Отражения

Слово «данные» он произнёс с лёгким ударением, будто вбивая гвоздь. В груди что-то сжалось – не от страха, от тяжести ответственности. Если ты называешь это «данными», ты неявно обещаешь, что они существуют объективно, что их можно проверить, учесть, систематизировать. А у него не было права что-либо обещать.

Он не позволил себе думать об этом. Он держал форму.

– Второе правило, – сказал Марков.

Он вдохнул, и воздух снова прошёлся наждачкой по гортани. Он проглотил сухость, и губы на секунду свело судорогой, будто от вкуса лимона.

– Страх – это топливо, – произнёс он.

Пауза. Он выдержал её, хотя внутри всё рвалось наружу, требовало пошутить, сбросить напряжение, вернуть всё в рамки «шоу». В голове мелькнуло: «Скажи что-нибудь дурацкое, и они отстанут». Он не сказал. Он знал цену «дурацкому». Дурацкое превращает пророка обратно в клоуна.

– На нём можно сгореть, – продолжил он, не повышая тона. – А можно доехать до точки, где он больше не нужен.

Руки дрожали уже не мелко, а заметно, с чёткими рывками. Он опустил их чуть ниже, между коленей, чтобы дрожь не попала в кадр. Небольшой, но важный жест – человек прячет слабость, чтобы продукт оставался безупречным.

– Мы не учим не бояться, – сказал он, и каждое слово падало, как капля холодного металла. – Мы даём инструкцию по эксплуатации страха.

Слова «инструкция» и «эксплуатация» прозвучали жестоко, но от этого только правдивее. Марков почувствовал, как у него дёрнулась мышца под глазом – лицо уставало от неподвижности. Он сделал ещё одну микропаузу, как учил Глеб, и продолжил, закрепляя тон, чтобы речь не казалась заученной.

– Если вы боитесь – это нормально, – сказал он осторожно, не позволяя голосу смягчиться до утешения. – Важно, что вы делаете дальше. Вы можете метаться и кричать. А можете фиксировать и действовать. Разница – в том, сколько людей рядом с вами останется на ногах и в здравом уме.

Он понял, что снова подошёл к краю, за которым начинается «слишком много». Остановился. В комнате снова стало слышно ровное шипение кондиционера. Он медленно моргнул, контролируя веки, чтобы движение не выглядело как проявление паники. Во рту вернулся металлический привкус.

– Всё, – сказал Глеб из-за кадра.

Марков не сразу осознал, что это команда «стоп». Он ещё пару секунд смотрел в объектив, будто ожидая, что стекло наконец даст отражение. Красный индикатор погас. Камера осталась, но теперь это был просто прибор.

Марков выдохнул, и выдох вышел сдавленным, прерывистым – плечи дрогнули, грудь опала. Он ненавидел эту утечку контроля. Быстро выпрямился, подтянулся, но было поздно: тело уже выдало правду.

Глеб вошёл в кадр только наполовину – плечо, рука, профиль. Так, чтобы внимание оставалось прикованным к Маркову. Он протянул ему бутылку воды. Марков взял её обеими руками, и это выглядело так, будто он поднимает гирю. Крышка хрустнула. Он сделал глоток – вода ударила в горло холодным уколом, защекотала, но принесла облегчение.

– Смотри, – тихо сказал Глеб, и кто-то за кадром включил монитор с транслирующимся чатом так, чтобы Марков видел его краем глаза.

Он не мог читать всё, но уловил главное: скорость. Строки неслись сплошным потоком, и в них мелькали уже знакомые слова-крючки: «свидетель», «правило», «страх-топливо», «данные». Кто-то писал: «Наконец-то без истерик». Кто-то: «Что делать конкретно?». Кто-то: «У меня так было, я думал, я схожу с ума». Кто-то спорил, но спор уже вёлся не о нём, а вокруг него. Он стал осью.

Марков поставил бутылку на пол с преувеличенной аккуратностью, как ставят вещи в камере, чтобы не привлекать внимания. Он поднял взгляд на Глеба, и в этом взгляде было то, что так и не вышло в эфир: «Я не выдержу, если они начнут требовать больше».

Глеб ответил взглядом – ровным, без колебаний, без сочувствия.

– Дальше будет легче, – сказал он.

Это не было обещанием. Это было констатацией технологического процесса: чем больше циклов, тем меньше остаётся живого человека.

