Отражения

– Сбой? – Илья приподнял одну бровь. Его лицо выражало вежливый, деловой интерес. – Конкретнее? В чём проявлялся?

Слова застряли в горле комом. Сергей попытался их сформулировать, подобрать правильные, нейтральные термины. «Задержка отражения в интерфейсе локального лифта». Звучало как бред сумасшедшего. Фразы рассыпались, не желая выстраиваться в связную, логичную цепочку.

– Забей. Ерунда.

Это была ошибка. Илья оживился. Его полуулыбка стала чуть шире, чуть острее. В глазах вспыхнул холодный, хищный интерес.

– Это симптом. Либо ты не договариваешь, либо сам не понимаешь, что видел. И то, и другое… знаешь, в нашем деле очень интересно.

Сергей посмотрел на него прямо. Оценивающие. Взгляд инженера, рассматривающего сломавшуюся деталь и прикидывающего, можно ли её починить, или проще списать.

– Хочешь тест? – вдруг предложил Илья, отпивая глоток какао. Его губы остались влажными, блестящими. – Честный. Без эмоций. Чистая проверка.

– Какой ещё тест?

– A/B, – ответил Илья, как будто это было само собой разумеющимся. – Классический сплит-тест. Ты – субъект. Зеркало – объект. Я – независимый наблюдатель. Фиксируем результат: либо аномалия воспроизводится, либо это индивидуальный глюк восприятия. Всё прозрачно. Данные, факты.

Он говорил спокойно, деловито, как будто обсуждал план проверки квартального отчёта. Никакой злобы. Никакого участия. Чистая, стерильная процедура.

Не от страха перед зеркалом. От унизительного, леденящего осознания: его сейчас будут тестировать. Как устройство. Как софт с подозрением на баг. Его личный кошмар, его стыд, его невозможная тайна станет кейсом, примером для разбора, возможной ошибкой системы, о которой будут говорить на планерках.

– Есть, – Илья кивнул в сторону дальнего конца зала, где начинался коридор с переговорками. – В третьей. Стеклянная стена. Все знают, что оно зеркальное, просто не афишируют. Дизайн такой.

Путь до переговорки №3 занял вечность. Илья шёл рядом, не торопясь, попивая своё какао. Звук его шагов был отчётливым, ровным, как тиканье метронома.

В переговорке было пусто и тихо. Большой овальный стол, чёрные кожаные кресса, огромный экран на стене, выключенный. И – та самая стена. От пола до потолка. Тонированное стекло, с лёгким зелёным оттенком. Днём оно было почти прозрачным, но сейчас, при искусственном свете, превращалось в идеальное, глубокое зеркало. В нём отражалась вся комната, их с Ильей фигуры, белые огни панелей на потолке, уходящие в бесконечность.

Сергей вошёл первым. Воздух здесь был холоднее, пахло озоном от электроники и чистящим средством с лимонной отдушкой. Он остановился в метре от стеклянной стены. Его отражение остановилось вместе с ним. Чёткое. Ясное. Он увидел своё лицо – осунувшееся за эти несколько часов, с синевой под глазами, с застывшим, напряжённым выражением вокруг рта. Дыхание его участилось само по себе, не резко, а нарастающе, как будто он поднимался по крутой, бесконечной лестнице. В ушах зазвенел тонкий, высокий звук.

– Давай, – произнёс Илья. Он не стал вставать напротив. Он отошёл в сторону, к стене, заняв позицию наблюдателя. – Ты смотришь прямо. Я вижу и тебя, и отражение.

Сергей заставил себя поднять глаза и встретиться взглядом со своим двойником в стекле. Тот смотрел на него с тем же уставшим безразличием. Он поднял правую руку, медленно, будто поднимал гирю. Ладонь, пальцы. В зеркале рука поднялась одновременно. Без задержки. Без малейшего намёка на разрыв. Он опустил руку. Отражение опустило свою.

