Последствия не моих решений. Часть 1

* * *

Флик довёл меня до стеклянных дверей цокольного этажа, где воздух уже отличался от того, что был внутри, более живой, с запахом табака и выхлопов от машин на площади. Остановился, не заходя в сам тамбур, будто боялся выйти за какую-то невидимую границу своих полномочий.

— Что ж, мистер Вайт, рад был с вами познакомиться, — сказал он, и улыбка его снова растянулась до тех самых тридцати двух зубов, которые я уже один раз пересчитывал мысленно утром. — Удачи вам на новом месте.

— Спасибо, — ответил я, не зная, что ещё можно добавить к этому.

Он кивнул, развернулся на каблуках своих до блеска начищенных туфель и пошёл обратно вглубь коридора, откуда мы пришли, мимо камер со считывателем, мимо той самой белой плитки, в которой всё ещё, наверное, можно было разглядеть чужие лица, если знать, куда смотреть. Я остался один у выхода, среди потока людей, который в это время только набирал силу.

Они шли мимо меня косяками, будто кто-то расписал смены по минутам и все обязаны были явиться к девяти ровно, не раньше, не позже. Все в одинаковой форме, тёмно-синие жилеты поверх серых рубашек, у всех на груди одинаковый логотип ДМГ, у кого-то бейдж на отвороте, у кого-то планшет в руке с каким-то графиком, который они просматривали на ходу, не поднимая взгляда под ноги, будто и так знали, куда идти, будто ноги сами несли их по одному и тому же маршруту уже столько лет, что думать об этом не было смысла.

Я стоял на верхней ступеньке лестницы, ведущей вниз, в тот самый тамбур, и просто смотрел. Женщина в форме прошла мимо, не глядя на меня, следом двое мужчин что-то обсуждали вполголоса про квартальный план, дальше ещё один, пожилой уже, лет под шестьдесят, с седой щетиной и тем же самым синим жилетом, что и у всех, и у меня почему-то мелькнула мысль, сколько лет он здесь ходит, сколько раз он уже проходил этот цокольный этаж, сколько раз видел эту плитку, эту белизну, этого Флика или кого-то до Флика, кто точно так же улыбался новеньким, а потом каменел, стоило им отвернуться.

Я попал в систему, подумал я, и мысль эта была такой простой и такой тяжёлой одновременно, что я не сразу понял, откуда она взялась, будто она не родилась только что, а давно уже сидела где-то внутри, ждала момента, чтобы вылезти наружу. Не в смысле устроился на работу, нет, не в этом дело было. А в том, что вот эти все люди тоже когда-то стояли точно так же, в свой первый день, может, тоже в костюме, который казался им слишком хорошим для такого места, и тоже смотрели на этот поток форменных жилетов и думали, что они-то точно не станут такими же, что у них всё по-другому, что это временно, пока не найдётся что-то получше. А потом проходило десять лет, пятнадцать, и вот ты уже идёшь с планшетом в руке, не поднимая взгляда, потому что и так знаешь дорогу.

Устроился с первого раза, без вопросов, без проверок, подписал бумажку про каски и манипуляторные линии, и вот ты уже часть чего-то большего, часть механизма, который работает без остановки, который тебя переварит так же, как переварил вот этого седого с планшетом.

Звон начал подниматься где-то в затылке, тонкий, почти незаметный поначалу, будто кто-то включил звук очень далеко, на самой грани слышимости. Я знал этот звон, слишком хорошо знал, чтобы спутать его с чем-то другим, он всегда начинался одинаково, с этой фоновой ноты, а потом набирал высоту, пока не превращался в то самое гудение консервной банки у уха, которое воспитательница в приюте когда-то выдавала за шум моря.

Я поднял взгляд от потока людей наверх, туда, где заканчивалось здание ДМГ и начиналось небо, серое, плотное, с тяжёлыми тучами, которые висели так низко, что казалось, цепляются брюхом за антенны на крыше. Ни просвета, ни намёка на солнце, только это равномерное свинцовое полотно, растянутое над центром Гента, над всеми этими сорока этажами стекла и бетона, над площадью с припаркованными машинами, над всем этим.

И звон оборвался. Не затих постепенно, как в кабинете 407, когда я считал до семи, а именно оборвался, резко, будто кто-то выдернул шнур из розетки. В ушах стало пусто и тихо, настолько тихо, что я даже уловил, как где-то рядом автоматическая дверь зашипела, выпуская очередную партию сотрудников наружу.

