Отражения

Он говорил без эмоций, без образов. Чистая, сухая терминология. Интерфейсы. Обработка. Достраивание реальности.

Ведущий кивал, ритмично, в такт.

– То есть людям просто… кажется? – уточнил он, с лёгким, снисходительным смешком.

– Не «просто», – поправил эксперт, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая сталь. – Это не симуляция. Это реальный невроз. И, что принципиально важно, – обратим.

Не страх. Узнавание. Он видел этот механизм – он сам им пользовался, когда нужно было аккуратно закрыть неудачный проект, переведя разговор в плоскость «субъективных факторов» и «человеческого ресурса». Это была та же речь. Чистая, безопасная, убийственная в своей правильности.

– Рекомендации стандартны, – продолжал эксперт, перечисляя пункты, как будто зачитывая инструкцию к бытовому прибору. – Цифровой детокс. Жёсткое ограничение экранного времени. Временный отказ от социальных сетей, где эффект усиливается за счёт взаимной индукции. Сон, режим, физическая активность. В стойких случаях – помощь специалиста.

Сергей смотрел не на его лицо, а на его руки. Они лежали совершенно неподвижно, ладонь на ладони. Ни одного лишнего жеста. В них была убедительность машины, которая никогда не ошибается.

– И главное, – добавил эксперт, сделав микро-паузу для веса, – не фиксироваться на симптоме. Не искать подтверждений, не погружаться в тематические сообщества. Коллективное обсуждение лишь закрепляет патологическую нейронную связь.

Слово «симптом» прозвучало особенно громко, отчеканено.

Телефон Сергея в этот момент завибрировал на столе. Сообщение в рабочем чате: ссылка на этот же эфир и короткий комментарий: «Ну вот и разобрались. Детокс, ребята. Всем спокойной работы.»

Сергей выключил звук. На экране продолжали молча улыбаться ведущий и невозмутимо говорить эксперт. Внизу побежала строка: «СПЕЦИАЛИСТЫ УСПОКАИВАЮТ: ЯВЛЕНИЕ ИМЕЕТ ПСИХОЛОГИЧЕСКУЮ ПРИРОДУ. ВАЖНО СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ И РАЦИОНАЛЬНОСТЬ.»

В офисе этот эфир крутили на экране в зоне ресепшена. Не по приказу – просто кто-то включил, и никто не выключил. Люди шли мимо, краем глаза ловили знакомые слова. Кто-то усмехался. Кто-то кивал. Кто-то, проходя, бросал вполголоса коллеге: «Слышал? Цифровое похмелье. Ощутил странное, почти физическое ослабление хватки в плечах. Не потому что стало легче. Потому что появилась рамка. Диагноз. Чёткая, медицинская, авторитетная рамка, в которую можно было аккуратно уложить весь вчерашний ужас, как в картонную коробку, и заклеить скотчем с надписью «Психоэмоциональное истощение. На лечение».

Он открыл почту. Среди писем – рассылка от HR. Вежливая, заботливая. «Дорогие коллеги! В период высокой информационной нагрузки особенно важно заботиться о ментальном здоровье…» Ссылка на корпоративного психолога. Пункты о «симптомах цифровой усталости». Симптомах.

Катя смотрела тот же эфир на планшете. Она сидела за столом, спина прямая, в руке – ручка. Она не слушала, а протоколировала. В блокнот крупным, чётким почерком выписывала ключевые фразы: «психогенная реакция», «достраивание реальности», «цифровая интоксикация». Потом подчеркнула их дважды. Она посмотрела на своё отражение в зеркале на стене. Сегодня оно было абсолютно послушным.

В дверях, прислонившись к косяку, стоял отец. Он слушал, скрестив руки, лицо – каменная маска. – Удобно, – произнёс он на паузе между речами эксперта. Голос был плоским, как лезвие. – Теперь ты не свидетель аномалии. Ты – её носитель. Пациент.