– Ну? – спросил Илья. Его голос был ровным, лишённым интонации.

– Сейчас… сейчас ничего, – проговорил Сергей. – Утром было. В лифте.

– Утром, – повторил Илья, и в его голосе прозвучала лёгкая, снисходительная усмешка. – Утром у всех глючит. Невыспавшийся мозг, кофе натощак, кортизол зашкаливает. Утром не считается.

Он оттолкнулся от стены и подошёл ближе, встал так, чтобы его плечо почти касалось плеча Сергея. Такая же близость, как в лифте.

– Медленно. Осознанно.

Сергей, стиснув зубы, снова поднял руку. Он поднимал её целую вечность. В зеркале его рука поднималась синхронно, как привязанная на невидимую нить. Он опустил. Зеркало опустило.

– Видишь? – Илья выдохнул, и в этом выдохе было разочарование, смешанное с удовлетворением. – Норма. Абсолютная норма.

Он сделал паузу, давая словам осесть, потом наклонился ещё ближе, и его шёпот стал едва слышным, но от этого только более чётким, как лезвие.

– Значит, глюк. Либо стрессовая реакция. Либо ты сам себе что-то внушил, накрутил, и твой мозг теперь выдаёт фантомные сигналы. Самый безобидный вариант.

Потом жар сменился ледяным холодом. Тупая, бессильная, ядовитая. Но язык прилип к нёбу. Слова были где-то там, далеко, за толстым стеклянным барьером.

– Если это глюк, – продолжил Илья, отступая на шаг, его голос снова стал обычным, офисным, – то тебе, друг, крупно повезло. Глюк лечится. Таблетками, отдыхом, беседой со специалистом. А если нет… – он не договорил, лишь многозначительно поднял брови. – Ну, ты сам понимаешь. Нестабильное оборудование выводят из эксплуатации. Ненадёжных сотрудников – из процессов.

Он повернулся и пошёл к выходу. На пороге обернулся.

– И да, на планёрке будь собраннее. Не горбись. Смотри в глаза. Особенно когда дело касается людей, которые работают с цифрами. Цифры, они ведь не врут. В отличие от нервов.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Сергей остался один в комнате, напротив огромного, безразличного зеркала. Он смотрел на своё отражение. Оно было спокойным. Чистым. Совершенно нормальным. Даже слишком нормальным. В его глазах не было и намёка на тот ужас, который всего час назад скручивал его в лифте в тугой узел. Он всматривался, вглядывался в мельчайшие детали, пытаясь найти хоть что-то – малейшую заминку, сбой, намёк. Он почти желал этого. Чтобы подтвердить свою правоту. Чтобы доказать самому себе, что он не сошёл с ума.

Но ничего не было. Только идеальная синхронность. Только его собственное, предательское отражение, которое вело себя безупречно.

На планёрку в переговорке №3 он пришёл одним из последних. Взглядом быстро оценил обстановку. Стол, люди, кресла. И та самая зеркальная стена. Он выбрал место не за столом, а сбоку, у стены с экраном для презентаций. Его тело приняло решение само, молниеносно, как рефлекс. Он отодвинул стул, сел, устроился.

Кто-то это заметил. Не Ильи. Кого-то другого. Взгляд задержался на секунду, потом исчез. В офисе допускаются странности. Но только те, что не мешают работе. И только до поры.

Когда совещание закончилось, и все разошлись, Сергей вернулся к своему столу. Он включил экран, открыл файл с квартальными показателями. Цифры стояли ровными колонками. Формулы в ячейках были корректными, ссылки не битыми. Графики отображались чётко. Мир вёл себя предсказуемо, логично, корректно. Он щёлкнул по ячейке, ввёл новое число. Система мгновенно пересчитала все зависимые значения. Всё работало.

Не мысль, а твёрдый, неоспоримый факт, вросший в плоть: если сбой нельзя воспроизвести, значит, его не существует для системы. А если его не существует для системы, он становится твоей личной проблемой. Твоей тихой паникой. Твоим частным адом, в который никто не поверит.

