Отражения

00:00:05

Сергей замер. Он не крикнул – горло сжалось. Не было ни звука, ни вспышки. Таймер обнулился.

В зеркале пространство вокруг отражения курьера дрогнуло, будто кадр видео сжали в пиксельную точку. Отражение исчезло, оставив после себя чистый, незаполненный участок стекла.

В этот же миг в реальности курьер, уже ставивший сумку на лавку, просто перестал быть. Не падение, не вздох – пустота. Термосумка мягко опустилась на сиденье, как будто её отпустили.

Тишина растянулась на три секунды.

Потом женщина рядом ахнула – не крик, а выдох удивления. Кто-то шагнул вперёд, заглянул на место, где только что был человек. Ни крови, ни пепла – только пустота и тихий гул метро.

Сергей медленно поднял взгляд на стекло. В нём отражалось его собственное лицо – бледное, с расширенными зрачками. Его отражение моргнуло с лёгкой задержкой.

Он развернулся и пошёл к выходу, не бежал – шаги были чёткими, почти механическими. Страх теперь был не паникой, а холодным знанием.

ОСТАНОВКА

Вечерняя остановка, стеклянный павильон. В отражении у четырёх человек одновременно появились таймеры: 00:01:00, 00:00:45, 00:00:30, 00:00:15.

Тишина наступила не сразу. Сначала кто-то неуверенно тронул своё отражение пальцем. Потом женщина в красном пальто обернулась, ища глазами того, чьё отражение было отмечено. Она не кричала – она замерла.

Первый таймер обнулился.

Мужчина в серой куртке, стоявший у урны, перестал существовать. Не звука, не падения. Просто – его не стало. На асфальте осталась лежать его газета, поднятая лёгким ветерком.

Тогда началось движение. Не крики – шёпот. «Куда он делся?», «Что это?», «Снимай, снимай!». Телефоны поднялись, но руки дрожали.

Прибыла полиция – две машины, мигалки, но без сирен. Стражи порядка вышли, огляделись. Они не знали, куда смотреть. Один из них подошёл к месту, где исчез человек, потрогал воздух, затем посмотрел на толпу.

– Что здесь произошло? – спросил он у ближайшего свидетеля.

Тот молча показал на стекло павильона.

Второй таймер обнулился. Исчезла девушка в наушниках. На скамейке остался лежать её плеер, из которого тихо лилась музыка.

Полицейские переглянулись. Один что-то сказал в рацию, голос сбивчивый: «Здесь что-то… непонятное. Двое пропали. Нет, не убежали. Исчезли. Как сквозь землю».

Из ближайшего подъезда выбежали люди в зелёных жилетах – скорая. Они подошли, открыли сумки, но не нашли, кого спасать. Стояли на месте, озираясь.

Третий таймер. Пожилой мужчина с палкой растворился в воздухе. Его трость упала с глухим стуком.

Кто-то в толпе начал молиться. Кто-то плакал, но тихо, в ладонь. Большинство просто отступали, упираясь спинами в стены, не в силах отвести взгляд.

Когда исчез последний, на остановке остались только полиция, медики и несколько остолбеневших свидетелей. Никто не знал, что делать. Офицер что-то писал в блокноте, но рука дрожала. Один из врачей накрыл оставшиеся вещи – сумку, плеер, трость – плёнкой, как улики, но выглядело это как бессмысленный ритуал.

Подъехала чёрная машина без опознавательных знаков. Из неё вышли двое в гражданском, с планшетами. Они не спрашивали ни у кого разрешения, начали фотографировать место, стекло, лица. Их выражения были не понимающими, а собирающими. Как учёные, впервые столкнувшиеся с неизвестным видом насекомого.

– Всех свидетелей – зафиксировать, – сказал один из них, не глядя на полицейского. – Видео – собрать. Никаких заявлений пока не давать.

