Отражения

Свет ударил сразу, слепяще, безжалостно. Он был не просто ярким – он был физическим давлением на глазные яблоки. Марков зажмурился на долю секунды, и это движение тут же уловили три камеры, приблизившиеся к нему, как хищники. Стул, на который он опустился, оказался ниже ведущего – не случайно, а расчётливо. Поза была неестественной, сгорбленной, как у школьника на ковре у директора.

– Ну что, Игорь, – начал ведущий, растягивая слова. – Каково это – вырваться из ада и очутиться… здесь? Среди нас, грешных?

Марков открыл рот, но звук не вышел. Он посмотрел в зал. Лица сливались в одно пятно – улыбки, любопытство, скука, ожидание зрелища. По спине пробежала холодная струйка пота.

– Нормально, – выдавил он наконец. Голос прозвучал хрипло, чужим.

В зале рассмеялись. Ведущий поднял брови с преувеличенным недоумением.

– Нормально? – переспросил он. – Это всё, что ты можешь сказать после лет за решёткой? После всего, что там видел?

Марков пожал плечами. Он не был актёром. Он был экспонатом.

– Расскажи, – не отставал ведущий, наклоняясь ближе. – Что там самое страшное? Боль? Унижение? Одиночество?

Марков посмотрел на свои руки. Они снова дрожали – мелко, часто, как в лихорадке. Он зажал их между коленями, но дрожь передалась всему телу.

– По-разному, – пробормотал он. – Там не кино.

– Скучно! – крикнул кто-то из зала. Раздался свист.

Марков поднял голову. Внутри что-то надломилось – не злость, а усталость от бесконечной проверки на прочность, от необходимости быть «достаточно интересным».

– Скучно? – повторил он, и голос вдруг стал твёрже. – Тебе было бы не скучно.

– О! – ведущий оживился, как хищник, учуявший кровь. – Вот это уже интересно. Давай, не стесняйся, говори.

Марков сглотнул. Свет давил на виски. Звон в ушах стал громче, превратился в гул. Он почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна – та самая, что накрывала его в камере перед дракой, когда отступать было уже некуда.

– Ваш закон… – начал он медленно, подбирая слова, как осколки. – Он у вас на бумаге. Красиво.

Зал загудел. Кто-то фыркнул.

– А там закон другой, – продолжал Марков, уже не останавливаясь. – Он в силе. В выживании. Там всё просто. А тут…

Он замолчал, потеряв нить. Ведущий тут же подхватил, подтолкнул:

– А тут что?

Марков поднял глаза. Он уже не видел лиц – только световые пятна, блики, тени. Он говорил не им. Он говорил в пустоту, в тот вакуум, что образовался между его прошлым и этим ярким, липким настоящим.

– А тут закон стал как… болезнь, – сказал он, и слова пошли сами, будто кто-то другой говорил его голосом. – Он не в уставах. Он в воздухе. В каждом взгляде. В каждой улыбке.

В зале кто-то закашлял. Смех стал нервным, прерывистым.

– И завтра, – добавил Марков, уже не контролируя поток, – он придёт за тем, кто сегодня смеётся. И не спросит, готов ли ты.

На секунду воцарилась тишина – не полная, а зыбкая, как плёнка на воде. Чат на экране ведущего замер. Потом вспыхнул шквалом символов. Не смайлов. Не смеха. Вопросов. Восклицаний.

– Ого, – сказал ведущий, пытаясь вернуть лёгкость, но в голосе уже проскользнула трещина. – Прямо как в хорроре.

Смех вернулся, но стал громче, истеричнее. Кто-то захлопал. Кто-то свистнул.

Марков почувствовал, как из него ушло последнее напряжение. Он сказал то, что не планировал. Остальное было уже неважно.

– Ну что ж, – ведущий развёл руками, демонстрируя финальный жест. – Вот такой у нас гость. Спасибо, Игорь. Было… ярко.