И в корпоративной вселенной, где ценятся только воспроизводимые результаты и управляемые риски, это была не трагедия. Это была итоговая проверка на профпригодность. И он только что её провалил. Молча. Без единого слова.

ВЕЧЕР. ПЕРВЫЙ ПРОТОКОЛ САМОЗАЩИТЫ

Квартира впустила Катю не тишиной, а её остатками. Воздух стоял неподвижный, выдохнутый, будто его никто не тревожил целый день. Не тихота уюта или покоя – а звенящая пустота, в которой каждый звук становился событием. Где-то за стеной мерно гудел холодильник, вбирая в себя влажность. В трубах стояка с подавленным стоном прошла вода. На кухне остывающий электрочайник щёлкнул, как костяшка сомкнутых пальцев. Она закрыла дверь. Только тогда сбросила куртку. Рюкзак не упал на пол, а встал у стены, как солдат, выровнянный по шву обоев. Он не был сумкой. Он был частью алгоритма, который только предстояло запустить.

В прихожей висело зеркало. Старое, с потускневшей амальгамой, в узкой деревянной раме, потертой до гладкости в тех местах, где к ней прикасались тысячи раз. Катя остановилась в метре от него. Не из страха. Из тактики. Оптимальная дистанция для наблюдения. Она смотрела не на целое – на фрагменты. Не на лицо, а на линию плеча, на изгиб локтя, на складку рукава свитера. Её дыхание было ровным, но неглубоким, диафрагма работала экономно, как у того, кто экономит кислород перед погружением. Не паника. Мобилизация.

Она подняла руку. Прямо, без колебаний. В зеркале рука поднялась следом. Совпадение было абсолютным, геометрически безупречным. Катя не расслабилась. Наоборот, мышцы спины напряглись чуть сильнее. Она опустила руку, взгляд перешёл на телефон в её другой руке. 18:42. Цифры горели зелёным. Время было не просто данностью. Оно было переменной в уравнении, координатой на оси. Его нужно было зафиксировать. Как всё остальное.

Она прошла в комнату. Щелчок выключателя – зажглась люстра, холодный белый свет залил пространство. Ещё один щелчок – настольная лампа бросила конус жёлтого света на стол. Тени стали чёткими, предсказуемыми. Их нельзя было доверять. Чем меньше неопределённости – тем лучше. На столе лежали три устройства, выстроенные в линию: её ноутбук, старый планшет отца с потёртыми углами и потускневшим экраном, и её смартфон. Она смотрела на них не как на вещи, а как на датчики. Разные сенсоры. Независимые источники данных.

– Пап. Её голос не повысился, не стал громче. Он просто заполнил тишину, как заполняют ячейку в таблице. Из кухни сначала не было ответа. Потом – звук шагов. Не торопливых, не тяжёлых. Медленных, размеренных, с одинаковым промежутком между ударами подошв о паркет. Отец всегда ходил так, будто отмерял пространство. Он появился в дверях. Домашние треники, но спина – прямая, плечи развёрнуты. Лицо не выражало ничего, кроме готовности получить информацию.

– Что случилось? Катя не ответила. Она медленно повернулась к зеркалу, но смотрела не прямо в него. Она смотрела на своё отражение, пойманное в чёрном, безжизненном экране ноутбука. И подняла руку. На этот раз задержка была. Короткая. Чёткая. Как тик высокоточного метронома, отстающий ровно на один удар. Катя не вскрикнула. Не отпрянула. Её веки лишь чуть дрогнули. Она зафиксировала факт. Данные получены.

– Подойди. Но не к зеркалу. Встань сбоку. Здесь. Отец подошёл без лишних слов. Занял указанную позицию. Его глаза были прикованы не к стеклу, а к ней, к её профилю, к мышцам лица.