Марков снова посмотрел на серую стену. Она оставалась абсолютно пустой, и от этой пустоты каждое его слово звучало громче, жёстче, окончательнее, чем могло бы звучать в любой украшенной студии. Он сидел, вцепившись пальцами в край сиденья, чтобы дрожь не поднялась выше, и слушал, как за стеной, в монтажной, уже щёлкают мышью, нарезая его речь на идеальные, упакованные дозы. Его опыт, его страх, его выживание – всё это уже становилось контентом. А он был всего лишь сырьём.

ТОЧКА НЕВОЗВРАТА. ИКОНА ПРОТИВ ЧЕЛОВЕКА

Студия опустела не внезапно, а по чёткому протоколу. Сначала погасли боковые софтбоксы – их мягкий свет уступил место голому, безжалостному потоку сверху, превращающему всё в клинический слепок. Потом отключилась резервная камера – сухой щелчок реле прозвучал как скрежет замка. И тогда вскрылся фоновый шум: ровное шипение кондиционера, гул трансформатора, тонкий писк невидимых приборов. Звуки стерильной, работающей системы.

Марков остался сидеть на стуле.

Он уставился в пол. Матовый, серый, идеально чистый. В нём не было отражений. В нём не было его.

– Всё, – прозвучал голос из-за стены. – Освобождаем.

Чужой, рабочий тон, как на погрузке. Марков вздрогнул, хотя ждал этого. Он медленно поднял голову. Глеб стоял в стороне, уже не в роли невидимого режиссёра. Руки в карманах, вес перенесён на одну ногу, лицо – нейтральная маска завершённого процесса. Он выглядел так, будто только что подписал акт приёмки.

Марков попытался встать. Ноги не подкосились, но стали чужеродными, непослушными, будто их временно подключили к другому управлению. Он опустился обратно, выдохнув сквозь стиснутые зубы. Во рту вновь возник металлический привкус – знакомый спутник утра после мордобоя или долгой переклички на морозе. Он сглотнул, но вкус не исчез.

– Я не могу, – вырвалось у него внезапно, без обращения, в пустоту.

Слова вышли тише, чем в эфире, но дрожали откровеннее, неприкрыто. Он услышал этот надлом и почувствовал стыд – тугой, тяжёлый, беспредметный, как стыд за собственное тело.

Глеб не ответил сразу. Он выдержал паузу – вымеренную, технологичную, как интервал между кадрами. Марков поднял на него глаза – впервые за этот день прямо, без посредничества объектива.

– Я не могу, – повторил он, уже торопливо, сбиваясь. – Они… они верят.

Он махнул рукой в сторону уже неработающей камеры, будто за ней всё ещё стояла незримая аудитория. Рука дёрнулась в воздухе, и он быстро опустил её, прижав к бедру.

– А я – нет, – прошептал он. – Я просто… испуганный мужик.

Последние слова он выдавил почти беззвучно. Не из страха быть услышанным – потому что в этом шёпоте жила голая, неприкрытая правда, которую он больше не хотел никому показывать.

Глеб кивнул. Не в знак согласия. Как фиксацию полученной информации.

Он не подошёл сразу. Сначала достал из кармана планшет, разблокировал его, подождал, пока загрузятся данные. Эти несколько секунд тянулись для Маркова мучительно, как ожидание вердикта. Он смотрел на свои руки, на потёртые колени джинсов, на грязные ботинки, которые не снимал с самого утра. Грязь на подошвах вдруг показалась ему позорным клеймом – мелким, бытовым, неуместным здесь, в этом царстве стерильности.

Глеб приблизился и поставил планшет ему на колени. Не протянул – именно поставил, как устанавливают деталь на сборочный конвейер.

– Посмотри, – сказал он.

Марков не хотел. Он уже видел цифры сегодня. Знал, что они растут. Но взгляд всё равно прилип к экрану.

На нём была не просто статистика, а живая картина аппетита. Графики вздымались резкими скачками, как кривая сердечного ритма в момент паники. Донаты, подписки, просмотры, репосты – всё это пульсировало в реальном времени. География распространения, демография, вовлечённость – цифры дышали, множились, жили своей собственной, нечеловеческой жизнью.

– Это не вера, – голос Глеба был спокоен, как голос экскурсовода в музее технологий. – Это спрос.

Марков почувствовал, как под рёбрами что-то похолодело и сжалось. Он провёл шершавым языком по потрескавшимся губам, потом нечаянно прикусил их, не заметив боли.