Их уверенность была ненастоящей. Это была не готовность системы, а её первые, хаотичные попытки схватить то, что ускользало от понимания. Они не знали, что делать – они знали только, что надо что-то делать, пока явление не стало слишком частым, чтобы его можно было игнорировать.

К утру город уже говорил об этом чужими, удобными словами – «паника», «монтаж», «несчастный случай».

А Сергей проснулся так, будто ночью ему показали не ужас, а новую настройку реальности – и теперь оставалось только проверить, работает ли она дальше.

Тьма за окном была не ночной, а предрассветной – густой, тяжёлой, словно пропитанной свинцовой пылью. Сергей открыл глаза не потому, что выспался, а потому что внутренний механизм, отточенный годами, беззвучно щёлкнул в глубине черепа. Он не видел циферблата, но знал: шесть сорок семь. Ровно. Тело отстучало эту минуту где-то в районе солнечного сплетения, короткой, знакомой судорогой. Взгляд упирался в потолок. Трещины в штукатурке за эти годы сложились в карту – неизвестной страны, маршрута без конечной точки. Он мог проследить каждую линию с закрытыми глазами: вот она делает изгиб над люстрой, вот раздваивается у края, вот тянется к углу, где уже три года обещают сделать косметический ремонт. Его горло сжалось – не от желания кашлять, а от спазма, который поднимался из самой грудины. Всё это было не будущим. Это было настоящим, уже влившимся в мышцы, в сухожилия, в ритм дыхания. Он сделал вдох, и воздух прошёл по горлу с лёгким скрипом, как по трубе, забитой песком.

Он поднялся. Движение было не резким, а методичным, как подъём груза лебёдкой. Сорок два. Возраст, когда тело уже не просит, а сообщает о своём состоянии отдельными, чёткими сигналами. Потом правое. Он поставил босые ступни на пол. Линолеум был холодным, но холод этот был не пронзительным, а вязким, липнущим к коже. Он знал каждую выпуклость, каждый стык плиток под ногами. Прошёл в ванную.

Воздух здесь был другим – влажным, спёртым, пахнущим сыростью старого камня и едкой, химической чистотой порошка «Лотос». Он покупал его годами, потому что он был дёшев и пах «чистотой». Этот запах въедался в стены, в полотенца, в кожу. Он щёлкнул выключателем. Яркий, безжалостный свет люминесцентной лампы ударил в глаза, заставив зрачки резко сжаться. Он зажмурился, на лице отразилась гримаса – не боли, а раздражения на вторжение. В зеркале его отражение сделало то же самое, в идеальной синхронности. Он потянулся к зубной щётке. Рука нашла её на полке без участия зрения. Пальцы сжали пластиковый корпус, привычный до мозолей. Другой рукой он взял тюбик пасты, надавил – ровно горошину, как учили в детстве, как показывали в рекламе. Начал чистить. Считал про себя, механически: двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять… Щетина щётки скребла по дёснам, по эмали, звук был приглушённым, будто доносился из-под воды. Наклонился к раковине, плеснул в лицо горсть воды. Жидкость была ледяной, из-под крана, который никогда не давал тёплую сразу. Струйки побежали по лицу, затекли за воротник хлопковой пижамы, поползли по позвоночнику тонкими, холодными дорожками. Мурашки побежали по спине. Он не вздрогнул. Его тело давно перестало посылать в мозг сигналы о дискомфорте как о чём-то, что требует немедленной реакции. Оно просто регистрировало факт: температура понижена. Идёт процесс. Он вытер лицо полотенцем – жёстким, выстиранным до состояния наждачной бумаги. Ткань оставила на коже лёгкое, горячее жжение.