– Что ты видишь? – спросила Катя, не отводя взгляда от зеркала в экране. – Тебя. Поднимаешь правую руку. – А в зеркале? Он перевёл взгляд. Катя следила не за зеркалом – за его лицом. За едва уловимым изменением: зрачки сузились, словно настраивая резкость. Мышцы вокруг глаз напряглись на долю секунды. Это не была эмоция. Это была фокусировка. Переключение в режим наблюдения.

– Есть задержка, – произнёс он. Голос был ровным, без вопросительной интонации. Констатация, как в рапорте. Катя кивнула, коротко, раз. Её пальцы уже летали по экрану телефона, открывая приложение камеры.

– Первый шаг, – проговорила она вслух, чётко артикулируя, будто вела протокол. – Фиксация на три независимых носителя. Она взяла со стола маленький штатив, привинчивала к нему телефон. Движения быстрые, точные, без суеты. Щелчок – запись пошла. Красная точка замигала. Она перевела взгляд на планшет, запустила камеру. Потом на ноутбук, открыла программу для записи с веб-камеры. Три экрана ожили, три красных глаза уставились на неё и на зеркало. Она встала в строго определённую точку, где все три объектива захватывали и её, и её отражение. Подняла руку. Раз. Два. Три. Опустила. Задержка воспроизводилась. Стабильно. Одно и то же значение. Не плавающий артефакт, а константа. Не облегчение. Не радость. Удовлетворение от подтверждения гипотезы. Данные сошлись.

– Второй шаг, – объявила она, останавливая запись. – Резервное копирование в облачные хранилища. Пальцы затанцевали по тачпаду. Она открывала папки, проверяла файлы – не просматривая, только убеждаясь в их наличии и размере. Потом – три вкладки браузера. Три разных сервиса. Загрузка пошла почти мгновенно. В поле для имени файла её пальцы выбили: «2023-10-26_18-42-15_55.7610N_37.6174E.mp4».

– Координаты? – переспросил отец. В его голосе прозвучал не вопрос, а запрос на уточнение параметра. – Да, – ответила Катя, не отрываясь от экрана. – Географическая привязка. Это важно. Она открыла карту, взглядом сверила цифры. Центр. Нулевая точка. Или эпицентр. Пока неизвестно.

– Третий шаг. Отправка самому себе с временными метками. Она открыла почту. Два письма. Одно на основной ящик, второе – на запасной, который она создала когда-то для регистраций на сомнительных сайтах. В тему вписала одно слово: «ФИКСАЦИЯ». Прикрепила файлы. Отправила. Процесс занял меньше минуты.

Отец всё это время стоял неподвижно, наблюдая. Он не пытался остановить, не произносил успокаивающих банальностей. Его лицо было подобно лицу часового на посту – жёсткое, внимательное, лишённое бытовых эмоций. – Ты не плачешь, – заметил он наконец. Не упрёк. Констатация странного факта. Катя пожала одним плечом, едва заметно. – Потом. Если будет необходимость. Слёзы – не данные. Она снова повернулась к зеркалу. Настоящему, настенному. Отражение встретило её взгляд. И на секунду, как бы в подтверждение, снова отстало. Намеренно? Нет. Просто система дала повторный сбой.