Катя не ответила сразу. Она закрыла блокнот с лёгким щелчком. – С больной меньше спрашивают. Ей можно прописать таблетку и забыть.

Отец молча кивнул. И ярлык этот – ошейник.

В охранной будке Василий одним глазом смотрел на маленький переносной телевизор, другим – на мониторы с камерами. Когда эксперт начал говорить про «диджитал-детокс» и «осознанное потребление контента», Василий фыркнул, одной рукой выключил звук, другой поправил маленькую иконку, прилепленную к монитору. Она висела на месте. Он не стал её снимать. Объяснения экспертов были где-то там, в эфире. А здесь, в будке, между ним и тихим ужасом пустых камер, висел простой кусок металла. Это работало. Пока.

К полудню формулировки, как вирус, разошлись по всем чатам и соцсетям. «Психогенная реакция». «Перегрузка». «Цифровой детокс». Люди перестали спорить о том, что они видели. Они начали спорить о том, кто более «перегружен», чей «детокс» должен быть жёстче. Это было безопасно. Это было социально приемлемо. Это превращало метафизический ужас в соревнование по ЗОЖ.

Сергей, проходя мимо переговорки, на секунду задержался у стеклянной стены. Он посмотрел на своё отражение. Чистое, ясное, синхронное. Он поднял руку. Отражение подняло. Он опустил. Оно опустило. Он выдохнул. Но это не было выдохом облегчения. Это было выдохом капитуляции. Если выбирать между «необъяснимым кошмаром» и «личным психологическим симптомом» – система, удобная, понятная, с инструкцией по применению, всегда подскажет «правильный» ответ.

Он был тихим, культурным, не требующим ответов. Он снимал с реальности ответственность и возлагал её на человека. На его «усталые нейроны», на его «плохие привычки». И утро, ясное и холодное, надело на мир эту удобную, тесноватую маску нормальности. И под этой маской всё, что произошло, начало быстро и бесшумно превращаться в легенду. В анекдот. В случайный сбой личного восприятия, о котором скоро будет неловко вспоминать.

ВЕЧЕР. НОВЫЙ СОЦИАЛЬНЫЙ ЛАНДШАФТ

Вечерний воздух в переговорке был густым и спёртым, как воздух после долгого молчания. Он принёс не развязку, а новый порядок – тот, что возникает сам собой, когда люди перестают ждать указаний и начинают притираться друг к другу в новой реальности.

Сергей вошёл, и его плечи instantly отяжелели под взглядами. Бездумно, почти машинально, он взял свой стул. Холодный пластик ободка врезался в подушечки пальцев. Со скрипом, который разрезал тишину, он отодвинул его на полметра и развернул – спиной к чёрной зеркальной стене, которая теперь отражала только бледные пятна потолочных светильников. Не демонстрация. Просто тело само выбрало позицию, с которой не видно отражений.

– Так удобнее? – голос руководителя прозвучал ровно, без эмоций. Он не отрывал глаз от бумаг, лишь палец постукивал по столу: тук-тук-тук, ровный, как метроном. Мышцы Сергея на спине сжались в один тугой узел. – Да, – вырвалось у него коротко, с выдохом. Объяснять – значит впустить их в свою территорию, открыть дверь в собственную тревогу. Он эту дверь только что захлопнул спиной. Руководитель кивнул, снова погрузившись в цифры. Не как угрозу. Как аномалию. Странности в их мире терпели, пока они не нарушали ритма кликов мыши и шелеста бумаг. Через пару минут Михаил, коллега по проекту, с лёгким вздохом упёрся ладонью в сиденье своего кресла и провернул его. Не сильно. Всего на несколько сантиметров. Не из солидарности. Эксперимента ради. Мол, посмотрим, что будет. Новые нормы рождались не из приказов, а из этого тихого, почти незаметного повторения.