Аплодисменты прозвучали вяло, по инерции. Марков встал и пошёл за кулисы, не глядя по сторонам. Ноги были ватными, почти не слушались. Он опустился на ящик с оборудованием и закрыл глаза, чувствуя, как дрожь наконец отпускает.

Глеб стоял на том же месте. Он смотрел в планшет, лицо было каменным. Но когда Марков подошёл ближе, он увидел: в момент той фразы про «закон в воздухе» график онлайн-активности взлетел резким пиком.

– Видел? – хрипло спросил Марков. – Они ржали.

Глеб не ответил сразу. Он пролистал данные, увеличил участок с пиком, изучил комментарии.

– В студии – да, – сказал он наконец. – В эфире – нет.

Он развернул планшет. В момент, когда Марков говорил о «болезни» и «завтра», чат взорвался. Не мемами. Не смехом. Короткими, рублеными фразами: «Это про что», «Стоп а что он имел в виду», «Блин как будто про работу».

Глеб поднял взгляд и впервые за вечер улыбнулся. Не тепло. Деловито.

– Как шоумен ты провалился, – констатировал он. – Идеально.

Марков смотрел на него, не понимая.

– Но ты попал в нерв, – продолжил Глеб. – В ту самую точку, где у людей сжимается желудок. Это и есть товар.

Он выключил планшет.

– Отдыхай. Завтра начинаем работать по-настоящему.

Марков кивнул. Он чувствовал себя выжатым, использованным, но не мог понять – как именно. Он ещё не осознавал, что его сырые, неотшлифованные слова уже стали продуктом. Он просто сидел в сладковатом дыму и чувствовал, как усталость наваливается на него тяжёлым, глухим покрывалом. Где-то там, в эфире, его обрывки уже жили своей жизнью. А он был всего лишь источником.

Часть 2. Рождение «пророка»

Монтажная комната находилась в самом сердце телецентра – там, где заканчивалось парадное «лицо» и начиналась его техническая глотка. Узкое помещение без окон, стены, обитые серыми акустическими панелями, поглощали любой звук, кроме монотонного гула системных блоков. Воздух был спёртым, пахнущим озоном, пылью и остывшим кофе, пролитым на клавиатуру ещё неделю назад. Ночь здесь не была временем суток – она была состоянием, рабочим режимом, когда мир за стенами переставал существовать.

Монтажёр, которого все звали просто Лехой, сидел в кресле с продавленной до дерева спинкой. На нём – серая толстовка с вытянутыми рукавами, пятно от чего-то тёмного на плече. Его лицо в синеве экрана казалось безвозрастным, лишённым эмоций, как маска следователя на допросе. Он не редактировал «интервью». Он разбирал «материал».

На главном мониторе – лицо Маркова. Крупный план, максимальное разрешение. Камера выловила всё: мельчайшую дрожь века, капли пота на висках, неосознанное движение кадыка при глотании. Леха поставил курсор на начало таймлайна и начал резать.

Он работал методично, без суеты. Паузы – удалить. Взгляд в пол – вырезать. Слишком частые моргания – выбросить. Неуверенное «э-э-э» между фразами – стереть, как ластиком. Он не думал о смысле. Он думал о ритме. Человек на экране постепенно терял свою человечность, свою неровность, свою уязвимость. Из него вытравливалась случайность.

Остались только острые фрагменты. Обрывки фраз, отточенные, как лезвия: «Закон – это бумажка», «Он не в правилах», «Он в воздухе», «Придёт за теми, кто смеётся». Леха двигал клипы мышью, склеивая их в новую последовательность – жёсткую, бескомпромиссную, лишённую сомнений. Марков на экране теперь не бормотал и не сбивался. Он вещал.

Телефон на столе завибрировал, заставив пластик жужжать, как осу. Леха не отрывался от экрана. Закончил склейку, запустил предпросмотр. Теперь Марков говорил без остановки, без дыхания, без слабых мест. Его речь лилась ровным, холодным потоком. Леха кивнул – коротко, деловито. Готово.