– Поиск совпадений в открытых источниках. Она открыла браузер. В поисковую строку не полетели слова «помогите», «страшно», «что это». Туда полетели цифры. Координаты. Дата в формате ГГГГ-ММ-ДД. Время с точностью до секунды. Поиск выдал немного. Несколько ссылок на форумы для параноиков. Пару хостингов с видео. Она открыла первое, что попало. На экране – дрожащая камера в лифте. Женщина, лицо в панике. Она поднимает руку. В зеркале лифта её рука поднимается позже. На те же доли секунды. По спине Кати пробежали мурашки. Не от ужаса. От леденящего, чистого узнавания. От совпадения параметров. – Совпадения, – прошептала она, но в этом шёпоте был не вопрос, а начало вывода. Отец подошёл, посмотрел через её плечо. Его дыхание стало чуть слышнее. Целенаправленно. Или твоё местоположение. Катя не отвечала. Она скроллила страницу. – Значит, есть критерий, – продолжал он, и его слова падали, как капли холодной воды на раскалённый металл. – Подумай. Что ты делала в сети? Где светилась? Что могло привлечь… внимание? Эта фраза ударила не в истерику, а в логику. Сильнее, чем сам призрачный сбой в зеркале. Она была привычной. Из мира причин и следствий. Из мира, где за всё нужно платить, а за внимание – особенно. Страх не исчез. Он кристаллизовался. Приобрёл форму. Стал конкретным вопросом: Где я совершила ошибку? Где оставила цифровой след? – Все так говорят, – парировал отец. Он отошёл и сел на стул, сложив руки на коленях. Поза ожидания. Поза следователя. – А потом оказывается, что «ничего такого» хватает на досье. Катя снова посмотрела на видео. Потом на своё отражение в зеркале. Задержка была. Реальная. Измеримая. Она не отводила взгляд, пока глаза не начали слезиться от напряжения. – Если что-то случится… это будет не просто моё слово. Это будут данные. Файлы. Координаты. Временные метки. Отец кивнул, один раз, коротко. – Документы переживают свидетелей. Эмоции – нет. Катя выключила камеры. Красные огоньки погасли, оставив после себя лишь тёмные стеклянные глаза устройств. Комната вернулась к своему обычному состоянию. Но зеркало – нет. Оно так и осталось подозреваемым. Она подошла к нему вплотную, нарушив свою же дистанцию. Посмотрела прямо в глаза своему отражению. И медленно, намеренно, подняла руку. Отражение снова отстало. Она не отшатнулась. Она запомнила этот момент. Точный угол, выражение лиц, длину задержки. Страх, этот дикий, слепой зверь, был пойман, измерен, внесён в таблицу. Он не исчез. Он стал переменной в уравнении. Стал задачей. А на задачи всегда находится решение.

Часть 2. Сбой

Ночь опустилась не как перерыв, а как смена режима. Фон в браузере потемнел, но поток данных лишь набрал плотность, стал вязким и непрерывным, как густая смола. Видео возникали в лентах не хором, а с нарастающей частотой – сперва редкие, сырые, снятые на дрожащую фронталку, с прерывистым дыханием за кадром. Потом – чётче, стабильнее. Потом – с подписями, хэштегами, попытками анализа. Их выкладывали не для понимания. Их выкладывали, чтобы получить обратную связь от цифровой пустоты. Чтобы крикнуть в колодец и услышать эхо своих же страхов, упакованных в лайки и комменты.

Синий свет экрана выхватывал из темноты кухни лицо Сергея. Он сидел, не включая свет, – так не было риска встретить собственный взгляд в тёмном окне или в стеклянной дверце шкафа. Большой палец скользил по смартфону, движение было монотонным, усталым, как у конвейерного рабочего. Алгоритм давно понял его интерес и теперь кормил его одним и тем же, только в разных упаковках. Кадры лифтов, ванных, подъездов мерцали под пальцем. Иногда – тёмное окно, в котором ночь превращала стекло в чёрное зеркало. Везде один и тот же ритуал: движение, микро-пауза, отражение, догоняющее с опозданием. Никаких спецэффектов, если верить описаниям. Но комментарии под роликами были красноречивее любого монтажа. «Фейк. Он прокрутил комментарии до конца, хотя знал, что ничего не найдёт. Просто привык искать смысл даже в мусоре. Даже в шуточках и смайликах могла быть спрятана ниточка, потянув за которую, можно было понять… что? Люди начали систематизировать. Не по команде – просто так работали их мозги, измученные хаосом. Появились подборки: «ТОП-5 лагов за сегодня», «Жёсткий криппи-паста», «Не смотреть перед сном». Кто-то ставил таймкоды: «0:12 – видно, 0:31 – чисто». В ход пошли секундомеры, споры о длительности задержки, как будто это был не сбой реальности, а плохой пинг в онлайн-игре. Сергей поймал себя на том, что машинально отсчитывает про себя: раз-и, два-и… полсекунды. Нет, чуть меньше. Параллельно всплыли «объяснители». Они появлялись всегда, когда возникала массовая тревога, – люди с ровным голосом и дешёвым кольцевым светом, которые смотрели прямо в камеру и говорили: «Я раскусил эту схему». Они на скорую руку накладывали в редакторе задержку на видео и показывали: вот видите, это легко. Делали криво, но с апломбом. Им благодарили в комментариях. Не за правду – за кратковременное облегчение, за возможность выдохнуть и сказать: «А, ну это фейк тогда». Следом, как грибы после дождя, полезли те, кто продавал спасение. «Программа-антиотражение. Защитит ваши зеркала.»

