Отражения

– Открывайте, – сказал мужчина сквозь дверь. Голос был негромкий, но уверенный. – Мы не будем долго.

Отец не ответил сразу. Он понимал, что если не откроет сейчас, это не отменит визит. Это просто изменит его форму. Он снял цепочку и открыл дверь.

Мужчина вошёл первым. Он огляделся быстро, почти профессионально: облупившиеся обои, скрипящий паркет, открытый холодильник с пустыми полками. Взгляд задержался ровно на секунду дольше, чем нужно, и двинулся дальше. Женщина осталась у порога, не разуваясь, не заходя глубже, словно фиксируя границу.

– Вы предлагали поговорить, – сказал мужчина, не здороваясь. – Вот я.

Отец хотел ответить резко, прогнать, сказать всё, что накопилось за ночь. Но слова застряли. Он молча кивнул в сторону кухни.

Они сели за стол. Мужчина – уверенно, сразу заняв место напротив. Отец сел напротив него, выпрямив спину, как перед проверкой. Мать продолжала мыть тарелку, не оборачиваясь. Вода всё ещё лилась.

– Ваша ситуация понятна, – начал мужчина, кладя на стол простой коричневый конверт. Он сделал это без пафоса, как кладут документы. – У вас нет денег на хорошего врача. Нет связей, чтобы замять историю. Нет ресурсов, чтобы скрыться или переждать. Вы – удобная цель.

Отец молчал. Под столом его пальцы сжались в кулаки.

– И не только для него, – мужчина коротко кивнул в сторону комнаты Алины. – Для всех. Для тех, кто делает просмотры. Для тех, кто продаёт страх. Для тех, кто хочет быть первым.

Он открыл конверт. Внутри лежала аккуратная пачка денег и два листа бумаги с напечатанным текстом. Договор. Обычный шрифт, ровные поля.

– Я предлагаю вам стать не жертвами, – продолжил он, – а партнёрами.

Слово прозвучало почти издевательски.

– Ваша дочь – не сумасшедшая. Она – первый зафиксированный случай. Это важно. Это дорого.

Отец посмотрел на деньги. Он сразу понял, сколько их. Не пересчитывая. Это была сумма, которую он не держал в руках никогда.

– Подпишите, – сказал мужчина спокойно. – И вы получаете защиту. Машины уйдут. Пресса будет проходить через нас. Деньги на переезд – сегодня. Официальную версию, в которой ваша дочь – не проблема, а участник. И регулярные выплаты, пока интерес не спадёт.

– А если нет? – спросил отец хрипло.

Мужчина пожал плечами, почти с сожалением.

– Тогда через несколько часов здесь будет всё телевидение. Вашу дочь оформят как психически нестабильную. Вас – как неблагополучную семью. Органы опеки заинтересуются младшим ребёнком. А дальше вы останетесь одни. И когда с ней что-то случится, – он сделал короткую паузу, – вы будете виноваты.

Мать выключила воду. Это прозвучало оглушительно. Она обернулась. Лицо было мокрым, но выражение – собранным.

– Что мы должны делать? – спросила она.

– Жить, – ответил мужчина. – Говорить, когда мы скажем. Не спорить с версией. И позволить наблюдать.

– Наблюдать? – переспросил отец.

– Фиксировать, – уточнил мужчина. – Это выгодно всем.

Алина стояла в дверях своей комнаты. Она слышала каждое слово. Она видела деньги, бумаги, лица родителей. Видела, как в глазах отца что-то медленно гаснет, уступая место тяжёлому расчёту.

– Пап, – сказала она тихо. – Подписывай.

Отец вздрогнул и повернулся к ней. В её взгляде не было истерики. Только усталость и ясность.

Он взял ручку. Рука дрожала. Он подписал, не читая. Потом второй лист.

Мужчина аккуратно сложил один экземпляр, второй оставил на столе.

– Хорошо, – сказал он. – Через час за вами приедут. Вещи не нужны.

Он поднялся. Женщина у порога что-то быстро ввела в планшет.

– Материал пойдёт в работу, – сказала она, не поднимая глаз.

Дверь закрылась. В квартире снова стало тихо.

Отец сидел, уставившись на бумаги. Мать плакала беззвучно. Алина подошла к окну. Внизу машины с тонированными стёклами начали уезжать. На тротуаре остались люди с камерами, снимая дом издалека.

Алина прижалась лбом к холодному стеклу. В отражении её лицо было размытым. Она попыталась улыбнуться. Отражение ответило не сразу. Она заметила задержку и запомнила её.

