Отражения

Она опустила телефон. Экран снова зацепил палец трещиной, и эта маленькая боль вдруг показалась почти спасительной – реальной, понятной.

Алина снова посмотрела в зеркало. Отражение смотрело на неё так же. Молча. Будто ничего и не было.

Звенело в ушах. Сердце не замедлялось. Воздух в раздевалке стал густым, как в душном автобусе. Она вытерла ладони о спортивные штаны и поняла, что они мокрые.

– Это… – начала она и замолчала.

Слова не складывались. Не было языка для этого. Было только ощущение, что что-то произошло, и теперь оно никуда не денется, даже если зеркало молчит.

Она выключила свет у выхода, оставив раздевалку в полумраке, и вышла в коридор. Дверь за ней закрылась с обычным щелчком. Слишком обычным для того, что только что случилось.

СЕМЕЙНЫЙ СОВЕТ. ЭТАПЫ ПРИНЯТИЯ КАТАСТРОФЫ

Ночь на кухне наступала не сразу. Сначала в квартире просто гасли звуки: переставал гудеть лифт, реже хлопали двери в подъезде, затихал телевизор у соседей. Потом оставался только холодильник – он щёлкал и начинал гудеть, как живой. Свет на кухне был жёлтый, уставший, лампа под абажуром нагревала воздух и делала тени мягкими, но от этого не уютными, а вязкими.

Алина сидела за столом, сжав руки между коленями. Она не ела, не пила, просто сидела и ждала, пока родители перестанут ходить по квартире кругами. Отец пришёл поздно, усталый, с запахом улицы и машинного масла. Он снял куртку, помыл руки, сел, но сразу понял, что что-то не так. Мать ходила из угла в угол, делая вид, что убирает со стола, хотя там и так было чисто.

– Ну? – сказал отец. – Что случилось?

Слово повисло в воздухе. Алина почувствовала, как внутри снова поднимается холод, знакомый ещё с раздевалки. Она открыла рот, но сначала ничего не вышло. Язык был сухой, как после болезни.

– Я… – сказала она и остановилась. – Со мной сегодня… в школе.

Отец нахмурился сразу. Не от тревоги – от раздражения. День был длинный, силы кончились.

– Что в школе? – спросил он. – Контрольную завалила?

– Нет, – сказала Алина. – Не в этом.

Она подняла глаза и посмотрела прямо на него. Это было важно. Если смотреть в стол, он сразу решит, что это «подростковые сопли».

– Я была в раздевалке, – сказала она медленно, будто диктовала сама себе. – Я смотрела в зеркало. И… оно со мной говорило.

Тишина стала плотной. Мать остановилась у раковины, не выключив воду. Отец смотрел на Алину, не моргая.

– Что за бред? – сказал он наконец. Голос был резкий. – Ты чего несёшь?

– Я не брежу, – сказала Алина быстрее, чем хотела. – Оно… моё отражение. Оно назвало моё имя. И координаты. И время.

– Брось ерунду! – отец ударил ладонью по столу, не сильно, но достаточно, чтобы посуда звякнула. – Экзамены на носу, ты стрессуешь! Начиталась херни в интернете!

Слово «ерунда» было для него универсальным. Им можно было закрыть любую тему, которая не укладывалась в привычный порядок.

– Я знаю, как это звучит, – сказала Алина. – Но я не придумываю. Я пыталась снять на телефон.

Она достала телефон и положила его на стол. Экран был треснутый, в разводах от пальцев. Она включила видео. На экране была она сама, бледная, с расширенными глазами, и обычное зеркало за спиной.

– Вот, – сказала она. – Ничего нет. Потому что… потому что оно потом стало обычным.

Мать подошла ближе, наклонилась к экрану. Она смотрела долго, внимательно, как будто надеялась увидеть что-то между пикселями.

– Может… – начала она осторожно. – Может, это правда нервы. Ты сейчас много готовишься. Может, к врачу сходить? Неврологу?

Слово «врач» прозвучало не как помощь, а как риск. Отец сразу это понял.

– К какому врачу? – сказал он жёстко. – В бесплатную? Там сразу психиатра припишут. Учёт. Клеймо на всю жизнь.

Мать отвела взгляд. Она знала, что он прав. Хороший врач стоил денег, которых не было. Плохой врач стоил слишком дорого по-другому.

– Я не сумасшедшая, – сказала Алина тихо.