В школе пахло старым деревом парт и гуашью из открытой двери кабинета рисования. Катя шла по коридору, пальцы скользили по прохладному экрану телефона, когда её взгляд сам собой поднялся. У окна, ставшего тёмным зеркалом, отражавшим только свет люминесцентных ламп, стояли двое. Мальчик из параллели – он нервно покусывал ноготь на большом пальце. Девочка с аккуратно заплетёнными косичками – её пальцы белым хватом сжимали ремень рюкзака. Они не смотрели в стекло. Их взгляды встретились сквозь него – быстро, на долю секунды, и тут же разлетелись в стороны, как разряженные шары. Словно оба получили маленький электрический удар. Катя прошла мимо, не сбавив шага, но в груди у неё что-то ёкнуло – не страх, а мгновенное, безошибочное узнавание. Она поймала этот взгляд и расшифровала его без слов: Ты тоже это видела. Ты тоже знаешь. На уроке она бессознательно села на последнюю парту, подальше от окна, за которым уже плавали расплывчатые жёлтые огни фонарей. В последние дни и они, взрослые, научились делать вид, что не всё требует комментариев. А потом поймала ещё один взгляд – из третьего ряда. Короткий. Испытательный. И так же быстро погасший. Молчаливое братство не нуждалось в собраниях. Оно существовало в пространстве этих мимолётных, едва заметных сигналов.

Василий принёс в будку запах ноябрьского ветра и махорки. Его пальцы, грубые и потертые, нашли в кармане куртки иконку – маленькую, оловянную, холодную. Он не прятал её. Аккуратно развернул из мягкой салфетки и повесил на голую стенку напротив мониторов, так, чтобы лик не загораживал ни один из зелёных экранов. Просто. Как вешают календарь или расписание. Семён, коллега по смене, оторвался от бутерброда. Его жевательные движения замедлились. Он хмыкнул – коротко, носом, – и кивнул в сторону чайника. – Чай остывает. Начальник охраны, проходя мимо, замедлил шаг. Его взгляд задержался на иконке на секунду дольше обычного, скользнул по лицу Василия, но не встретился с ним. Потом он просто пошёл дальше, твёрдо ступая подбитыми ботинками. Суеверие стало допустимым элементом интерьера. Пока оно не мешало следить за экранами – оно было просто деталью, как часы на стене.

К ночи в сетях воцарилась не тишина, а иной гул. Не потому, что видео исчезли. Потому что панические вопросы «что это?» сменились приглушённым, деловым обменом: «ставь стол к стене», «закрой зеркало тканью на ночь», «не смотри в окна после заката». Практичные ритуалы вытесняли абстрактный ужас, давая иллюзию контроля. Сергей вернулся в свою тихую квартиру. Рука сама потянулась к ручке двери в ванную – прохладной, скользкой от конденсата. Щелчок замка прозвучал на удивление громко в тишине, отрезав комнату с зеркалом. Тело выполнило действие раньше, чем мозг успел его осмыслить. Он сел за кухонный стол, от которого пахло деревянной столешницей и вчерашним кофе. Открыл ноутбук. Теплота от его корпуса согрела ладони. На экране пульсировала карта, которую он вёл уже несколько дней. Точки складывались в причудливые узлы и линии. Он не задавался вопросом, зачем продолжает это делать. Остановиться было уже невозможно – это знание сидело где-то глубже мышления, в самих костях. В общем чате, где раньше пестрели шутки и мемы, теперь царили лаконичные фразы. Меньше смайлов. Больше фактов. Сергей положил пальцы на клавиши и напечатал сообщение, не давая себе передумать, не перечитывая. Слова шли не из головы, а из сжатой в кулак воли, из напряжения во всём теле. «Завтра в 14:30 на Садовой-Неглинной будет много таких же идиотов, как я. Приду. Чтобы понять, это мы сошли с ума, или мир.»

Палец завис над Enter. В ушах зазвенела тишина, прерываемая только мерным тиканьем настенных часов. Он нажал. Прошло несколько пульсирующих секунд. Потом пришёл ответ. Короткий. Без предисловий. Igor_M: «Правильный вопрос. Жду.»