Он взял трубку, не отводя глаз от монитора.

Марков на экране теперь не просто говорил. Он звучал, как предупреждение.

Леха перешёл к визуальному слою. Открыл архив стоковых кадров, купленных когда-то пачкой. Пустые ночные улицы, снятые с дрожащего ракурса. Фонари, светящие в туманную пустоту. Лица случайных прохожих, пойманные скрытой камерой – уставшие, подозрительные, безэмоциональные. Эти кадры не имели истории. Они были чистым настроением. Чистой тревогой.

Он начал монтажную игру: два кадра лица Маркова – врезка пустой подворотни – снова лицо, но уже крупнее. Фраза «Он в воздухе» накладывалась на дрожащий свет фонаря. Слова «Придёт за тобой» звучали поверх статичного кадра глаз незнакомки в толпе. Смысл рождался не в словах, а в стыках, в этом монтажном насилии, которое связывало несвязуемое.

Леха откинулся в кресле и запустил финальный ролик. Две минуты пятьдесят секунд. Идеальный хронометраж для внимания, разложенного по полочкам алгоритма. Он поправил цветокоррекцию – убрал тёплые тона, добавил синевы в тени, усилил контраст. Глаза Маркова потемнели, стали почти чёрными, бездонными. Тени на лице углубились, скрыв половину черт. Теперь он выглядел не как человек, а как символ. Как икона тревоги.

Название Леха придумал мгновенно, вбил его без паузы: «БЫВШИЙ ЗЭК РАСКРЫВАЕТ ПРАВДУ: ЗАКОН, КОТОРЫЙ УЖЕ ДЫШИТ ВАМ В СПИНУ. НЕ ДЛЯ СЛАБЫХ.» Он знал правила: заголовок должен бить, цеплять, обещать откровение, которого не будет.

Перед загрузкой он на секунду замер, палец над мышью. Не из жалости или сомнения. Из профессиональной привычки – дать себе последний шанс перед точкой невозврата. Затем кликнул.

Индикатор загрузки пополз вперёд. Леха сделал глоток холодного, горького кофе из потрёпанной кружки. На экране всплыло уведомление: «Опубликовано». Он скопировал ссылку, отправил её Скворцову. Без комментариев.

Через три минуты он обновил страницу. Первые десятки просмотров. Первые лайки. Первые комментарии: «Жёстко…», «Это про что?», «Будто про мою работу». Он не стал читать дальше. Его работа была закончена. «Пророк» не родился в студии. Он был собран здесь, в этой комнате без окон, из обрезков чужой боли, страха и растерянности. Собран, упакован и отправлен в эфир, как готовая к употреблению таблетка от экзистенциальной тоски.

Леха выключил монитор. Внезапно наступившая темнота была густой, почти физической. Вентилятор системного блока продолжал ровно гудеть в тишине – тот самый звук, что он только что подложил под речь Маркова. Звук пустоты, которая теперь работала на них.

ПЕРВОЕ СОВПАДЕНИЕ. ЦИФРА СТАНОВИТСЯ ПРОРОЧЕСТВОМ

Утро не наступило – оно просочилось в комнату.

Голова гудела не болью, а каким-то внутренним давлением, будто черепную коробку медленно наполняли свинцовой пылью. Во рту стоял привкус палёной пластмассы и металла. Он сглотнул, и горло ответило слабой, сухой спазмой. Тогда память выбросила обрывки вчерашнего: ослепляющий свет, холодное сиденье, слова, которые вылетали из него ровными, отполированными фразами, будто не он их говорил. Он закрыл глаза, пытаясь отмахнуться, но картинка лишь сменилась другой.

Телевизор был включён.

Он понял это не сразу. Экран стоял в углу, и его синеватый отсвет лежал на противоположной стене мертвенным пятном. Звук был приглушён до шёпота – он, видимо, убавил его ночью на автомате, по старой тюремной привычке заглушать фоновый шум. Теперь этот шёпот пробивался сквозь сон обрывками фраз, лишённых смысла.