Я стоял так ещё секунд десять, может, пятнадцать, пытаясь понять, что это было, прислушиваясь к себе, не вернётся ли снова, но нет, не возвращалось. Просто серое небо, просто тучи, просто я, стоящий на ступеньке в своём старомодном костюме-тройке, который по словам Генри должен был напомнить кому-то моего отца.

Я вытащил из внутреннего кармана пиджака мятую пачку сигарет, достал одну, чуть помял фильтр пальцами, привычно, закурил. Первая затяжка была горькой, будто табак отсырел за те полчаса, что лежал у меня в кармане в этом здании с кондиционированным воздухом. Выдохнул дым в сторону площади, туда, где он тут же растворился в общем сером мареве, которое висело над городом с самого утра, и даже здесь, в центре, не до конца рассеялось, просто стало прозрачнее, чем в Сент-Генте.

Посмотрел на часы. Девять утра, циферблат показывал ровно, без пяти минут, без лишних секунд, просто девять, и мне вдруг подумалось, что всё это заняло у меня чуть больше трёх часов, с того момента, как я вышел из квартиры, до этой самой секунды, когда я стою на лестнице чужого здания с сигаретой в руке и смотрю на часы, будто жду от них какого-то ответа, которого они дать не могут.

До встречи с Генри в Центр-Генте оставалось ещё почти два часа, кафе открывалось позже, да и он сам говорил, что раньше одиннадцати не встаёт, если дело не касается денег. Я мог бы пройтись пешком, срезать через пару кварталов, посмотреть на город в это время, когда туман только-только начинает подниматься над крышами, открывая настоящие цвета зданий, а не те, что рисует смог.

Докурил сигарету до фильтра, затушил окурок о край урны, стоявшей рядом со ступеньками, кинул его внутрь. Ещё раз обернулся на здание ДМГ, на его стеклянный цокольный этаж, на антенны на крыше, которые отсюда, снизу, действительно напоминали заросли высокой травы, как мне показалось ещё утром, и подумал, что через несколько дней я буду заходить сюда уже не как гость, а как один из тех, в синем жилете, с бейджем на груди, идущий не поднимая взгляда, потому что маршрут уже выучен.

Поправил пиджак, застегнул единственную пуговицу на жилете под ним, развернулся спиной к зданию и зашагал в сторону Центр-Гента, туда, где меня ждал Генри со своими вопросами и своей фирменной ухмылкой, с которой он всегда говорил о вещах, которые, судя по всему, были для него куда менее серьёзными, чем для меня.

* * *

Мы встретились в кафе-баре «Зелёный лист». Большая зелёная вывеска с изображением листа дерева подсвечивала расходящийся туман, заведение только открылось, мы с Генри явно были первыми.

— Эй, Карл!

Я обернулся и увидел Генри в метрах двадцати от меня, он махал мне рукой, будто мы не виделись месяц, а не позавчера. Я махнул в ответ и зашагал навстречу.

— Привет, Генри.

— Привет, Карл.

Мы пожали руки, он чуть задержал мою ладонь, разглядывая меня сверху вниз, с той своей ухмылкой, которая у него появляется, когда он уже придумал шутку и теперь только ждёт повода её выпустить.

— Ты как, Карл?

— Нормально. Толком собеседования не было, меня сразу взяли.

Генри скривил физиономию, удивлённую, почти театральную, будто я ему сказал, что выиграл в лотерею, которую он сам же считал мошенничеством.

— Интересно. Интересно. И никто не задавал тебе каверзных вопросов относительно твоей фамилии?

— Нет, — ответил я напряжённо, чуть быстрее, чем следовало.

Мы вошли внутрь. Хостес встретил нас сразу у входа, провёл к столику у окна, положил на стол планшет с меню. Кафе выглядело в ирландском стиле: тёмное дерево мебели, тёмно-зелёные плотные шторы, свет приглушённый, будто здесь всегда раннее утро, даже когда снаружи полдень. Мы заказали по ланчу, недорого и вкусно, как и обещал Генри.

— Карл, — он облокотился на стол, — а тебе не кажется странным, что никто последний год не уделяет внимание твоей фамилии и тому, кем были твои родители?

— Я не знаю, Генри. Может, все забыли и отпустили это в прошлое.