Сергей резко захлопнул крышку ноутбука. Глубокий, полный вдох расправил его грудную клетку – он не осознавал, что всё это время дышал поверхностно. Страх не исчез. Он просто сместился, перестал быть паникой в центре сознания. Он стал фоном – постоянным, низкочастотным гулом, похожим на шум холодильника или отдалённый гул магистрали, который замечаешь, только когда он вдруг прекращается. Новый социальный ландшафт был запечатлён не на бумаге. Он был высечен в их позах, в их взглядах, в их новых, странных привычках. И в нём теперь было чёткое, неоспоримое место для тех, кто предпочитал сидеть спиной к зеркалу. Просто потому, что так спина не чешется от чужого взгляда из глубины стекла.

Глава 2. Источник

Часть 1: Выход на свободу

Дождь был мелкий, почти вежливый.

Никто не смотрел.

Не было камер. Не было журналистов. Не было родственников с пакетом в руках и неловкой, вымученной улыбкой. Даже охранник не вышел из будки – остался там, в сухом, под козырьком, и даже не кивнул на прощание. Мир не фиксировал этот момент. Он не был событием. Он был тихим, почти стыдливым переходом из одного состояния в другое.

Марков втянул голову в плечи, будто дождь был холоднее, чем казался. Куртка сидела плохо – выданная, чужая, с рукавами чуть длиннее, чем нужно. Он сунул руки в карманы и тут же вытащил правую: пальцы дрожали. Не сильно, но заметно, как будто внутри них бежал слабый ток. Он сжал их в кулак, потом разжал. Ничего не изменилось.

Он посмотрел вправо, влево. Дорога была пустой. Автобусная остановка – через сто метров, табличка с маршрутом висела криво, буквы стёрлись от времени и непогоды. До следующего рейса оставалось двадцать минут. Он сел на лавку, мокрую, не проверяя. Сел осторожно, как садятся люди, которые давно отвыкли выбирать, куда можно сесть, а куда – нет.

Время тянулось, будто его растягивали в резиновую ленту. Дождь стучал по капюшону, по асфальту, по железу ворот – монотонно, без ритма. Марков смотрел на свои ботинки. Они были новыми, но это не радовало. Новые вещи всегда требовали привыкания, а привыкать сейчас – значило подставляться. Он чувствовал, как тело напряжено, будто свобода – это не отсутствие решётки, а отсутствие инструкции. Инструкции, которая говорила бы, куда идти, что делать, как дышать.

Он достал телефон. Старый, кнопочный, с потёртым экраном. Подарок соцработника. Тот протянул его без улыбки, сказал: «Чтоб был на связи». Марков тогда кивнул, но внутри была пустота, как в брошенном цехе. Связь с чем – он не понимал.

Телефон был выключен. Он нажал кнопку, держал долго. Экран загорелся медленно, нехотя, как будто устройство тоже устало. Марков вздрогнул от вибрации – пришло сообщение.

Он прочитал не сразу. Сначала посмотрел на номер. Незнакомый. Потом на текст.

«Игорь, это Глеб из фонда „Вторая жизнь“. Встретим в 17:00 у „Макдональдса“ на Комсомольской. Поможем встать на ноги.»

Он перечитал. Потом ещё раз. Потом посмотрел вокруг, как будто кто-то мог наблюдать. Никого не было. Он усмехнулся – коротко, без звука, только уголки губ дёрнулись. Поможем. Это слово он слышал много раз. Обычно перед тем, как что-то отнять.

Он убрал телефон, но через секунду снова достал. В груди было неприятное сжатие, как перед обыском – знакомое, почти родное. Он не доверял. Не фондам, не людям, не словам. Но у него не было альтернативы. Это ощущалось физически: пустота в животе, слабость в коленях, лёгкий звон в ушах. Некуда идти – это не метафора. Это маршрут.