Марков медленно, с усилием сел. Резко вставать было нельзя – тело помнило этот урок. Голова закружилась, и он упёрся ладонью в край продавленного матраса. Пальцы нащупали что-то липкое, крошки, пыль. Он машинально вытёр руку о штанину и лишь потом осознал, что спал в одежде. Всё вчерашнее, включая пот, страх и запах студийного дыма, всё ещё было на нём.

Он поднял взгляд на экран.

Утренний эфир. Студия, неестественно белая. Ведущая с гладкими волосами и заученной, безжизненной улыбкой. Она говорила ровным, немодулируемым голосом – так объявляют расписание поездов или перечисляют составы лекарств.

Марков сначала не вслушивался. Его взгляд скользнул по бегущей строке внизу. Буквы плыли слева направо, и мозг, ещё не проснувшийся до конца, выхватывал обрывки: «…происшествие…», «…блокировка движения…», «…пострадал…». Потом мелькнуло слово.

«Садовая-Неглинная».

Он замер. Сердце не забилось чаще – оно словно споткнулось, пропустив удар, и в образовавшейся паузе в груди стало пусто и холодно.

Камера на экране переключилась на улицу. Мокрый, глянцево-чёрный асфальт. Жёлтая полицейская лента, натянутая кое-как, уже провисшая. Кучка людей в тёмных куртках, лица скрыты капюшонами или поднятыми воротниками. Ракурс был странно знакомым – не потому что он там бывал, а потому что тело отозвалось смутным, глубинным узнаванием. Мускулы спины непроизвольно напряглись.

– …поздно вечером на Садовой-Неглинной произошёл трагический инцидент, – доносился ровный голос ведущей.

У Маркова свело живот – резко, болезненно, как от удара тупым предметом. Дыхание перехватило. Воздух застрял где-то в верхней части груди, не опускаясь в лёгкие.

– …в результате падения строительной плиты погиб мужчина, проходивший по тротуару. Личность устанавливается…

Картинка сменилась. Крупный план: оранжевая каска, лежащая в луже, отражающая вспышки мигалок. Затем – быстрое, размытое изображение под тёмной плёнкой. Марков резко отвернулся, но слова догоняли его, впивались в спину:

– …время происшествия предварительно установлено около полуночи…

Он встал. Ноги, казалось, не принадлежали ему, были ватными, непослушными. Он сделал шаг к окну, будто там можно было найти ответ, и упёрся лбом в холодное стекло. Сердце теперь колотилось бешено, отдаваясь глухими ударами в висках. В ушах поднялся нарастающий гул, как перед потерей сознания.

Он посмотрел на часы на стене – старые, с тикающим механизмом. Потом – на цифры в углу телеэкрана. Потом снова на белую строку, где время инцидента светилось жёстким, неумолимым шрифтом. Примерно через час после его эфира. Через час после того, как он сказал свои слова в пустоту студии.

Он медленно, как раненый, опустился обратно на матрас.

Телефон лежал на тумбочке экраном вниз, как труп. Марков взял его обеими руками – пальцы дрожали так, что устройство выскальзывало. Он перевернул. Экран вспыхнул, ослепив его водопадом уведомлений. Пропущенные вызовы от незнакомых номеров. Десятки сообщений в мессенджерах. Оповещения из соцсетей с цифрами, слишком большими, чтобы быть правдой.

Он ткнул в первое. Ссылка на видео. Подпись: «Это ты? Ты это предсказал?»

Он закрыл. Следующее: «После твоих слов это случилось. Совпадение?»

Третье, четвёртое, пятое – все в том же духе. Руки задрожали сильнее, телефон выпал из пальцев на одеяло. Он не стал его поднимать.

– Это я… – прохрипел он вслух, и собственный голос, хриплый и чужой, испугал его. – Это я что, накаркал?