– Я не говорю, что ты сумасшедшая, – сказала мать, но слишком быстро. – Я просто…

– Просто ищешь, куда это спихнуть, – перебил отец. – Потому что проще сказать «врач», чем думать.

Он встал, прошёлся по кухне, снова сел. Было видно, как в нём борются две привычки: не паниковать и всё контролировать.

– Какие координаты? – спросил он вдруг. – Что ты сказала?

Алина назвала цифры. Она помнила их слишком хорошо. Они застряли в голове, как заноза.

Отец встал, подошёл к компьютеру, который стоял на маленьком столике у стены. Старый, шумный, он включался медленно, как будто не хотел участвовать в этом разговоре. Отец сел, начал печатать. Мать стояла за его спиной, сжимая край стола.

Они искали долго. Сначала – симптомы. Потом – видео. Потом – новости. Экран наполнялся чужими лицами, чужими историями. Слова «отражение», «предупреждение», «совпадение» мелькали в заголовках. Алина сидела и смотрела, как родители читают то, что она уже знала, но не хотела знать вместе с ними.

Появился ролик с тем самым мужчиной, которого утром показывали по телевизору. Он говорил спокойно, без истерики. Отец посмотрел на экран, потом на Алину.

– Он что-то про время говорил? – спросил он.

– Да, – сказала она. – Про завтра. Про тех, кто смеётся.

Отец открыл карту. Вбил координаты. Экран показал центр города. Площадь. Место, где они бывали пару раз на праздниках, когда ещё было не так тяжело.

Отец замер. Мать перестала дышать – это было видно по тому, как у неё застыло плечо.

– Это центр, – сказал отец тихо.

Никто не ответил. Слова стали лишними. Совпадение не приносило облегчения. Оно не подтверждало, что «всё понятно». Оно убивало последнюю надежду, что это просто ошибка, просто стресс.

В этот момент из коридора донёсся шорох. Дверь в детскую приоткрылась, и в проёме появился младший брат, сонный, в пижаме.

– А если это инопланетяне? – сказал он зевая. – В ТикТоке говорят, что…

– Иди спать! – рявкнул отец слишком резко.

Мальчик вздрогнул, глаза расширились. Мать тут же подошла, взяла его за плечи.

– Всё нормально, – сказала она быстро. – Просто взрослые разговаривают. Иди.

Она увела его обратно, закрыла дверь. Детский лепет растворился в тишине, оставив после себя странное ощущение абсурда. Как будто мир продолжал шутить, когда шутки уже закончились.

Отец вернулся к столу. Он сидел ровно, спина прямая, как будто снова был на службе.

– Слушаем сюда, – сказал он. – Никому ни слова. Ни в школе, ни подругам, ни в интернете. Молчок.

– Но… – начала мать.

– Молчок, – повторил он. – Сказали семьдесят два часа – значит, есть время. Я разберусь.

Он сказал это так, будто говорил «я починю кран» или «я поговорю с начальником». Как приказ самому себе.

Алина смотрела на него и чувствовала странную смесь: облегчение и пустоту. Решение было принято. Но это было решение не бороться, а закрыться.

Они сидели молча. Холод от пола поднимался выше. Холодильник щёлкнул и снова загудел. В окне отражалась кухня – обычная, жёлтая, тесная. И никто из них не знал, что именно они только что выбрали стратегию проигравших. Но другой у них не было.

Часть 2. Те, кто знает

Следующий день начался без Алины – и это отсутствие сначала выглядело так, будто она просто выпала из расписания, как строка, которую забыли заполнить. Урок шёл, окна были запотевшие от сырого тепла, в классе пахло мокрыми куртками и маркерами. Учительница говорила ровно, не поднимая голос, как всегда по утрам, когда ещё не накопилась усталость. Пустая парта в третьем ряду не бросалась в глаза: в школе пустоты встречаются постоянно, и к ним относятся так же, как к облупленной краске – замечают только тогда, когда нужно.

– Соколова отсутствует, – произнесла учительница, глянув в журнал. Это прозвучало без интонации, как отметка.

Алина в этот момент лежала дома и смотрела в стену. Телефон был выключен и лежал экраном вниз, будто она боялась не звонка, а самого света от экрана. Мать ходила по кухне тихо, так, словно в квартире появился кто-то лишний, и этот лишний – страх. Отец ушёл рано, не заглянув в комнату. Он оставил на столе записку: «Я позже». Записка была короткой и резкой, как команда, но на самом деле была попыткой не говорить лишнего.