— Революцию не отпускают в прошлое. Всех, кто в ней участвовал, преследуют и следят.

Я бросил взгляд на соседний столик, пустой, потом на хостеса у входа, который возился с меню для следующих посетителей.

— Генри, не будем об этом здесь, иначе кто-то вздумает вызвать полицию, и будем сидеть на допросах неделю. Как тогда, когда нам было по восемнадцать. Помнишь?

— Да, согласен с тобой. — Он поднял руки в примирительном жесте, но в глазах у него всё равно оставался этот блеск, с которым он не умел расставаться. — Но ты же, чёрт возьми, Вайт. От этого не избавиться.

Нам принесли напитки, кофе для меня, что-то газированное и ярко-зелёное для него. Я закурил, несмотря на вывеску на стене, которая запрещала курение внутри, но хостес сделал вид, что не заметил, и это в очередной раз напомнило мне, что правила для одних всегда немного гибче, чем для других.

— Знаешь что, Генри?

— Хм?

— Флик. Флик Херсвог. Ты можешь попросить своих приятелей пробить его?

Генри приподнял бровь, отпил из стакана, поставил его обратно на подставку с преувеличенной аккуратностью.

— Ммм, да. Почему нет. Что тебя в нём так привлекло? Шишка большая?

— Нет. Он ассистент. Очень странный тип. Безумная улыбка, невозможно смотреть ему в лицо. Но как только он повернулся от меня, я увидел отражение в плитке на полу.

— И?

— Его лицо стало резко каменным. Как будто он увидел смерть. Или задумал меня убить.

Генри хмыкнул, но без обычной иронии, скорее так, как хмыкают, когда в голове щёлкает что-то, что давно висело без ответа.

— Дааа. Ты же Вайт. Вот теперь узнаю ситуацию. Хорошо, я узнаю. Встретимся, как будет возможность.

— Хорошо.

— Не думаю, что в ДМГ убивают людей. Скорее наоборот, вербуют, чтобы ты вечно работал на них.

— Возможно. Как думаешь, у меня будут проблемы в связи с прошлым моих родителей?

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного, пауза, которую я у него редко видел, обычно он отвечал быстрее, чем я заканчивал вопрос.

— Конечно будут. Твои родители такую суету навели, жаль, что у них не получилось. Возможно, многое бы изменилось. Но не будем о грустном.

Нам принесли ланч. Мы ели молча какое-то время, и я думал о том, как вообще Генри, из обеспеченной семьи, с родителями, которые наверняка ни дня не стояли в очереди на остановке в Сент-Генте, сдружился со мной, человеком, обречённым на одиночество из-за того, на что я заранее никак не мог повлиять. Мы с ним одного года, учились вместе, с восьмого класса за одной партой, но он так и не смог привыкнуть к обычной жизни: всё крутится с хакерами, занимается, если честно, мутными делами, я даже толком не знаю, чем он зарабатывает и как. Ростом он чуть выше меня, где-то сто восемьдесят семь, вес в районе восьмидесяти, причёска каре, русые волосы, голубые глаза, приметы что надо для того, чтобы мутить что-то противозаконное и при этом выглядеть так, будто ты просто зашёл выпить кофе. Одежда у него тоже подходящая: джинсовые костюмы разных цветов, увешанные кибер-гаджетами, которые на мне смотрелись бы как новогодняя ёлка, а на нём почему-то органично.

Генри доел, вытер рот салфеткой и посмотрел на меня с тем выражением лица, которое обычно предшествовало какой-нибудь колкости.

— О, кстати, милый костюмчик. Ты им чё, хотел впечатлить начальника? Или собрался в театр, на «Маленького принца»?

— Да мне просто нравится он, вот и взял. Всё равно он стоил, как наш с тобой ланч.

— Конечно, ширпотреб прошлого даром могут отдать.

— Что такого, что я в костюме?

— То, Карл, что ты привлекаешь к себе больше внимания, чем думаешь. Если ты не знал, а ты, видимо, не знаешь, твой отец всегда ходил в тройке. С галстуком. Неудивительно, почему Херсвог вёл себя так.

Я на секунду перестал жевать. Вилка зависла где-то на полпути ко рту, и я медленно опустил её обратно на тарелку.

— Да ну?

— Да ну.

— Да кто такие мои родители, Генри. Никто мне за двадцать пять лет жизни так и не рассказал толком, кто они, что они сделали и куда пропали. Ведь их так и не нашли.