Слова повисли в липкой тишине комнаты. Телевизор теперь показывал рекламу счастливой семьи, пьющей йогурт. Он потянулся и выключил его кнопкой на корпусе. Резкий щелчок отрезал звук, и наступившая тишина оказалась ещё гуще, ещё невыносимее.

Телефон завибрировал на одеяле, задвигался, как жук.

На экране: ГЛЕБ.

Марков смотрел на пляшущее имя, словно это была надпись на снаряде. Через три вибрации он поднял трубку.

– Ты видел? – выпалил он, не здороваясь.

Голос Глеба был ровным, спокойным, как поверхность глубокой воды.

– Видел. Успокойся, Игорь. Дыши.

– Там же… Садовая. И время… – Марков говорил отрывисто, задыхаясь.

– Да, – подтвердил Глеб без колебаний. – Примерно через час после эфира. Я сверил.

Эта холодная, фактологическая точность обожгла сильнее любой паники. Это значило, что Глеб не просто «видел новости». Он проверил. Он уже всё знал.

– Я просто говорил! – выкрикнул Марков, и голос его сорвался. – Я ничего не… Я не хотел!

Он замолчал, осознав абсурдность последних слов.

– Ты не накаркал, – голос Глеба был твёрдым, не допускающим возражений. – Ты его увидел.

Марков зажмурился. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок.

– Что я увидел? – пробормотал он.

– Как это работает, – ответил Глеб, и в его тоне прозвучало что-то вроде профессионального удовлетворения. – Ты почувствовал механизм. Закон, о котором говорил. Он не в книжках. Он – в совпадениях. В цепях событий, которые сходятся в одной точке. Ты попал в точку.

Марков резко открыл глаза.

– Не говори так, – прошипел он. – Я не пророк. Я не…

– Игорь, – Глеб перебил его, и его голос стал тише, но оттого только весомее. – Это уже не про тебя. Это про них. Они напуганы. Они ищут объяснения. И они нашли его в тебе.

В этот момент телефон на одеяле снова завибрировал, замигал от нового потока уведомлений. Марков машинально нажал на одно. Открылось то самое смонтированное видео. Его собственное лицо, тёмное, контрастное, с глазами, в которых горела чужая уверенность. Счётчик просмотров обновлялся прямо на глазах, цифры прыгали с пугающей скоростью. Поток комментариев под видео был сплошной стеной:

«ОН ЗНАЛ»

«ЭТО НЕ СЛУЧАЙНОСТЬ»

«СКАЖИ ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ»

«Я ТОЖЕ ЧУВСТВОВАЛ ЭТО»

Маркова затрясло. Комментарии не спрашивали. Они констатировали. Они верили. Они назначали.

– Они же… – начал он и не смог закончить.

– Они верят, – закончил за него Глеб. Его голос теперь звучал как окончательный приговор. – И твоя задача теперь – быть тем, во что они верят. Объяснять. Предупреждать. Чтобы они готовились, а не гибли. Чтобы их страх стал управляемым.

Марков опустил телефон. Экран, упавший на одеяло, всё ещё светился, отбрасывая синеватый отблеск на его дрожащие руки. Он смотрел на эти руки, на свои собственные, обычные, немощные руки, и понимал, что что-то сломалось не снаружи, а внутри. Мир не изменился. Изменилось его место в нём. Его слова, вырвавшиеся вчера в панике и растерянности, были подхвачены, отшлифованы, встроены в чужую повестку и теперь возвращались к нему в виде неоспоримого пророчества.

Он больше не был клоуном с ночного ток-шоу.

Он стал знаком. Символом. Точкой, в которой сходились нити страха и ожидания тысяч людей.

И это осознание было страшнее любого кошмара из прошлого. Оно означало, что свободы у него не стало. Её заменили на миссию.

ЯЗЫК НОВОЙ ПРАВДЫ». НЕ ПРОПОВЕДЬ, А ИНСТРУКЦИЯ

Серая стена была не фоном – она была приговором.