В школе же отсутствие стало поводом только после того, как на перемене кто-то повернул голову.

– А Соколова где? – спросили лениво, не из беспокойства, а из того скучного любопытства, которым дети заполняют любые паузы.

– Не пришла, – ответили.

Слово повисло, и его тут же начали обрабатывать. Это было видно по тому, как несколько человек одновременно достали телефоны, как будто проверяли не сообщения, а реальность. В классе была девочка, которая всегда знала чуть больше других. Она не сказала «бедная». Она сказала то, что звучало безопаснее и интереснее.

– Она вчера странная была.

– В смысле странная?

– Ну… – девочка наклонилась ближе. – В раздевалке. Говорят, с зеркалом разговаривала.

Фраза прозвучала тихо, но вокруг неё сразу возник круг. Не сочувствующий – внимательный. «С зеркалом» было слишком точным, чтобы пройти мимо. Это было как кусок стекла – режет язык, но хочется покрутить.

Вика сидела у стены и делала вид, что листает ленту. Она чувствовала, как в животе появляется неприятная пустота, будто она пропустила приём пищи. Ночью Алина написала ей два сообщения – коротких, без нормальных слов, как люди пишут в панике: «Со мной что-то не так» и «Я боюсь». Вика тогда ответила «Ты где?» и ещё «Что случилось?», но ответа не получила. Она не выдержала тревоги и утром показала переписку своему парню. Это было не решение, а жест облегчения – снять с себя тяжесть, поделив её.

– Смотри, – сказала она, протягивая телефон. – Она мне ночью писала.

Парень пролистал сообщения, хмыкнул. На лице было не сочувствие, а интерес, как у человека, который наткнулся на странный ролик.

– Жесть, – сказал он. – Это типа… она реально поехала?

Он сделал скриншот автоматически, не спрашивая разрешения, как делают, когда хотят «просто сохранить». И отправил в общий чат класса. Без комментария. Сам факт скриншота уже был комментарием.

Чат ожил сразу. Сначала вопросами, короткими, без знаков препинания, чтобы выглядеть не вовлечённо: «Это чё», «Она серьёзно», «Кто знает». Потом пошли ответы в стиле «говорят», «слышал». Никто не писал «надо помочь». Все писали так, будто обсуждают чужую ошибку.

К середине дня в словах появилась уверенность. История перестала быть «может» и стала «точно». Кто-то добавил детали, которых не было: что она «орала», что «била зеркало», что «там видео есть». Детали не требовали доказательств, они просто делали историю ярче. Фамилия «Соколова» стала удобной этикеткой. Имя Алины исчезло, потому что имя делает человека живым, а живого обсуждать сложнее.

Пока в школе история уплотнялась, в доме Алины работал другой канал утечки – бытовой. Соседка снизу, пенсионерка, проснулась рано и, как всегда, слушала дом. Ночью она слышала сверху повышенные голоса. Она не разбирала слов, но интонации были понятны: отец говорил резко, мать – срывающимся голосом, девочка – быстро, будто оправдывалась. Для соседки это было не чужое горе, а событие. Единственное настоящее событие в её дне.

Утром она включила телевизор. Шло популярное утреннее шоу. Ведущие улыбались, говорили о «горячих темах», принимали звонки. Соседка, держа чашку в руках, смотрела внимательно, как будто выбирала момент.

– У нас тоже такое, – сказала она вслух, и это прозвучало не как сочувствие, а как заявка.

Она набрала номер, который знала по прошлым звонкам. Её голос был уверенным, чуть обиженным – как у человека, которого давно никто не слушал.

– Алло, – сказала она. – Я хочу сообщить. У нас тут девочка… школьница. Ночью истерика была. Слышно на весь подъезд. Говорят, с зеркалом разговаривает. Может, вам сюжет?

Она говорила «вам» так, будто делала подарок. Её спросили адрес. Она назвала подъезд и этаж. Произнесла это с той точностью, с какой называют остановку автобуса: без эмоций, только координаты. Её даже не интересовало, что будет дальше. Важно было, что её услышали.

Мать Алины к обеду включила компьютер, просто чтобы не сидеть в тишине. Пальцы дрожали, но она делала вид, что ищет что-то обычное – цены, новости, расписание. В ленте всплыло уведомление из районного паблика. Заголовок был сформулирован так, чтобы не нести ответственности, но собирать внимание: вопросительный знак, намёк, слово «первая».