«Зеркало – это дверь. Надо знать, как её закрыть.»

«Курс „Возвращение контроля“. Не от ужаса. От масштаба переработки. От того, как личный, физический ужас, который ещё утром скручивал его в лифте, к ночи превратился в контент, в товар, в повод для спора и заработка. Его страх обесценили, упаковали и выставили на витрину. Он открыл ноутбук. На большом экране всё выглядело чётче, безжалостнее. В браузере были открыты десяток вкладок. Он не искал «что это такое». Он искал закономерности. Координаты. Время суток. Люди в панике иногда выкладывали их, не понимая зачем, просто чтобы добавить «солидности». Сергей копировал, вставлял в таблицу Excel. Старая профессиональная привычка – любое явление можно разложить по столбцам и строкам. Если нельзя понять – можно хотя бы каталогизировать.

В это же время Катя сидела у себя в комнате. Не в темноте – при свете настольной лампы, ровном и достаточном. Она не листала ленты. Она методично открывала видео одно за другим, смотрела первые десять секунд, выписывала в блокнот: дата, приблизительное время, возможный район. Потом сохраняла ссылку. Её не интересовали комментарии и истерика. Её интересовала статистика. Она видела, как явление, которое она зафиксировала как уникальный инцидент, становится массовым. Как её личный архив превращается в крошечный фрагмент общей мозаики паники. Под одним из роликов она заметила ник. Потом он мелькнул под другим. Потом – в чате-болталке, где люди делились «похожими случаями». Ник был безликим, аватарка – стандартная серая иконка. Писал редко. Коротко. Без эмоций. Только уточнения: «Задержка на 0.4 сек, не на 0.5», «Не в тот район привязали, смотрите карту». Тем временем сеть рождала мемы. Это был неизбежный этап переваривания шока. Картинки с зеркалами, на которые наложили смешные подписи. Кадры из старых фильмов ужасов. Кто-то наложил эффект задержки на речь политика в прямом эфире. Кто-то – на диктора, читающего прогноз погоды. Люди смеялись. Смех был дешёвым анестетиком, доступным всем. В одном из стримов популярный блогер устроил «эксперимент»: сидел перед огромным зеркалом в студии и с преувеличенной серьезностью поднимал руки, наклонял голову. В чате неслись донаты и комментарии: «Давай, лови глюк!», «Фейк раскрой!». В какой-то момент задержка действительно проявилась – на долю секунды отражение замерло. Блогер замолчал. Чат взорвался иконками и криками. А через минуту стример махнул рукой, рассмеялся: «Лаги, ребят, интернет сегодня говно». И все тут же согласились. Так было спокойнее. Так можно было жить дальше.