Он вошёл и застыл у порога, не от нерешительности – от диссонанса. Тело, привыкшее к клетке, не понимало этой пустоты. Стул стоял строго в центре, без стола, без барьера – позиция для чистого воздействия. Камера на штативе смотрела на него чуть снизу, объектив – чёрный, не отражающий, как глаз мёртвой рыбы. Рядом – телефон на мини-штативе, дублирующий запись. Даже удлинитель у стены был аккуратно свёрнут в бухту, будто и провода здесь подчинялись дисциплине.

Марков сделал шаг, и его ноги отозвались странной ватностью. Он ускорился, пытаясь скрыть неуверенность, но движение вышло роботизированным, как у манекена на испытаниях. Колени слегка подрагивали. Он сжал челюсти до хруста, чувствуя, как напрягаются жевательные мышцы. Ладони были влажными – он вытёр их о брюки, оставив на ткани два тёмных полукруга.

– Садись, – голос Глеба прозвучал слева, вне кадра, тихо и ровно, как голос оператора в стерильной операционной.

Марков видел только край его кроссовка и короткую тень, скользнувшую по полу. Глеб не присутствовал – он наблюдал. Марков опустился на стул осторожно, проверяя его устойчивость весом. Спина не касалась спинки – старая привычка держать осанку, когда расслабляться нельзя. Руки он положил на колени, но тут же убрал: дрожь в пальцах стала слишком заметной. Он сплел пальцы в замок, спрятал большие пальцы внутрь, чтобы скрыть непроизвольные подёргивания.

– Смотри в объектив, – сказал Глеб, не меняя тона. – Не на себя. Не на монитор. Прямо в стекло. Как будто там сидит один человек. Самый важный.

Марков поднял взгляд. Объектив не давал отражения – только чёрную пустоту, поглощающую свет. Это раздражало сильнее, чем ожидалось. Он привык видеть хоть какую-то обратную связь – в глазах сокамерников, в потускневшем зеркале умывальника, в луже на асфальте. Здесь его просто фиксировали, как образец.

Глеб приблизился, но остался за границей кадра. Марков почувствовал это по изменению давления в воздухе, по почти неслышному шороху ткани.

– Никаких «извините» и «может быть», – прошептал Глеб. – Ты не просишь. Ты сообщаешь. Медленно. Чётко. Как на зоне объясняют новичку, где можно стоять, а где – нет.

Марков сглотнул. Горло было сухим, как после долгого молчания в карцере. Он вдохнул, и воздух застрял где-то в верхней части груди, не опускаясь. Пришлось сделать короткий, сдавленный кашель в кулак. Дрожь в руках усилилась. Он сжал пальцы сильнее, до боли.

– Ещё раз, – голос Глеба стал ещё тише, почти сливаясь с шипением кондиционера. – Дыши глубже. Паузы – не заполняй. Тишина – часть текста.

Красная точка на камере зажглась. Марков заметил её боковым зрением, и внутри всё сжалось, как перед выходом на прогулку, когда за тобой наблюдают через перископ. Он молчал несколько секунд. Не для драматизма. Мозг просто завис, выбирая, из какого отсека памяти доставать слова, которые теперь должны были звучать как откровение.

Где-то за стеной, на другом устройстве, шёл прямой эфир. Марков не видел чата, но знал, что он есть, и от этого ладони снова покрылись влажной плёнкой. Он представил тысячи глаз, прилипших к экранам, ждущих не истины, а алгоритма. Команды.

– Начинай, – скомандовал Глеб.

Марков уставился в чёрный зрачок объектива и почувствовал, как зрачки сузились, хотя свет оставался неизменным. Первая фраза вышла тихо, почти шёпотом, будто он боялся, что громкий голос разобьёт хрупкую конструкцию, которую им предстояло построить.

– Я не святой.