Я услышал собственный голос со стороны, он звучал ровнее, чем мне казалось внутри, будто кто-то другой произносил эти слова вместо меня, а я просто стоял рядом и слушал. Генри посмотрел на меня долго, без привычной ухмылки, и я впервые за всё время нашего знакомства не смог понять, о чём он думает в эту секунду.

— Подвинься ближе, Карл.

Я не спеша облокотился на стол, потянулся к нему ухом. Он начал говорить тихо, почти шёпотом, и его голос в этот момент звучал совсем не так, как обычно, когда он шутит про мой костюм или про женщин в баре.

— Как ты знаешь, всех, кто был связан с твоими родителями, посадили или убили. Я скину тебе на ГП адрес одного человека, он тебе расскажет.

Я откинулся обратно на спинку стула и просто кивнул, не доверяя себе сказать что-то вслух. Через секунду на ГП пришло уведомление: адрес в Сент-Генте и имя. Шон Франт.

Я смотрел на имя на экране ГП, и мне вдруг подумалось, как мало я знаю о собственной жизни по сравнению с этим незнакомым человеком, который, судя по всему, знал о ней куда больше меня.

* * *

Генри придвинулся ближе через стол, и запах его кибер-гаджетов — что-то между озоном и нагретым пластиком — перебил даже кофейный дух кафе. Голос его стал ниже, без привычных ноток издёвки, и это пугало больше, чем сами слова.

— Всех, Карл. Понимаешь? Всех, кто был связан с твоими родителями, посадили. Или убили. Кого не нашли сразу — нашли потом, спустя годы. Так что если ты думал, что про это молчат, потому что забыли, то нет. Молчат, потому что боятся.

Я молчал, глядя на крошки хлеба на скатерти между нами, будто в них можно было найти ответ получше.

— Скину тебе адрес, — продолжил он почти шёпотом, наклонившись ещё ближе, так что я видел капельки пота у него на виске, хотя в зале было прохладно. — Один человек. Он знал твоих родителей лично. Расскажет лучше меня.

— Почему не ты? — спросил я, и голос прозвучал глупо, по-детски, как будто я снова в восемнадцать лет сижу в участке и жду, когда за мной придёт воспитатель из приюта.

— Потому что я знаю обрывки. А он был там, Карл. С самого начала.

ГП на руке тихо пискнул, индикатор мигнул синим. Я поднял руку, на внутренней стороне руки высветилась строка: адрес в Сент-Генте, улица Старый Сент, дом тридцать семь. И имя. Шон Франт.

Я смотрел на буквы, пока они не погасли сами, и чувствовал, как внутри что-то холодно оседает, будто кто-то открыл форточку зимой в нетопленой комнате. Шон Франт. Я никогда не слышал этого имени. Двадцать пять лет прожил в Сент-Генте, где каждая вторая старуха у подъезда шипела что-то вслед, стоило назвать фамилию, и ни разу не слышал этого имени.

— Он живой? — спросил я.

— Живой. Выпустили несколько лет назад. Живёт тихо, почти ни с кем не разговаривает. Повезло ему, что он раньше всех разорвал связи, иначе бы и его бы не было.

Я хотел спросить ещё что-то, но Генри уже поднял руку, подзывая официанта, и разговор как будто закрылся сам собой, захлопнулся, как крышка чемодана, который не дают открыть второй раз подряд.

Мы расплатились — каждый за своё, как всегда, Генри принципиально не давал за меня платить, говорил, что не хочет, чтобы я чувствовал себя должным, хотя в его шуточном тоне явно звучало что-то другое, то ли жалость, то ли вина. Вышли на улицу. Туман над Центр-Гентом к полудню почти разошёлся, и сквозь него пробивались острые лучи, резавшие глаза после полумрака «Зелёного листа». Генри достал сигарету, протянул пачку мне, я взял.

Мы закурили молча, стоя у вывески с зелёным листом, и несколько секунд просто смотрели, как по проспекту ползут автомобили с автопилотом, аккуратно соблюдая дистанцию, будто стадо дисциплинированных животных.

— Береги себя, Карл, — сказал наконец Генри и протянул руку.

Я пожал её, задержал на секунду дольше обычного.

— Конечно. И ты себя береги.