Пост уже разошёлся. Прикреплённое фото было размытым: подъезд, козырёк, мусорный бак. Номер дома не видно, но тем, кто живёт рядом, достаточно формы козырька и плитки. В комментариях люди играли в угадайку. Кто-то писал «это наш район», кто-то шутил, кто-то просил «контакты». Ни одного слова «оставьте в покое». Мать закрыла страницу, потом открыла снова. Это была та же самая реакция, что и у школьников: сначала отвращение, потом притяжение.

К вечеру в дверь никто не ломился. Но телефон матери пару раз завибрировал от неизвестных сообщений: короткие вопросы без приветствия, будто речь шла о товаре: «Это правда?», «Можно поговорить?». Она не отвечала. Она смотрела на экран, как на чужую руку, протянутую в дом.

Информация уже ушла. Она больше не была их. Она стала общей – а значит, ничейной. И именно поэтому опасной.

Вечер второго дня не имел чёткой границы. Он не «наступил» – он просто вытеснил остатки дня, оставив квартиру в полутёмном состоянии, когда свет уже включён, но всё равно кажется, что его не хватает. За окном было серо, затем серо-оранжево, затем просто темно. Уличный фонарь напротив мигал с нерегулярной паузой, и это раздражало сильнее, чем если бы он не работал вовсе.

В квартире не готовили ужин. Не потому что не хотелось есть – потому что еда требовала ритуала, а ритуалов сейчас не существовало. Холодильник открывали несколько раз, но каждый раз закрывали почти сразу. Мать машинально переставляла предметы на кухне: чашку ближе к раковине, соль дальше от края стола, блокнот с цифрами – под газету, потом снова поверх. Это были не действия, а попытки сохранить контроль хотя бы над расстояниями.

Алина сидела в комнате, на диване, поджав ноги. Она не лежала и не сидела прямо – тело выбрало промежуточную позу, в которой можно было быстро вскочить или, наоборот, свернуться. Телефон лежал на столе экраном вниз. Он был выключен. Не из принципа – просто так было легче дышать. Глаза у неё были сухие, но напряжённые, как после долгого смотрения в темноту. Внутри шёл отсчёт, хотя она старалась не считать.

Отец стоял в коридоре у окна и курил. Он курил редко, но сейчас сигарета была нужна не для никотина. Он держал её почти неподвижно, и пепел собирался слишком длинный. Запах тянулся вглубь квартиры, смешиваясь с холодом.

Звонок в дверь прозвучал негромко. Не резко. Не требовательно. Просто короткий сигнал, как напоминание о чём-то, что уже решено.

Все трое вздрогнули одновременно. Это было заметно по мелочам: Алина резко подняла голову, мать уронила ложку в раковину, отец слишком быстро затушил сигарету.

Он подошёл к двери медленно. Не крадучись, но и не уверенно. Сначала посмотрел в глазок. За дверью стояла девушка. Молодая. Аккуратная. Без камеры, без микрофона, без логотипов. На ней была обычная куртка, не выделяющаяся. Волосы собраны, макияж минимальный. В руках – телефон и небольшая сумка через плечо. Она стояла ровно, не переминаясь, и смотрела прямо в глазок, как будто знала, что на неё смотрят.

Отец открыл дверь ровно настолько, чтобы можно было говорить, не впуская.

– Добрый вечер, – сказала девушка сразу, мягко, без заученной интонации. – Простите, что так поздно.

Она не делала паузы, чтобы её пригласили говорить дальше.

– Меня зовут Марина. Я продюсер регионального новостного портала.

Она не стала доставать документы. Не протянула визитку. Просто сказала и посмотрела внимательно, без давления.

– Вам кого? – спросил отец. Голос был ровный, но жёсткий, как у человека, который заранее решил, что разговор закончится быстро.

– Вас, – ответила она. – Всю вашу семью.

Слово «семью» прозвучало слишком точно. Мать подошла ближе и остановилась за спиной отца. Алина встала с дивана и подошла к дверному проёму, но осталась в тени, так, чтобы её не было сразу видно.

– Мы знаем, что у вас сейчас трудная ситуация, – продолжила продюсер. – И мы хотим помочь.

Отец даже не дал ей закончить.

– Убирайтесь, – сказал он. – Никакой истории нет.

Он потянул дверь на себя, но девушка не сделала шаг назад. Она просто подняла ладонь – не как преграду, а как жест просьбы.

– Понимаю, – сказала она спокойно. – Правда. Но история уже есть. Она в сети.

Рука отца застыла на дверной ручке. Это было видно по напряжению в запястье.