– Они не верят в тебя, Игорь, – продолжил Глеб, чуть наклоняясь, чтобы указать пальцем на конкретную метрику. – Они верят в ту реальность, которую ты им назвал.

На экране вспыхнули новые цифры, подтверждая его слова.

– Потому что твоя версия, – сказал Глеб, – единственная, которая предлагает им не молитву, а алгоритм. Не надежду, а инструкцию.

Марков резко поднял голову. В глазах вспыхнул огонёк последнего, отчаянного сопротивления.

– Я не давал алгоритмов! – его голос сорвался. – Я просто говорил то, что чувствовал!

– Именно, – без тени сомнения ответил Глеб. – Ты говорил это так, как будто за этим стоит система. Этого достаточно. Ты дал форму их хаосу. Это и есть продукт.

Он выпрямился и забрал планшет. Цифры исчезли, но их призрачное свечение осталось на сетчатке, как после вспышки.

– Ты перестал быть человеком, – произнёс Глеб.

Он сказал это без пафоса, без сожаления, без даже намёка на оценку. Просто констатировал факт, как диагноз.

– Ты стал функцией.

Марков почувствовал, как эти слова, тяжёлые и холодные, опускаются в самое нутро, ниже желудка, туда, где живёт инстинктивный страх небытия. Он хотел выругаться, хотел швырнуть стул, хотел вернуться в тот грубый, простой мир, где правда измерялась силой, а ложь – болью. Но здесь не было места ни грубости, ни силе. Здесь была только неумолимая логика процесса.

– И эта функция, – добавил Глеб, сделав маленький шаг назад, будто давая рассмотреть себя целиком, – теперь является критически важным компонентом системы.

Этот шаг был ловушкой. Он не давал свободы – лишь увеличивал дистанцию, на которой Марков мог увидеть всю безнадёжность своего положения.

Марков снова посмотрел на свои руки. Дрожь не исчезла, но изменила характер – стала ровной, фоновой, как вибрация работающего механизма. Он понял: если сейчас встанет и уйдёт, дрожь уйдёт с ним. Она станет его новой природой.

– Я могу ошибиться, – сказал он наконец, глухо. – Я уже… почти ошибся.

Он не договорил. Перед глазами снова мелькнуло: тёмная плёнка на мокром асфальте, жёлтая лента, бесстрастный голос диктора.

– Ошибаются люди, – поправил его Глеб, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на… нет, не на тепло. На профессиональную уверенность. – Функции – корректируются. Адаптируются. Обновляются.

Марков закрыл глаза. Не для драмы – просто веки отяжелели, как свинцовые шторы. На мгновение он попытался представить, что ничего этого нет: ни студии, ни камер, ни этого давящего, разлагающего взгляда. Воображение выдало лишь блёклый, расплывчатый образ – пустую камеру, тишину, одиночество. И это было страшнее всего.

Когда он открыл глаза, ничего не изменилось. Серая стена, холодный свет, Глеб, ожидающий решения. Мир не подстроился. Мир ждал, когда подстроится он.

Марков кивнул.

Движение было крошечным, почти неосязаемым. Но Глеб его уловил. Он всегда улавливал такие сигналы.

Марков выпрямился на стуле. Плечи расправились, спина выстроилась в жёсткую линию. Дрожь не исчезла, но теперь она выглядела не как слабость, а как работающее охлаждение – побочный эффект функционирования. Как лёгкая вибрация двигателя.

Глеб ответил кивком. Одним. Этого было достаточно.

Марков уставился в пространство перед собой. Не в объектив – камеры уже молчали. В пустоту между ним и стеной. В этой пустоте больше не было вопроса «зачем». Остался только вопрос «как».

В его глазах погас последний огонёк личного сопротивления – то упрямое, едкое пламя, что раньше заставляло его спорить, огрызаться, искать слабину в правилах. На его месте осталось ровное, холодное, готовое к работе свечение. Свечение индикатора.

Он больше не был источником сомнений.

Он стал источником сигнала.

Глава 3. Метка

Часть 1. Нарушение нормы

Утро в квартире начиналось не с будильника и даже не со звука, а с того, что пространство требовало от тебя движения. Дом жил раньше людей. Батарея щёлкала, будто проверяла, работает ли вообще тепло. В стенах тихо постанывали трубы. Где-то в подъезде лифт дернулся и поехал вверх с натужным скрипом, словно старый человек встал с кровати. Алина открыла глаза в тот момент, когда мать на кухне слишком резко поставила чайник на конфорку. Металл стукнул о металл, и этот звук сразу сдвинул всё в рабочий режим.