— За меня не беспокойся. — Он улыбнулся, но как-то криво, не так, как улыбался обычно, когда подкалывал меня насчёт костюма или женщин. — То, что ты узнаешь сегодня, перевернёт твою жизнь. Удачи.

Он развернулся и пошёл в сторону станции, не оборачиваясь, сунув руки в карманы джинсовой куртки, расшитой проводками, которые чуть светились на солнце синеватым. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул за угол, и только тогда затушил сигарету о край урны.

До Сент-Гента ехать было почти полтора часа, и я поймал такси у ближайшей стоянки, автопилотируемое, старое, с потрёпанным салоном, пахнущим искусственной кожей и чьим-то чужим одеколоном. Машина плавно вписалась в поток нижнего кольца, и я уставился в окно на бесконечную вереницу автомобилей, стоящих почти впритык друг к другу, мигающих стоп-сигналами, будто перемигивающихся между собой на каком-то своём языке.

Десять лет. Мы знакомы с Генри десять лет, с того самого класса в школе Сент-Гента, куда его, сына обеспеченных родителей, зачем-то определили учиться вместе с детьми из приюта и рабочих окраин — толи для разнообразия, толи потому что его отец где-то проштрафился и хотел, чтобы сын знал, как живут обычные люди. Десять лет мы пили вместе дешёвое пиво на крышах, прогуливали пары, он учил меня взламывать замки на велосипедных парковках, я учил его курить так, чтобы не кашлять с первой затяжки. И всё это время он знал. Знал, кто мои родители, что они сделали, куда пропали, и молчал, как будто это была просто ещё одна шутка, которую он придерживал для подходящего момента.

Машина застряла на светофоре, где-то впереди завыла сирена, пропуская кортеж с мигалками, видимо, кто-то из корпоративной верхушки ехал на обед. Я смотрел на красный свет сигнала и думал, что злость, которую я должен был бы чувствовать сейчас к Генри, почему-то не приходит. Вместо неё — пустота, холодная и ровная, как плитка в холле ДМГ. Может, он молчал, потому что боялся за меня. Может, потому что боялся за себя. Может, просто ждал, когда я сам созрею спросить напрямую, вместо того чтобы прятаться за шутками про костюмы и театр для детей.

Такси тронулось, проехало ещё километр, свернуло на эстакаду, ведущую к окраинам, и впереди, сквозь редеющий туман, начали проступать знакомые силуэты пятиэтажек Сент-Гента, обвешанные самодельными пристройками, спутниковыми тарелками и бельевыми верёвками. Дом, в который я ехал, был где-то там, среди этих домов, и в нём жил человек, который, если верить Генри, знал обо мне и моих родителях больше, чем кто-либо из живущих.

Я ещё раз посмотрел на адрес — Старый Сент, тридцать семь, — и почувствовал, как внутри, под рёбрами, что-то сжимается, похожее на страх, но не совсем страх. Скорее то чувство, которое бывает перед экзаменом, к которому ты не готовился всю жизнь и теперь должен сдавать его за один вечер.

Сегодня, наконец, узнаю, почему моя фамилия для всех вокруг значит так много, а для меня самого — меньше всего на свете.

Глава 2. История прошлого от Шона Франта.

Подъезд встретил меня тем же запахом сырости, что и всегда, будто дом дышал через гнилые лёгкие вентиляции, которую не меняли с момента постройки. Лифт здесь не работал с весны, табличка «ведутся технические работы» висела на нём, кажется, дольше, чем я тут живу, и я поднимался пешком, как обычно, считая этажи не глазами, а ногами, по памяти.

Четвёртый этаж встретил длинным коридором, где стены делились пополам горизонтальной полосой: сверху белая краска, снизу синяя, и граница между ними шла неровно, местами съезжая вниз, местами вверх, будто маляр красил с похмелья или просто не видел смысла стараться. Двери выстроились вдоль коридора разноцветным рядом, кто-то когда-то решил, что так будет веселее, зелёная, жёлтая, облупленная красная, за которой жила старуха с тремя котами, и запах оттуда подтверждал это каждый раз, когда я проходил мимо. Моя дверь была последней, в самом углу, где коридор делал поворот и упирался в окно с мутным от грязи стеклом. Семьдесят восьмая. Угол, про который забывали все, включая, кажется, саму домовую администрацию, и меня это устраивало.