Автобус подошёл почти пустой. Марков зашёл, заплатил мелочью, сел у окна. Стекло было грязное, отражение расплывчатое, будто его размазали по поверхности. Это было даже хорошо. Он не хотел видеть себя чётко. Электричка ждала дальше, и он ехал, не глядя на станции. Город приближался не как дом, а как шум – густой, непрерывный, без начала и конца.

В вагоне пахло мокрой одеждой, железом и чужими жизнями. Люди сидели, уткнувшись в телефоны, в себя. Никто не смотрел на Маркова. Он был невидим. Это было знакомо. И от этого было чуть легче.

Он держал телефон в руке, не включая. Пальцы всё ещё дрожали. Он думал не о встрече, а о времени до неё. До пяти вечера нужно было дожить. Не сорваться. Не исчезнуть.

Когда электричка въехала в город, дождь стал сильнее, стучал по крыше, как дробь. Марков вышел, поднял воротник и пошёл туда, где шум был плотнее, гуще, почти осязаемым. Свобода ощущалась как отсрочка. Как пауза перед чем-то, что всё равно случится.

К пяти он был у «Макдональдса». Яркий свет, стекло, реклама, люди. Агрессивно-нормальный мир, который жил по своим законам, чужим и непонятным. Он стоял снаружи, под козырьком, не заходя. В животе крутило, как будто он проглотил что-то острое. Он смотрел на вход, как на проверку.

– Игорь? – голос был тихий, почти шёпот.

Марков обернулся. Мужчина лет тридцати пяти, в дешёвом пуховике без логотипов, с обычным лицом и быстрыми, скользящими глазами.

– Глеб, – сказал тот, не протягивая руку. – Пошли внутрь. Дождь.

Они сели за столик у стены. Глеб сразу встал и пошёл к кассе. Вернулся с подносом: чизбургер, кофе.

– Ешь, – сказал он. – Ты голодный.

Это не было заботой. Это был факт. Марков взял бургер, откусил. Руки дрожали меньше, когда он жевал.

– Сидел, – сказал Глеб, глядя не на него, а куда-то мимо, в пространство между столиками. – Понимаю. Мир снаружи – дерьмо. Тебя кинут. Как кидали.

Марков хмыкнул.

– Хочешь, чтобы не кинули? – продолжил Глеб. – Дай им то, чего они боятся.

Марков посмотрел на него. Внутри было пусто и глухо, как в заброшенном колодце. Он сказал, не подбирая слов, как говорил всегда, когда уставал фильтровать:

– Я нихера не боюсь. Я там всё видел. И ад, и срач. Только это не «там» было. Это – везде.

Он сказал и замолчал. В зале было шумно. Люди ели, смеялись, дети кричали. Глеб смотрел на него внимательно. В его глазах не было сочувствия. Был интерес. Холодный, точный, как скальпель.

– Вот, – сказал он тихо. – Это и есть.

Он не поправлял. Не смягчал. Он фиксировал.

– Будешь говорить как есть, – продолжил Глеб. – Про срач и ад. Не про Бога. Про правила выживания в лифте, который летит в шахту. За это – деньги. Крыша. Защита.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Согласен?

Марков доел бургер, вытер руки салфеткой. Он не чувствовал сделки. Он чувствовал, что у него забирают единственное, что у него есть, – его правду, его ярость, его тихий, никому не нужный бунт – и взамен дают возможность не исчезнуть.

– А если нет? – спросил он.

Глеб пожал плечами.

– Тогда ты просто выйдешь отсюда. И всё.

Марков кивнул. Это было честно.

– Ладно, – сказал он. – Говорить я умею. Глеб улыбнулся. Не широко. Делово. Сырьё было принято.

ПЕРВЫЙ КОНТАКТ. СДЕЛКА БЕЗ СЛОВ

Вечерний «Макдональдс» на Комсомольской был воплощённой нормой – яркой, шумной, бездумно живой. Люминесцентный свет лился сверху, выбеливая лица, стирая индивидуальность, превращая всех в статистов в чужом спектакле. Подносы гремели, фритюрница шипела, голоса сливались в единый густой гул. Мир жевал. Мир глотал. Мир двигался вперёд, не оглядываясь.