На кухне было темно. Он щёлкнул выключателем, и свет заполнил маленькое, тесное пространство. Чайник стоял на своей привычной месте, рядом с мойкой. Он налил воды, поставил на конфорку. Шипение началось почти сразу – тихое, нарастающее, потом перешедшее в булькающий, агрессивный рёв. Струйка пара вырвалась из носика, запотела ближайший шкафчик. Сергей взял с полки банку с растворимым кофе. Крышка открылась с глухим хлопком. Он зачерпнул ложкой, стряхнул излишки о край банки, высыпал в белую, с надтреснутым краем кружку. Порошок пах не кофе, а чем-то обожжённым, химическим, с горькой сладковатой нотой ароматизатора. Он посмотрел на часы, встроенные в плиту. Зелёные цифры показывали 7:17. Его взгляд скользнул к смартфону, лежавшему рядом на столе. Разница в одну минуту. Маленькая, ничтожная. Но где-то глубоко в груди, под грудной костью, кольнуло. Острая, быстрая вспышка раздражения, почти ярости. Мир должен был совпадать. Точно. Без погрешностей. Погрешность была личным оскорблением, намёком на хаос, который он годами держал запертым в строгих рамках расписания.

Он открыл ноутбук, не садясь. Откинул крышку, нажал кнопку включения. Машина проснулась с тихим шелестом вентилятора. Экран загорелся, осветив его лицо мертвенно-синим светом, выбелив кожу, углубив тени под глазами. Он щёлкнул по иконке почтового клиента. Окно открылось, заполнившись списком непрочитанных сообщений. Десяток. Два десятка. Его глаза, не читая, не вникая, скользили по темам, выхватывая ключевые слова, как радар сканирует эфир: «СРОЧНО: согласование по проекту Альфа», «ВОПРОС по отчёту за апрель (требуются пояснения)», «НЕМЕДЛЕННО: ответ требуется до 10:00», «Перенос встречи: новые сроки», «Напоминание: корпоративный тренинг». Мозг работал автоматически, присваивая каждому письму код угрозы, цвет метки в воображаемой системе, примерное время на ответ. Это был его родной язык, его стихия. Угроза срыва сроков. Ответственность за ошибку (даже если её совершил не он). Бремя объяснений. Дедлайн, нависающий дамокловым мечом. Он закрыл ноутбук. Крышка легла на корпус с мягким щелчком, похоронив синее свечение. В комнате снова остался только свет кухонной лампы, жёлтый, плоский.

Он оделся. Джинсы, рубашка (белая, слегка потёртая на воротнике), тёмно-синий пиджак, поверх – пальто. Каждая вещь ложилась на тело с привычным, предсказуемым весом. Галстук он оставил на спинке стула – наденет позже, перед самым выходом из дома, это был отдельный ритуал.

На улице свет был странный – не серый, а какой-то выцветший, лишённый контраста, как плохая фотокопия. Небо висело низко, бело-молочное, без намёка на солнце. Воздух был холодным и влажным, пахнущим мокрым асфальтом и далёким, едким дымом. Сергей вышел из подъезда, и этот воздух впился в лицо тысячами невидимых игл. Он автоматически поднял воротник пальто. Пальцы левой руки полезли в правый карман. Нащупали ключи – холодные, острые, с царапинами и потёртостями от долгого ношения. Вынули, проверили наощупь каждый: от подъезда, от квартиры, маленький от почтового ящика. Положили обратно. Пальцы полезли в левый карман. Телефон. Гладкий, тёплый от тела, липкий от статического электричества. Кнопка на боковой грани – проверка. Экран вспыхнул, показав время и фон – стандартную картинку с горным озером. Потух. Положили обратно. Пальцы снова в правый карман, глубже. Пропуск. Гладкая пластиковая карточка в прозрачном держателе, уголок которой был слегка погнут, оттого что он однажды сел на неё. Он провёл всю эту процедуру ещё раз, не глядя, прощупывая предметы через ткань, сверяя их форму, температуру, местоположение. Первый круг проверки был для мышечной памяти, для конечностей. Второй – для сознания, для подтверждения. Третий – для той глухой, тревожной части самого себя, которая всегда, с детства, ждала подвоха, ожидала, что что-то обязательно пропадёт, сломается, подведёт в самый неподходящий момент.