Я снял обувь в прихожей, носки прилипли к холодному линолеуму, и первым делом пошёл на кухню, потому что горло пересохло ещё в такси от ДМГ. Открыл холодильник, достал бутылку газировки с цитрусовым вкусом, отвинтил крышку и выпил половину прямо так, стоя, запрокинув голову. Пузырьки обожгли нёбо, и на секунду я забыл про всё остальное, про Франта, про Генри, про десять лет молчания, которое теперь лежало между нами как счёт, который кто-то наконец решил предъявить.

В комнате было то же самое, что и всегда: кровать у стены, шкаф с перекошенной дверцей, стол, на котором я никогда толком не работал, и окно, за которым маячила реклама соседнего дома, разгоняющая вечерний туман цветными пятнами. Я стянул с себя тёмно-синий костюм-тройку, в котором ходил на собеседование, повесил пиджак на спинку стула, зная, что завтра придётся гладить заново, и полез в шкаф за чем-то попроще.

Розовая рубашка показалась мне подходящей, сам не знаю почему, может потому что розовый цвет был последним, что напоминало о чём-то несерьёзном в этот день, который и так вышел тяжелее, чем я рассчитывал. Надел тёмно-синие штаны, застегнул рубашку до предпоследней пуговицы, посмотрел на себя в треснутое зеркало на дверце шкафа и подумал, что выгляжу как человек, который идёт на похороны, только перепутал гардероб.

ГП лежал на тумбочке, я взял его, провёл пальцем по сенсору, дождался короткой вибрации синхронизации и закрепил устройство на рукаве рубашки, чуть выше запястья, там, где крепление держалось крепче всего. Экран мигнул зелёным, подтверждая соединение, и я поймал себя на мысли, что за весь день ни разу толком не посмотрел уведомления, кроме того самого, от ДМГ, про пятницу.

Настало время откровений, подумал я, и фраза показалась мне слишком пафосной даже для внутреннего монолога, но ничего другого в голову не пришло.

Я вышел из комнаты, обулся в прихожей, и тут меня снова догнала та же мысль, что преследовала весь день, с самого утра, когда я проснулся на улице Вождя и пошёл на работу мимо вывески с этим названием, выцветшей, облупленной, на которой когда-то, наверное, было что-то более торжественное, а теперь остались только буквы «ВОЖД» и ржавое пятно вместо последней. Улица Вождя. Я жил здесь двадцать пять лет, каждый день проходил мимо этой таблички, и ни разу, ни единого раза не задумался, что имя, которое я видел каждое утро, принадлежит человеку, который вел борьбу с моими родителями. Кто-то там, наверху, в администрации Сент-Гента, видимо, обладал редким чувством юмора, или это было не чувство юмора вовсе, а что-то более расчётливое, вроде напоминания, повешенного прямо над головами тех, кому положено помнить своё место.

Я завязывал шнурки на кроссовках, единственной вещи в моём гардеробе, которая хоть как-то соответствовала эпохе, в сетку, с искусственной вентиляцией, подошва слегка пружинила под пальцами, когда я нажимал на неё, система балансировки откликалась тихим гудением.

Я вышел из квартиры, запер дверь, дважды провернул ключ, по привычке, хотя красть у меня было особо нечего, и пошёл обратно тем же длинным коридором, мимо зелёной двери, мимо жёлтой, мимо той, за которой пахло кошками, вниз по лестнице, пешком, потому что лифт всё ещё не работал.

На улице туман уже начал густеть, неоновые вывески окрестных ларьков красили его в те же знакомые оттенки, фиолетовый переходящий в жёлтый, будто весь Сент-Гент каждый вечер устраивал одно и то же цветовое представление для никого. Я активировал ГП, открыл приложение вызова такси, вбил адрес, Старый Сент, тридцать семь, и экран показал семь минут ожидания. Закурил, пока ждал, облокотившись на перила у подъезда, и смотрел, как дым смешивается с туманом и становится неотличим от него уже на расстоянии вытянутой руки.

Такси подъехало без опоздания, старая модель «М», фары чуть подслеповатые, салон внутри пах искусственной кожей, на этот раз без чужого одеколона, хотя бы в этом повезло. Я сел на заднее сиденье, машина без лишних вопросов тронулась, следуя маршруту, который я задал заранее, и на банере перед креслом водителя, которого не было, высветилась траектория, зелёная линия на серой карте, тянущаяся через полгорода.