Он услышал свой голос в мониторе обратной связи, стоящем сбоку, – плоский, лишённый тембра, как голос из динамика в автозаке. Первый импульс – смягчить, добавить «ну, вы понимаете», «просто». Он подавил его, как подавлял рвотный рефлекс от тюремной баланды.

– Я не святой, – повторил он медленнее, потому что первая попытка прозвучала скомкано. – И не герой.

Пауза затянулась. Тишина в студии стала густой, осязаемой. В ней отчётливо слышалось его собственное дыхание – неровное, сдавленное. Он заставил себя дышать тише, глубже. Глеб молчал, но его молчание было активным, давящим.

– Я – свидетель, – сказал Марков, и слово «свидетель» вышло с лёгким хрипом. – Свидетель того, что старые правила больше не работают.

«Старые правила» – фраза застряла в горле колючим комом. Он вспомнил, как на зоне «правила» были не словами, а сломанными рёбрами и взглядами, от которых кровь стыла в жилах. Здесь правила были другими, но ощущение ломки, слома было тем же. Он сглотнул, и кадык дёрнулся вверх-вниз. Камера, конечно, поймала это. Он возненавидел её в этот момент.

– Я не пришёл, чтобы вы молились, – сказал он и тут же почувствовал, что фраза уводит в ненужную сторону. Остановился. Пауза. – Я не говорю о Боге. Не говорю о спасении.

За кадром Глеб тихо щёлкнул языком – не упрёк, а сигнал: «Держи линию. Не сворачивай».

– Это не наказание, – продолжил Марков, набирая чуть больше твёрдости. – Не за то, что вы плохие. Не за то, что вы хорошие. Не за то, что смеётесь или молчите.

Внутри поднялась знакомая волна страха – не животного, а социального: страх сказать лишнее, сорваться, снова стать клоуном. Он удержался, вцепившись в стул пальцами.

– Это – физика, – произнёс он и сделал короткую, выверенную паузу, позволяя слову осесть в эфире. – Как закон тяготения.

Он заметил, что сказал «физика» спокойно, почти отстранённо. Удобное слово. Не требует доказательств. Не вызывает споров. Звучит как нечто данное, неоспоримое, как температура или давление.

– Вы же не молитесь на закон тяготения, – продолжил он, и голос приобрёл лёгкую, почти механическую монотонность. – Вы учитесь не падать.

Он почти физически ощутил, как эта фраза уже разлетается на цитаты, на заголовки, на обрезки для тиктоков. От этого по спине пробежал холодок. По позвоночнику медленно скатилась капля пота. Пальцы снова задрожали. Он сильнее вдавил их друг в друга, до побеления костяшек.

– Я говорю про то, как не сломать шею, – сказал он, и в конце голос снова сорвался в хрипоту. Он прокашлялся, стараясь, чтобы это звучало как смысловая пауза, а не как слабость.

Глеб шагнул ближе, его тень легла на пол рядом со стулом.

– Теперь правила, – прошептал он, едва шевеля губами.

Марков кивнул почти незаметно и тут же пожалел: любой лишний жест в кадре выдавал нервы.

– Первое правило, – сказал он, и голос стал твёрже, без эмоций, как голос диктора, объявляющего инструкцию по безопасности. – Если твоё отражение предупредило тебя – не игнорируй.

Он произнёс это без мистического придыхания, без пафоса, как констатацию факта. И именно поэтому фраза прозвучала жёстче, чем если бы он кричал.

– Не делайте вид, что ничего не было, – продолжил он, и на секунду в голосе прорвалось что-то зоновское, грубое, из другого мира. – Вы так привыкли: «пронесёт», «само рассосётся». Не рассосётся.

Он остановился, почувствовав, что приблизился к опасной грани – грани угрозы. Угроза здесь была непродуктивна. Она пугала, но не привязывала. Он выровнял тон, вернув ему нейтральность.

– Это не голоса в голове, – сказал он снова, чётко, по плану. – Это данные.