Лифт в их подъезде был старой, капризной моделью. Он гудел за тяжёлой металлической дверью нехотя, с подвыванием подшипников, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом. Сергей нажал кнопку вызова. Где-то в глубине шахты, за бетонными стенами, дёрнулся трос, послышался скрежет, потом нарастающий гул приближающейся кабины. Двери разъехались не сразу – сначала была пауза, будто механизм раздумывал, стоит ли открываться, а потом они поехали в стороны с протяжным, усталым звуком, похожим на вздох.

Сложным, многослойным запахом, который нельзя было определить одним словом. Здесь были: сладковатые, дешёвые духи, въевшиеся в обивку; влажная шерсть (кто-то недавно вез собаку); пыль, поднятая с пола; озон – резкий, электрический запах работающих механизмов; и под всем этим – базовый, фундаментальный запах замкнутого пространства, годами перерабатывающего выдыхаемый воздух десятков людей, запах затхлости и медленного распада. Он вошёл. Кабина была узкой. Слева – панель управления с потёртыми, почти стёршимися цифрами на кнопках этажей. Справа, во всю высоту стены – зеркало. Длинное, узкое, в тонкой алюминиевой раме, потускневшей от времени. Зеркало как в примерочной магазина дешёвой одежды – оно не льстило, а скорее искажало, делая фигуру вытянутой, а лицо – плоским.

Он нажал кнопку с цифрой «1». Кнопка ушла внутрь с мягким щелчком, зажглась жёлтым светодиодом. И тут его рука, совершенно автоматически, без всякой команды от сознания, потянулась к шее. Пальцы нашли место, где должен был лежать узел галстука, и совершили короткое, отточенное движение – поправили несуществующую ткань, выровняли воображаемую линию. Это был жест-ритуал, жест-талисман, вшитый в мышечную память так глубоко, что выполнялся даже тогда, когда галстук висел на стуле в квартире. Это было не про внешний вид. Это было про контроль. Узел на месте – значит, и он на месте. Значит, мир пока не развалился.

На нём не было галстука. В зеркале отражался он сам, в пальто, с пустым воротником рубашки. Но пальцы в отражении… они закончили движение попозже. На полсекунды. Может, на меньше. Но позже.

Не ошибка зрения. Не игра света из-за старой лампы под потолком, которая светила не белым, а больным, желтоватым светом. Не мигание. Чистая, кристальная, неопровержимая задержка. Как будто сигнал шёл по проводу с плохим контактом. Как будто его отражение было не отражением, а трансляцией с небольшой буферизацией.

Воздух в лифте, и без того спёртый, застыл. Сергей перестал дышать. Он просто смотрел. Его мозг, отлаженный, высокоэффективный механизм по обработке нештатных ситуаций, по поиску и устранению сбоев, на секунду завис. Шестерёнки провернулись вхолостую, не зацепившись ни за один знакомый протокол. Сбой связи. Проверка оборудования. Перезагрузка системы. Он моргнул. Сознательно, резко, с усилием, будто хотел стереть картинку с роговицы, обновить изображение. В зеркале его веки сомкнулись. Чуть позже. С едва уловимым, но от этого ещё более явным, почти издевательским запозданием.

Горло перехватило. Ещё не страх. Сперва пришло другое – яростное, белое, слепое отрицание. Этого не может быть. Этого не существует. Это нарушение всех правил, всех законов, всей логики мира, который он выстроил вокруг себя. Он медленно, преодолевая внезапно возникшее сопротивление в собственных мышцах, повернул голову вправо. Шея скрипнула. В зеркале его голова начала поворачиваться следом, и довернула его движение уже тогда, когда он сам начал возвращать её обратно, в нейтральное положение.