Она лежала на диване в комнате, которая ночью была спальней, а днём становилась чем угодно, кроме личного пространства. Плед был тонкий, синтетический, под ним не грело, а просто не так мёрзло. В комнате пахло сразу несколькими слоями: вчерашним ужином, стиранным бельём, которое сушилось на батарее, и тем кислым запахом старой мебели, который никогда не выветривается. Алина смотрела в потолок, как в привычную карту. Тонкие трещины расползались от угла, образуя рисунок, который можно было считывать как погоду. Сегодня пятно от старой протечки было бледным – значит, крыша пока держится, и мать не будет ворчать об этом с утра.

– Вставай, – сказала мать из кухни, не повышая голоса. Голос был не злой и не ласковый, а такой, каким говорят люди, у которых нет запаса сил на эмоции. – Опоздаешь.

Алина поднялась, чувствуя, как холод пробирается через носки. Пол был линолеумный, всегда чуть липкий на ощупь, даже если его мыли. Она сунула ноги в тапки. Один был чуть больше – отцовский, с продавленной пяткой и перекошенной подошвой. Она поморщилась от того, как тапок скрипнул, но это было мелочью. Она потянулась к телефону, лежащему рядом на диване, будто он мог дать какую-то опору.

Экран включился и тут же показал паутину трещин. Разбитое стекло начиналось от правого нижнего угла и расходилось к центру тонкими линиями, как если бы телефон когда-то пытались удержать, но он всё равно упал. Алина провела пальцем по трещине – стекло цепляло кожу. Не резало, но неприятно напоминало о себе. Телефон работал. Это было главным аргументом всех взрослых в этой квартире: если работает, не трогай.

Она встала, натянула худи, молния заела на середине. Пришлось дёрнуть сильнее, и ткань натянулась на груди. Она почувствовала раздражение, короткое, бессловесное. В такой квартире раздражение рождалось из мелочей: молния, тапок, трещина, пустой тюбик пасты. Оно не имело права на громкость.

На кухне было тесно. Стол стоял вплотную к стене, и чтобы пройти, нужно было повернуться боком. Отец уже сидел, одетый. Рабочая куртка висела на спинке стула, ботинки стояли под столом, носками к выходу, как всегда. Он ел быстро, почти не глядя в тарелку, и держал ложку так, как держат инструмент: без лишних движений, экономно. На его лице было то утреннее выражение, когда человек ещё дома, но уже мыслями на работе, где его будут давить не словами, а временем.

Мать стояла у плиты. Она мешала кашу и одновременно смотрела в маленький блокнот с загнутыми углами. Блокнот лежал открытым рядом с пачкой соли и коробкой чая. В блокноте были цифры, даты, стрелки, криво подчеркнутые суммы. Мать не шевелила губами, но Алина видела по её взгляду: она считает. Не мечтает, не планирует отпуск. Считает, как дотянуть до зарплаты так, чтобы в холодильнике не наступила пустота раньше времени.

Телевизор работал фоном. Его никогда не выключали утром – он создавал ощущение, что мир снаружи существует и идёт своим ходом. На экране была студия, серый фон, мужское лицо. Голос был ровный, сухой, как у человека, который привык говорить коротко.

– …если твоё отражение предупредило тебя – не игнорируй…

Алина услышала эту фразу так, как слышат рекламу: мимо. Она посмотрела на экран всего на секунду, потому что взгляд автоматически цеплялся за лица, но тут же ушёл. Ей было не до чужих предупреждений. У неё была контрольная по математике, и от неё зависело всё то, о чём в этой семье не говорили вслух. Бюджет. Шанс. Выход.

– Пап, – сказала Алина, открывая пенал и проверяя, есть ли нормальная ручка, а не та, что течёт. – Ты сегодня допоздна?

– Всегда допоздна, – ответил отец, не поднимая глаз. – Работа не ждёт.

Это прозвучало не как жалоба и не как гордость. Как констатация. У них в доме многое звучало так.

Из комнаты младшего брата донёсся шум, потом он появился в дверном проёме, зевая так широко, будто хотел проглотить всю кухню. Волосы торчали, футболка была надета как попало. Он протёр глаза кулаком.

– Я не хочу в школу, – сказал он привычным тоном, заранее ожидая привычный ответ.

– Никто не хочет, – ответила мать, не оборачиваясь. – Умывайся.