– И если вы её не контролируете, – продолжила она, не повышая голос, – её контролируют другие. Те, кому всё равно, как именно будет выглядеть ваша дочь. Сумасшедшей. Опасной. Или просто смешной.

Слова были выверены. Ни одно не звучало как угроза. Именно поэтому они действовали.

– Нам не нужно ваше «право голоса», – сказал отец. – Нам нужно, чтобы нас оставили в покое.

– К сожалению, – ответила продюсер, слегка наклонив голову, – это уже невозможно.

Мать сжала край халата. Она смотрела не на девушку, а на пол между её ботинками, будто там могла найтись щель, в которую всё это можно провалить.

Продюсер перевела взгляд на мать.

– Если вы расскажете вашу версию, – сказала она мягче, – люди поддержат. Не слухи. Не домыслы. Ваши слова. Сейчас уже говорят без вас. Мы можем это остановить.

– Каким образом? – спросила мать почти шёпотом.

– Очень простым, – ответила девушка. – Видимостью контроля.

Она сделала короткую паузу и добавила:

– И да. Мы готовы помочь материально. Уже сейчас. Чтобы вы могли обратиться к хорошим специалистам. Не тем, которые ставят клеймо.

Слово «клеймо» ударило точно. Мать машинально перевела взгляд на кухню. На стол. На блокнот с цифрами. На холодильник, где полка была почти пустой.

Алина вышла из тени. Продюсер посмотрела на неё сразу, без удивления. Их взгляды встретились. В этом взгляде не было жалости, но не было и холодного интереса. Скорее профессиональная фиксация.

Алина почувствовала, как внутри снова включился отсчёт. Не словами. Телом. Плечи напряглись, дыхание стало поверхностным.

– Это подкуп, – сказал отец.

– Нет, – ответила продюсер. – Подкуп – это когда есть выбор. У вас его почти нет.

Она сказала это без нажима, как медицинский факт.

Наступила пауза. Долгая. В ней слышно было всё: лифт в подъезде, шаги соседей, тиканье часов. В этой паузе мать смотрела на цифры, отец – в пустоту, Алина – на лицо продюсера, стараясь не отводить взгляд.

– Мы не требуем ответа сейчас, – сказала девушка наконец. – Подумайте. История всё равно будет жить. Вопрос только – с вами или без вас.

Она сделала шаг назад, освобождая пространство. Достала визитку и аккуратно положила её на тумбочку у входа, не протягивая в руки.

– Позвоните, если решите говорить, – сказала она и кивнула. – Хорошего вечера.

Дверь закрылась без хлопка. Замок щёлкнул глухо.

В коридоре стало тихо. Слишком тихо.

Мать смотрела на визитку. Не брала её. Потом посмотрела на Алину. Потом – на холодильник. Потом – на блокнот.

Никто не произнёс вслух, что это было не предложение. Но все это поняли.

Дверь закрылась, но ощущение чужого присутствия не исчезло. Оно осталось в коридоре, как сквозняк, который невозможно локализовать. Отец всё ещё стоял у двери, не двигаясь, будто ждал второго звонка – более настойчивого, более честного. Его плечи были напряжены, шея выдавала усталость, которой он не позволял себе днём.

Мать первой нарушила тишину. Не словами – движением. Она подошла к тумбочке и аккуратно сдвинула визитку на край, как будто проверяла, не жжётся ли она. Картон был холодный. Обычный. Это раздражало сильнее, чем если бы он был вызывающе ярким.

– Это ловушка, – сказал отец, не оборачиваясь. Слова прозвучали глухо, как отчёт.

– Это… – мать запнулась. – Это помощь.

Она сама не знала, зачем сказала именно так. Слово «помощь» звучало фальшиво, но другого не находилось.

Алина стояла у стены, опираясь плечом. Её ноги были ватными, но она не садилась – будто боялась, что если сядет, то уже не встанет. Она смотрела на визитку, потом на дверь, потом на часы. Секундная стрелка двигалась слишком медленно. Это раздражало.

– Они уже знают, – сказала она тихо. Не жалуясь. Констатируя.

Отец резко обернулся.

– Кто «они»?

– Все, – ответила Алина. – Уже все.

Мать сжала губы. Она знала, что это правда, ещё до того, как услышала. Телефон лежал на столе, экраном вверх. Он был выключен, но даже в таком виде казался источником угрозы.