Игорь Марков стоял у входа, прижавшись плечом к холодному стеклу, и чувствовал себя незваным. Не из-за одежды – из-за состояния. Он был тишиной в этом грохоте. Паузой в бегущей строке. Люди входили и выходили с лёгкостью тех, кто знает, куда и зачем. Он же стоял, как столб, вкопанный в асфальт. Если его сейчас толкнут – он упадёт и, возможно, не встанет.

Глеб появился незаметно, как тень от внезапно проехавшей машины. Дешёвый пуховик, потёртые кроссовки, взгляд скользящий, не цепляющийся. Ничего лишнего. Ничего запоминающегося.

– Игорь? – голос был низким, почти шёпотом, но Марков услышал его сквозь шум.

Он кивнул, не протягивая руку. Прикосновения здесь были лишними. Здесь всё решалось на расстоянии.

– Зайдём, – сказал Глеб, уже поворачиваясь к двери. – Снаружи – сырость. Внутри – порядок.

Внутри пахло жареным жиром, сладким кетчупом и чужими телами. Марков машинально отыскал взглядом запасной выход – старая привычка, въевшаяся в подкорку. Потом – столик у стены, подальше от окон. Глеб выбрал тот же.

Он не спрашивал, голоден ли Марков. Он действовал, как алгоритм: встал, подошёл к кассе, сказал что-то короткое, вернулся с подносом. Чизбургер. Кофе. Всё.

– Ешь, – сказал Глеб, ставя еду между ними, как ритуальный предмет. – Потом – слова.

Марков взял бургер. Бумажная обёртка шуршала в дрожащих пальцах. Он откусил, и вкус был одновременно знакомым и чужим – как воспоминание из прошлой жизни. Кофе обжёг губы, и это хорошо – боль была ясной, реальной, не той смутной тяжести, что давила изнутри.

Глеб сидел напротив, не уставившись, но и не отводя взгляда. Он смотрел сквозь Маркова, будто видел не человека, а материал.

– Сидел, – произнёс он наконец, без вопросительной интонации. Констатация. Как диагноз.

Марков жевал, не отвечая.

– Снаружи – та же зона, – продолжил Глеб. – Только решёток не видно. Кидают иначе. Работой. Обещаниями. «Помощью». – Он сделал паузу. – Ты же знаешь.

Марков знал. Он проглотил комок пищи, почувствовав, как он тяжёлым узлом опускается в желудок.

– Хочешь, чтобы не кинули? – Глеб наклонился чуть вперёд, но не нарушая дистанции. – Дай им то, чего они боятся. Не оружие. Не угрозы. Правду. Ту, от которой у них сводит живот.

Марков фыркнул. Крошки упали на стол.

– У них животы крепкие, – пробормотал он. – А моя правда им не нужна.

Глеб не спорил. Он ждал, будто давая время словам осесть, как осадку в мутной воде.

Марков допил кофе до дна. Горечь разлилась по языку. И тогда он сказал – тихо, но чётко, как будто вытаскивал занозу:

– Я нихера не боюсь. Я там всё видел. И ад, и срач. Только это не «там» было. Это – везде. Здесь. Сейчас. В этом… – он махнул рукой вокруг, – в этом ярком дерьме.

Тишина после его слов была не абсолютной – вокруг всё так же гремело, кричало, смеялось. Но между ними возник вакуум. Глеб смотрел на него не как на человека – как на явление. В его глазах вспыхнул холодный, почти технический интерес.

– Вот, – сказал он наконец, и в голосе впервые прозвучало что-то, похожее на удовлетворение. – Так и есть. Так и говори.

– Чего? – переспросил Марков, хотя уже понимал.

– Как есть. Про срач. Про ад. Не про Бога, не про искупление, – Глеб усмехнулся одной стороной рта. – Про лифт, который падает, а кнопки не работают. Про то, как выжить, когда выжить нельзя.

Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

– За это будут платить. Крыша. Документы. Защита. Не из милости. Это работа.

Марков почувствовал, как сжимается внутри. Это не было сделкой. Это было поглощением.

– А если откажусь? – спросил он, уже зная ответ.

Глеб развёл ладонями.

– Тогда встаёшь и уходишь. Улица, ночь, утро. Я не угрожаю. Я сообщаю условия.

Марков посмотрел на свои руки. На пустой стакан. На отражение в стеклянной стене – бледное, размытое, почти не его. Он понял, что выбора нет. Не потому, что Глеб сильнее. Потому, что вне этой сделки – пустота. А пустота страшнее любой эксплуатации.

– Ладно, – сказал он, и голос звучал приглушённо, будто из-под земли. – Говорить я умею.

Глеб кивнул. Никакой улыбки. Никакого одобрения. Просто констатация:

– С сегодняшнего дня ты на работе, Игорь.

Он встал первым. Марков поднялся следом, ощущая странную лёгкость в ногах – не облегчение, а опустошение. Он только что продал не душу и не принципы. Он продал свой крах. И это было единственное, что у него оставалось в качестве валюты.

ПЕРВОЕ ИНТЕРВЬЮ. «ПРЯМАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ С ДНА»

Студия ночного шоу пряталась в глубине телецентра, в помещении, которое днём сдавали под съёмки дешёвой рекламы, а ночью превращалось в лабораторию по переработке человеческого опыта. Низкий потолок, чёрные звукопоглощающие стены, неоновые полосы по периметру – всё создавало ощущение камеры, аквариума без воды. Воздух был густым и сладковатым от машинного дыма, цеплялся за горло, оседал на одежде, въедался в волосы. Пол блестел, как лёд, но подошвы прилипали к нему с тихим, противным чмоканьем.

Игорь Марков стоял за кулисами и не знал, куда деть своё тело. Руки то сжимались в кулаки, то разжимались, то нервно теребили швы грубых джинсов. Ткань была жёсткой, почти наждачной – единственное, что напоминало о реальности. На нём был тёмный свитер без рисунка, тот самый, в котором он вышел утром. Никто не предложил ему переодеться. Вероятно, это тоже было частью образа – «настоящий», «непричёсанный», «с улицы».

Глеб стоял чуть в стороне, прислонившись к чёрной стене. Он не смотрел на Маркова – его внимание было приковано к планшету, где бежали две строки: чат зрителей и график онлайн-активности. Он не давал советов, не подбадривал. Лишь изредка поднимал глаза, будто проверял сохранность товара.

– Через минуту, – сказал ассистент, не глядя на Маркова. – Когда загорится красный – просто садитесь и говорите. Не торопитесь. Не умничайте.

Марков кивнул, хотя никто не ждал ответа. Внутри было пусто и шумно одновременно. Пусто – потому что все слова куда-то испарились. Шумно – потому что тело жило своей отдельной жизнью: сердце колотилось где-то в районе горла, дыхание сбивалось, в ушах стоял высокий, назойливый звон, как от включённого пустого эфира.

Из студии доносился голос ведущего – гладкий, насмешливый, отточенный годами эфиров. Он говорил быстро, с лёгкой иронией, будто боялся, что зрители уснут, если дать им паузу на полвдоха.

– …а сегодня у нас в гостях человек, который видел ад не в фильмах и не в книжках, – вещал он. – Тот самый, о котором обычно пишут в криминальной хронике. Тот, кто выжил там, где ломаются даже камеры.

Смех в зале был записанным, как консервы – одинаковым, безжизненным. Марков услышал его и почувствовал, как челюсти свело судорогой.

– Встречайте – Игорь Марков. Бывший заключённый. Человек со дна.

Красный индикатор вспыхнул. Ассистент толкнул его в спину, несильно, но достаточно, чтобы вытолкнуть в свет.