Он буркнул что-то про то, что у него болит живот, и поплёлся в ванную, шаркая ногами. Дверь хлопнула. Кран зашипел. По дому пошёл запах холодной воды.

Алина положила телефон на стол. Экран, треснутый, отразил свет из окна и её лицо кусками, пересечённое одной из линий. Она не любила смотреть на себя в этом стекле. Не потому что она «некрасивая». Потому что трещина делала её выражение всегда чуть чужим.

– Мам, – сказала она осторожно, как будто просила не деньги, а разрешение дышать. – Я после школы зайду в сервис. Просто спрошу, сколько стоит экран поменять. Не сейчас. Узнать.

Мать повернулась к ней медленно. В её взгляде было усталое «зачем ты это сейчас». Она посмотрела на телефон, потом на блокнот, потом снова на Алину.

– Ты знаешь, сколько это стоит? – спросила она тихо.

– Я не знаю, – сказала Алина. – Может, не так дорого.

Отец наконец поднял голову. Его взгляд был прямой, короткий, как удар. Он не любил разговоры, которые пахли тратами.

– Работает? – спросил он.

– Работает, – ответила Алина.

– Тогда живи, – сказал он. – Контрольную тебе экран не сдаст.

Фраза была жёсткая, но не злая. Просто в ней не было места для жалости. Алина кивнула. Она почувствовала, как внутри поднимается обида, и тут же задавила её. Обида не добавляла денег. Обида не ремонтировала телефон. Обида не давала бюджет.

Мать выключила плиту, разлила кашу по тарелкам. Алина ела быстро, не ощущая вкуса. Каша была горячая, и она обожгла язык. Она не сказала ничего, просто сглотнула, почувствовав боль, и продолжила. Отец уже встал, надел куртку, проверил карманы: ключи, телефон, сигареты. Он делал это так, словно проходил досмотр.

– Я пошёл, – сказал он.

– Давай, – ответила мать.

Отец задержался у двери на секунду, посмотрел на Алину, как будто хотел сказать что-то человеческое, но не нашёл слова.

– Не провались, – сказал он вместо «удачи». – И не мотай нервы матери.

Алина кивнула снова. В доме, где каждый день был на грани, «удача» звучала слишком празднично.

Она собрала рюкзак, проверила тетради, сунула телефон в карман. Треснувшее стекло снова зацепило палец, когда она поправляла его. Она тихо выдохнула через нос, как будто выгоняла раздражение.

В подъезде пахло сыростью и старой краской. Лампочка над лестницей мигала. Соседская дверь открылась, выпустив запах жареного лука и чужих разговоров. Алина спускалась по лестнице, считая ступени, чтобы держать мысли в узде. На улице воздух был холодный, колкий. Люди шли, уткнувшись в телефоны, машины ехали медленно, будто экономили бензин. Мир выглядел обычным, даже равнодушным.

И эта обычность была их единственным щитом. Пока всё выглядело так, можно было убеждать себя, что ничего страшного не случится. Пока.

В раздевалке было тихо так, как бывает только вечером, когда все уже ушли, а помещение ещё не успело остыть. Воздух стоял плотный, с запахом пота, резины и дешёвого дезинфектора. Лампы под потолком горели неравномерно: одна светила ярко, другая будто экономила электричество, третья слегка мерцала, и из-за этого тени на стенах дрожали, даже когда никто не двигался.

Алина сидела на скамейке, упираясь локтями в колени. Колени были холодные – она только что закончила тренировку, тело ещё не успело понять, что нагрузка закончилась. Мышцы ныли тупо, без боли, как после долгого бега. Она сняла кроссовки, аккуратно поставила их под скамейку, чтобы не задеть чужие. Чужих уже не было, но привычка осталась. В раздевалке всегда учили не занимать лишнего места.

Она была одна. Это ощущалось физически – не как свобода, а как пустота. Обычно в это время здесь ещё кто-то возился, ронял бутылку с водой, ругался на забытые носки, хлопал дверцей шкафчика. Сейчас – только её дыхание и редкий гул вентиляции.

Алина встала и подошла к зеркалу. Оно висело криво, с потёртым алюминиевым краем, местами потемневшим от времени. Поверхность была в разводах, которые никто толком не отмывал: следы ладоней, капли воды, какие-то мутные пятна. В этом зеркале все выглядели чуть хуже, чем были на самом деле, и это считалось честным.