Тогда он дёрнул воображаемый галстук. Резко, грубо, с силой, хотя на шее не было ничего, кроме кожи и воротника рубашки.

В зеркале его пальцы дёрнулись. Следом. И замерли, уже когда его собственная рука опустилась и бессильно повисла вдоль тела.

Тишину в кабине, нарушаемую только ровным гулом механизмов, разорвал новый звук. Громкий. Отчётливый. Ритмичный. Это стучало его сердце. Не бешено, не в панике, а с чудовищной, металлической чёткостью. Оно билось не быстро, а тяжело, методично, как молоток по наковальне, отлитой из его собственной грудной кости: раз. два. три. Каждый удар отдавался эхом в висках, в сведённых до хруста челюстях, в коренных зубах, которые он непроизвольно стиснул.

Он отступил на шаг назад. Пятка наткнулась на почти незаметный выступ пола. Он потерял равновесие на долю секунды, лопатки ударились о холодный, рифлёный металл задней стенки лифта. Удар был не сильным, но холод просочился сквозь ткань пальто и рубашки, пробежал по спине быстрой, электрической дрожью – от основания шеи до самого копчика. Он не сводил глаз с зеркала. Его отражение смотрело на него. Его собственное лицо. Но что-то в нём было… не так. Веки были чуть более тяжёлыми, расслабленными. И в этом микроскопическом, почти неуловимом различии была заключена непереносимая, унизительная чуждость. Это отражение было спокойнее его. Оно не дрожало. Не било в лихорадке сердца. Это спокойствие было страшнее любой гримасы ужаса. Оно обожгло его изнутри ледяным пламенем стыда и ярости.

Лифт между тем плавно, почти бесшумно спускался. Лёгкая вибрация пола отдавалась в подошвах ботинок. Сергей, не отрывая взгляда от зеркала, поднял руку. Медленно, как сквозь густой, вязкий сироп, преодолевая невидимое сопротивление. Он выпрямил ладонь, растопырил пальцы – жест проверки, жест присяги, жест немого вопроса. В зеркале его рука повторила траекторию. Идеально. Без искажений. Но снова – с тем же крошечным, невыносимым разрывом во времени. Он опустил руку. Его отражение послушно опустило свою.

Ладонь его правой руки, всё ещё прижатая к груди, к тому месту, где должен был быть галстук, стала влажной. Тёплая, липкая влага проступила сквозь поры кожи, впиталась в ткань рубашки, образовала под пальцами небольшое, но отчётливое пятно.

И тогда, сквозь гул в ушах и тяжесть в груди, прорвалась первая связная мысль. Не о зеркале. Не о страхе. Мысль была готовая, как стандартный шаблон из папки «Шаблоны_писем_Извинения». Чёткая, деловая, унизительно прагматичная: «Сроки. Квартальный отчёт. Я, кажется, опоздал со сдачей финальной версии. Надо немедленно написать письмо на все инстанции. Найти оправдание. Сослаться на сбой в корпоративной сети. Переложить часть вины на отдел IT. Предложить компенсирующие меры.» Абсурдность этой мысли, её полная неадекватность происходящему, на секунду оглушила его. А потом вакуум схлопнулся с тихим хлопком, и на его место хлынуло нечто другое. Чистое. Ледяное. Первобытное. Животный ужас, не имеющий слов, не упакованный в логические цепочки. Его тело знало больше. Его тело кричало беззвучным криком, требовало отпрянуть, выбежать, закричать на самом деле, разбить это чёртово стекло, уничтожить свидетельство собственного безумия.

Двери лифта, дойдя до первого этажа, разъехались. Не сразу. Сначала был глухой стук срабатывания механизма, потом они поехали в стороны с окончательным, неумолимым звуком.