– Я не позволю, – сказал отец. – Я не позволю превратить тебя…

Он не закончил фразу. Не потому что не хотел – потому что не знал, во что именно.

– Пап, – сказала Алина. Голос был ровный, но дыхание сбивалось. – Они всё равно это сделают. С нами или без нас.

Он посмотрел на неё так, как смотрел редко – не сверху вниз, а как на равного, у которого есть информация, до которой у него самого нет доступа.

Мать подошла к столу и открыла блокнот. Цифры смотрели на неё молча. Она перевела взгляд на холодильник, потом снова на блокнот. Это был не выбор между «хорошо» и «плохо». Это был выбор между «плохо» и «хуже».

– Она сказала «сейчас», – произнесла мать. – Она сказала – сейчас.

Отец медленно сел на стул. Это движение было почти капитуляцией. Он провёл ладонями по лицу, задержавшись на глазах.

– Они нас раздавят, – сказал он. – Мягко. Вежливо. Но раздавят.

– Уже, – ответила мать.

Алина почувствовала, как внутри снова сжалось. Не страх – давление. Как в лифте, который остановился между этажами.

Снаружи, внизу, хлопнула дверь подъезда. Потом – ещё одна. Через окно было видно, как у дома стоят машины. Не съёмочные. Просто тёмные. С тонированными стёклами. Они не двигались. Просто были.

Мать подошла к окну, посмотрела вниз и сразу отступила, как будто обожглась.

– Они уже здесь, – сказала она.

Никто не стал спрашивать «кто».

Отец посмотрел на визитку. Потом – на телефон. Потом – на Алину.

– Это не про нас, – сказал он, больше себе. – Это про рынок.

Слово прозвучало тяжело, но точно.

Алина кивнула. Она не плакала. Она просто стояла и ждала, когда взрослые закончат делать вид, что контролируют ситуацию.

Таймер продолжал идти.

СДЕЛКА БЕЗ ВЫБОРА. МЕТКА СТАНОВИТСЯ ТОВАРОМ

В квартире с утра стояла тишина, похожая на натянутую проволоку. Не та спокойная утренняя тишина, когда дом ещё спит, а плотная, настороженная, в которой каждый звук кажется лишним и опасным. Часы на кухне тикали слишком громко, хотя всегда работали так же. Вода в трубах отзывалась глухо, как будто дом был пуст.

Отец не ушёл на работу. Первый раз за много лет. Он сидел за кухонным столом, ссутулившись, держа телефон в руке так, словно тот мог в любой момент обжечь. Экран был погасшим, но он снова и снова нажимал кнопку, перечитывая одно и то же сообщение, уже выученное наизусть. Короткие фразы, без угроз и без просьб, выглядели почти вежливо. От этого становилось только хуже. Он ловил себя на том, что читает не слова, а паузы между ними, представляя, сколько времени потребовалось, чтобы это сообщение было отправлено, и кто стоял за спиной у отправителя в этот момент.

Мать стояла у раковины. Она мыла одну и ту же тарелку. Медленно, тщательно, как будто грязь на ней была чем-то принципиально важным. Вода лилась уже минут двадцать. Пальцы у неё покраснели, кожа сморщилась, но она не выключала кран. Спина была напряжена, плечи приподняты. Она не оборачивалась, даже когда отец тяжело вздыхал или когда часы снова громко щёлкали.

Алина лежала в своей комнате на кровати и смотрела в потолок. Белая трещина над люстрой напоминала карту, но она не пыталась разглядеть в ней очертания. Мысли не цеплялись одна за другую – они просто проходили, как шум. Телефон был выключен. Вчера вечером отец молча вынул из него SIM-карту и убрал в ящик. Не сказал ни слова, и она не возразила. Это показалось бессмысленным. Изоляция ощущалась как тонкая плёнка, которой накрыли кипящую кастрюлю.

В 11:07 раздался стук в дверь. Не резкий, не настойчивый. Три коротких удара, ровных, выверенных, как по инструкции. Отец вздрогнул так, что телефон едва не выскользнул из руки. Он поднялся медленно, словно надеялся, что если будет идти достаточно долго, стук исчезнет сам.

Он посмотрел в глазок. На площадке стоял тот самый мужчина, которого он уже видел. Тот же дешёвый пуховик, тот же спокойный, нейтральный взгляд. Рядом с ним – молодая женщина с планшетом, аккуратно прижатым к груди. Ни камер, ни микрофонов, ни логотипов. Обычные люди. Именно это пугало сильнее всего.