Она подняла руки и начала поправлять волосы. Резинка тянула кожу, пряди путались. Лицо в зеркале было обычным: вспотевшее, чуть покрасневшее, с тёмными кругами под глазами. Глаза смотрели внимательно, но без выражения. Ничего необычного.

Она наклонилась ближе, чтобы рассмотреть прыщ у виска. В этот момент всё и произошло – без вспышки, без звука, без предварительного ощущения.

Рот в отражении открылся.

Не резко. Не как при крике. Просто губы разошлись, и нижняя губа чуть дёрнулась вниз, как у человека, который собирается что-то сказать по делу.

Алина в этот момент думала о другом – о том, что дома опять будет каша и что контрольная прошла хуже, чем она надеялась. Поэтому сначала она даже не поняла, что происходит. Слова дошли до неё с задержкой, как звук через стекло.

– Алина Соколова, – сказал её собственный рот.

Голос был её. Тембр, высота, даже лёгкая сиплость после тренировки. Но интонация была чужая. Ровная. Плоская. Без вопроса, без эмоции. Как если бы голос читал текст, не понимая смысла.

Алина моргнула. Рот продолжил двигаться.

– Координаты: пятьдесят пять точка семь пять один семь. Тридцать семь точка шесть один семь шесть.

Слова шли чётко, с паузами между цифрами, как в автоответчике. Алина почувствовала, как у неё сжались плечи. Мышцы напряглись сами, без команды.

– Время активации: четырнадцать тридцать. Срок: семьдесят два часа.

Рот закрылся.

Отражение снова стало обычным. Глаза моргнули синхронно с её глазами. Лицо смотрело так же растерянно, как она себя чувствовала.

Первой реакции в виде крика не было. Крик требовал понимания ситуации, а понимания не было. Был ступор. Мозг словно споткнулся и завис, пытаясь найти подходящую папку, куда это можно положить.

Первая мысль была не «что это», а «это со мной». И сразу вслед за ней – «сломался мозг». Слово всплыло готовое, вычитанное где-то в сети. Шизофрения. Галлюцинации. Стресс. Перегруз.

Она подняла руку и резко ударила по зеркалу кулаком. Удар вышел глухой, тупой. Боль отозвалась в костяшках, но зеркало не треснуло. Даже не дрогнуло. Отражение повторило движение идеально, с той же силой, в ту же долю секунды.

Алина вдохнула резко, ртом. Воздух показался слишком холодным. Она поднесла ноготь к поверхности и медленно провела по стеклу, оставляя белёсую царапину от грязи. Отражение сделало то же самое. Никакой задержки. Никакого сбоя.

– Нет, – сказала Алина вслух.

Её голос прозвучал хрипло и слишком громко в пустой раздевалке. Эхо ударилось о стены и вернулось, и от этого стало ещё хуже. Она наклонилась ближе, почти прижалась лбом к холодному стеклу, всматриваясь в свои глаза, как будто там можно было найти объяснение.

Ничего не происходило.

Зеркало было просто зеркалом. Потёртым, грязным, честным.

Тогда пришла паника. Не как мысль, а как реакция тела. В ушах зазвенело, как в самолёте при взлёте, когда давление меняется слишком быстро. Звук был высокий, ровный, не прекращающийся. Сердце ударило так сильно, что на секунду показалось – оно перескочит через рёбра. В животе похолодело, будто туда опустили кусок льда.

Руки начали дрожать. Не заметно, но достаточно, чтобы она это почувствовала. Колени стали ватными. Она шагнула назад и упёрлась в скамейку, чтобы не сесть на пол.

Мысли пошли обрывками. «Надо врачу». «Нет, психиатр – учёт». «Скажут – выдумала». «Никто не поверит».

Инстинкт подсказал единственное возможное действие – зафиксировать. Она резко полезла в карман за телефоном, чуть не уронив его. Треснутый экран холодно упёрся в ладонь. Она включила камеру, не разбирая, на какую кнопку жмёт, и направила объектив на зеркало.

На экране появилось её лицо. Испуганное, бледное, с расширенными зрачками. Зеркало за спиной было обычным. Никакого движения губ. Никаких слов. Только она, тяжело дышащая, и грязное стекло.

– Давай, – прошептала она, почти умоляя. – Давай.

Ничего.

Она нажала запись, потом остановила, потом снова включила. Руки тряслись сильнее, из-за этого изображение дёргалось. На видео не было ничего, кроме неё самой. Обычной. Слишком обычной.