На парковке у бизнес-центра, в тесной охранной будке, Василий сидел, откинувшись на скрипучем стуле. Перед ним – банк мониторов, дробящих мир на чёрно-белые квадраты. Он смотрел на них рассеянно, взглядом, выученным за годы смен. На одном из экранов, в тёмном стекле будки, мелькнуло его собственное отражение. Василий отвел глаза, постоял секунду, потом подошёл к своему шкафчику. Достал оттуда маленькую, потемневшую от времени металлическую иконку. Вернулся, прилепил её скотчем к краю центрального монитора. Не для показухи. Так, чтобы видеть краем глаза. Он не задавался вопросами, почему он это делает. Он просто знал: стало немного спокойнее. Пока не мешает работе – не проблема.

Ночь тянулась, бесконечная и однообразная, как автоскролл ленты. Сергей заметил, что уже не смотрит видео – только читает комментарии. Впитывал реакции. Кто-то отмахивался: «Ерунда, накрутили». Кто-то таинственно заявлял: «Я всегда знал, что мир – матрица». Кто-то требовал: «Надо запретить зеркала!» Кто-то шептал: «Это кара за грехи». Сергей пропускал такие. Его интересовали не интерпретации, а факты. Совпадения. В какой-то момент он открыл карту города и начал ставить метки. Их было пока немного, десяток-другой. Но они не рассыпались хаотично. Они выстраивались в робкий, едва уловимый узор. Не орнамент. Скорее – направление, луч, указывающий куда-то от центра. Но страха не было. Было другое – сосредоточенная, почти клиническая вовлечённость. Паника истощает, а вовлечённость затягивает. Телефон под рукой завибрировал, сообщая о новом посте в общем чате «Зеркала/Глюки/Что это». Кто-то скинул ещё одно видео. Сергей открыл. Опять лифт. Опять рука. Опять пауза. Под видео всего один комментарий, без лайков:

«Это уже не смешно». Ночь не дала ответов. Она лишь расчистила площадку и запустила конвейер. Она создала спрос. И рынок, чуткий к любому спросу, начал свою работу.

УТРО. ТЕХНИЧЕСКОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ КАК ПРИГОВОР

Утро началось с холодного пятна света в темноте – телевизор в кухне был включён на ночь и теперь молча светился, как аквариум с призрачной рыбой. Сергей заметил его не сразу. Он стоял у раковины, пил воду прямо из-под крана, и каждый глоток был ледяным ударом по пищеводу, ясным и отрезвляющим. Он не смотрел в стеклянную дверцу шкафа, где могло бы быть его отражение. Взгляд научился скользить мимо, автоматически, как палец, избегающий раскалённой поверхности. Телефон лежал экраном вниз. Он не прикасался к нему с вечера – не из принципа, а из смутного инстинкта, будто устройство теперь было проводником не только информации, но и той липкой, цифровой паники, что наполнила ночь. Когда он всё-таки перевернул его, от уведомлений рябило в глазах. Он не стал их открывать. Вместо этого нажал кнопку громкости на пульте от телевизора, чтобы заполнить тишину чужими, упорядоченными голосами.

В студии было слишком стерильно. Белый свет, белые стены, белый стол. Ведущий с лицом, отполированным до нейтрального дружелюбия. А рядом – эксперт. Мужчина лет пятидесяти, в идеально сидящем костюме, с аккуратной сединой у висков. Он сидел неподвижно, руки сложены перед собой на столе, как орудие.

– Давайте сразу без паники, – произнёс эксперт. Голос был ровным, убаюкивающе-профессиональным, как голос пилота в зоне турбулентности. – Мы не говорим ни о каком «конце света». Речь о вполне изученном феномене.

Сергей сел за стол, обхватив ладонями уже остывшую кружку. Пальцы не дрожали – и этот факт он отметил с горьким удовлетворением. Тело, наконец, подчинялось.

– Мы имеем дело с классической массовой психогенной реакцией, – продолжал эксперт, и каждое слово ложилось, как печать на документе. – На фоне хронической цифровой перегрузки. Наш мозг, адаптированный к потокам данных, начинает применять знакомые паттерны и к аналоговой реальности.