В проёме, залитом жёлтым светом тусклой лампочки в коридоре, стояла фигура. Соседка, Татьяна Ивановна с пятого этажа. В одной руке – перевязанный бечёвкой полиэтиленовый пакет, от которого слабо пахло гниющими овощами. В другой – огромная связка ключей, болтающаяся на кольце. Её глаза, маленькие, проницательные, поросшие густой сеточкой морщин, сразу нашли его лицо в полумраке кабины. Зацепились. Впились.

– Ой, Сергей Владимирович, – её голос был хриплым, пропитанным годами курения и разговоров через закрытые двери. – Вы чего это тут… Стоите. Бледный какой. Прямо зелёный. Небось, давление скачет? С погодой нынче, сами знаете…

Он попытался сделать шаг вперёд. Его правая нога, от колена до ступни, вдруг стала чужой – ватной, непослушной, негнущейся. Она не подчинилась. Рука сама, без его ведома, протянулась вперёд, ухватилась за холодный, облезлый край двери. Пальцы впились в резиновый уплотнитель, побелели в суставах. Его тело, лишённое внутренней опоры, искало внешнюю. Его губы растянулись. Мышцы на щеках, на лбу попытались сформировать что-то, отдалённо напоминающее улыбку, знак «всё в порядке». Получилась жёсткая, неестественная гримаса, больше похожая на оскал.

– Кофе, – выдавил он. Слово вышло из горла сдавленным, сиплым, чужим, будто его говорил не он. – Не пошёл. С утра. Не пошёл.

Татьяна Ивановна прищурилась ещё сильнее. Её взгляд – быстрый, сканирующий, безжалостный в своей обывательской проницательности – скользнул по его лицу, задержался на мокром тёмном пятне, проступившем на светлой ткани рубашки в области груди, на белых, лишённых крови костяшках пальцев, вцепившихся в дверь так, будто от этого зависела его жизнь. Оценка была мгновенной, безошибочной, выверенной десятилетиями жизни в тесном коммунальном муравейнике: не пьян. Запаха нет. Но сбойный. Не в себе. Ненадёжный. Опасно иметь дело.

ДЕНЬ. ПРОВЕРКА НА ПРОФПРИГОДНОСТЬ

Воздух в офисе был не просто освещён – он был выжжен. Белые LED-панели на потолке лили ровный, безжалостный поток, стиравший тени, разглаживавший морщины на лицах, превращавший пространство open space в стерильный аквариум. Свет бил прямо в зрачки, не оставляя места для полутонов, для укрытий. Сергей прошёл к своему столу, и его тень, слабая и размытая, едва плелась за ним по линолеуму цвета слоновой кости.

Его рабочий островок. Стол, два монитора, клавиатура с потёртыми клавишами, мышь, коврик с логотипом компании, уже выцветшим от времени. Он сел. Стул мягко ахнул, приняв его вес. Пальцы сами потянулись к клавиатуре – поправили её, выровняли строго параллельно краю стола. Потом к мыши – поставили ровно по центру коврика. Потом к стопке бумаг, лежащей сбоку (отчёт по KPI за прошлый квартал, три распечатанных письма для подписи) – аккуратно постучали по ней, выравнивая в идеальный прямоугольник. Движения были медленными, почти ритуальными. Раньше он делал это на автомате, не задумываясь, – признак собранности. Сейчас каждое движение было осознанным, волевым актом. Попыткой зафиксировать хоть что-то в этом мире на месте. Пригвоздить.

Он включил мониторы. Они зажглись с тихим шипением. Рабочий стол, стандартная заставка – абстрактные синие волны на чёрном фоне. Он щёлкнул по иконке почты. Окно развернулось, заполнив экран списком входящих. В календаре на втором экране, в виджете, подсвеченная красным, висела запись: «Планёрка. 9:30. Переговорка №3». Всё было на своих местах. Всё совпадало. Всё работало. И от этого его тошнило.

