и старый.

— Ага, — глухо ответил он, и в этом коротком слове было столько всего, усталости, смирения, какой-то давно принятой обречённости, что я не нашёлся, что сказать ещё, да и говорить, видно, было уже не о чем.

Он открыл дверь, и в квартиру ворвался тот же запах канализации с лестничной клетки, смешанный с сыростью старых стен, и я шагнул через порог, обернулся ещё раз, чтобы кивнуть на прощание, но Франт уже отворачивался, закрывая дверь медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, и последнее, что я увидел, это его силуэт в полосе тусклого света из коридора, сутулый, маленький, растворяющийся в темноте квартиры, как будто он сам был частью этой разрухи, а не просто её временный жилец.