Его взгляд упёрся не в строки писем, а в тёмную, зеркальную поверхность выключенного второго монитора. Там, в глубине чёрного стекла, жило его отражение. Расплывчатое, лишённое деталей, но его. Он видел овал лица, тёмные пятна глаз, силуэт плеч. Он медленно поднял руку, чтобы поправить несуществующий галстук (старая привычка), и отражение в мониторе подняло руку одновременно. Безупречно. Без той липкой, чудовищной задержки. Это не принесло облегчения. Это разозлило. Система – офис, свет, компьютер, его собственное отражение – демонстративно, с холодной вежливостью показывала ему: Всё в порядке. Ты в порядке. Ничего не произошло. И это была ложь. Самая страшная ложь – ложь, в которую все вокруг, включая стены и мебель, будто сговорились верить.

– Ты чего такой каменный? С места не сдвинешь.

Голос прозвучал слишком близко, с левой стороны, прямо у самого уха. Сергей дёрнулся всем телом – не просто вздрогнул, а коротко, судорожно рванулся вперёд, будто от удара током. Стул скрипнул. Сердце, только-только успокоившееся, грохнуло один раз, гулко, как будто пыталось выпрыгнуть через горло. Он обернулся.

Илья. Стоял, прислонившись к перегородке его кабинки. На лице – та полуулыбка, которая никогда не доходила до глаз. Он держал в руках кружку с корпоративным логотипом, от неё тянуло сладким, приторным запахом какао. Илья всегда знал, когда подойти. Он не просто работал здесь – он охотился на информацию, на настроения, на мелкие, незаметные другим сбои в человеческом механизме.

Слово выскочило автоматически, как отрыжка. Он услышал свой собственный голос – плоский, безжизненный, голос автоответчика. Так говорят, когда хотят, чтобы отстали.

Илья не отстал. Он сделал ленивый шаг вперёд, опёрся бедром о край стола Сергея, заняв пространство. Илья скрестил руки на груди, прикрывая кружку. Его глаза, светлые, почти бесцветные, медленно ползли по Сергею: лицо, плечи, руки, снова лицо.

– У тебя руки трясутся, – констатировал Илья. Не спрашивал. Просто сообщал факт, как о погоде. – Ты в курсе?

Сергей посмотрел вниз. Его руки лежали на клавиатуре. Кончики пальцев правой руки действительно мелко, часто подрагивали. Особенно большой палец – он дёргался сам по себе, как живое, отдельное существо. Сергей сжал руку в кулак. Ногти впились в ладонь, боль была острой, ясной. Он положил сжатый кулак на стол, поверх мыши.

– Прошло, – прошипел он. – Кофе лишний. Переборщил.

– Ага, – протянул Илья, и в его голосе зазвучала сладкая, ядовитая искренность. – Кофе. Конечно. Оно, бывает, бьёт по нервам.

Его взгляд скользнул на монитор Сергея, задержался на открытой почте, потом медленно, оценивающе вернулся к его лицу. Ему захотелось закрыть ладонью экран, вырвать вилку из розетки, спрятать свидетельство своей нормальной, рабочей жизни от этого изучающего взгляда.

– Слушай, – Илья наклонился чуть ближе, понизив голос до конфиденциального шёпота, которым в офисе обычно делятся сплетнями о начальстве. – Ты сейчас выглядишь так, будто тебе надо либо скорую вызывать, либо… – он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, – либо ты столкнулся с чем-то таким, о чём даже мысль выговорить страшно.

Сергей молчал. Мысли не складывались в предложения, они метались, как пойманные в стеклянную банку мухи: Сказать – станешь психом. Не сказать – станешь подозрительным. Молчание – подтверждение. Признание – приговор. Его профессиональный мозг, выдрессированный годами корпоративных игр, выдал на гора спасительный шаблон, третью опцию: Частичная правда. Контролируемая утечка.

– Сбой был, – выдавил он, заставляя губы двигаться. Голос звучал хрипло, неестественно. – Утром. С системой. Технический… глюк. Ничего серьёзного.