Глава 4. Правила

Часть 1. Бессилие систем

Участок. Официальное бессилие

Комната для приёма была узкой и низкой, как будто её специально делали такой, чтобы люди не задерживались. Стены – выцветший беж, местами проступали тёмные полосы, где когда-то стояли шкафы. Лампа дневного света гудела, иногда моргала, и от этого казалось, что воздух внутри слегка дрожит. Запах – пыль, бумага, дешёвый кофе и что-то ещё, кислое, въевшееся, как след от мокрых курток.

Василий сидел на стуле напротив стола, опираясь локтями на колени. Под глазами – тёмные круги, не синяки, а именно тени, будто лицо просело. Он держал ручку, но не писал. Перед ним лежала раскрытая тетрадь Алины. Обычная школьная тетрадь в клетку, с потёртыми углами, с наклейкой, наполовину отклеившейся от обложки. Страницы исписаны ровным, старательным почерком. Колонки выведены линейкой: «Дата», «Время», «Результат». В некоторых местах – подчёркивания, стрелки, короткие пометки на полях.

За столом сидел участковый. Мужчина за пятьдесят, лицо плотное, как из камня, без резких черт, но и без мягкости. Глаза смотрели не прямо, а чуть сверху вниз, будто он видел Василия и тетрадь одновременно, как элементы одного беспорядка. Он листал тетрадь медленно, не вчитываясь, а пролистывая, как каталог. Бумага шуршала сухо.

– Так… – сказал он, остановившись на одной из страниц. – «07:12 – чайник. Отклонение: плюс две минуты».

Он поднял бровь, щёлкнул языком.

– И что? – продолжил он, не глядя на Василия. – Свистнул не в той тональности?

Он перевернул страницу.

– «08:40 – лифт. Задержка: пять секунд». – Участковый хмыкнул. – У меня вчера мужик был. Клялся, что Wi-Fi ему шепчет угрозы на латыни. Вы серьёзно думаете, что я должен на это реагировать?

Василий открыл рот, но участковый не дал ему сказать ни слова. Он захлопнул тетрадь ладонью и отодвинул её от себя, будто она была липкой.

– Нет состава, – сказал он спокойно, почти лениво. – Нет предмета. Нет потерпевшего в уголовном смысле. Ваша дочь – к врачу. А это… – он ткнул пальцем в тетрадь, – к литературному кружку. Может, получится.

Василий почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не резко, а медленно, как если бы грудную клетку стянули ремнём. Он смотрел на тетрадь и видел не записи, а то, как Алина сидела ночью за столом, аккуратно выводя цифры, стараясь не ошибиться. Он вспомнил, как она сказала: «Если записывать, будет понятнее». Тогда это показалось логичным.

– Вы даже не будете… – начал он.

– Не буду, – перебил участковый. – Потому что нечего принимать. Хотите официальный отказ – пожалуйста.

Он развернул монитор, показал пустую форму заявления.

– Вот. «Отсутствует событие преступления». Подпишем, зарегистрируем, и всё.

Василий сжал руки. Пальцы побелели.

– А если… – он замялся. – Если с ней что-то случится?

Участковый поднял глаза. Взгляд был усталый, без злобы.

– Тогда приходите, – сказал он. – Когда будет что фиксировать. Повреждения, свидетели, тело. Простите за прямоту.

Слово «тело» упало тяжело, как предмет на стол. Василий почувствовал, как в горле пересохло. Он сглотнул, но слюны не было.

– То есть сейчас… – он искал формулировку, – сейчас я просто…

– Сейчас вы отвлекаете ресурсы, – закончил участковый. – У меня очередь. Бумаги. Отчёты.

Он отодвинул тетрадь ещё дальше, почти к краю стола.

– К врачу, – повторил он. – Это не полиция.

Василий медленно встал. Стул скрипнул слишком громко, и участковый на секунду поморщился. Василий взял тетрадь, прижал к груди. Бумага была тёплой, как будто только что лежала на чьих-то коленях.

– Всего доброго, – сказал участковый, уже глядя в экран.

Василий вышел в коридор. Там было прохладнее. Лампа тоже мерцала, но тише. Он остановился у стены, опёрся плечом, закрыл глаза на секунду. Не чтобы успокоиться – чтобы не потерять равновесие. В ушах слегка звенело, как после резкого перепада давления.

Он выпрямился и пошёл к выходу. Дверь участка хлопнула за спиной. На улице было пасмурно, асфальт влажный, люди шли мимо, не глядя. Он засунул руку в карман, нащупал телефон. Экран мигнул без звука. Короткое уведомление, сухие символы: «T-48 → Активен».

Он не посмотрел. Телефон остался в кармане. Василий пошёл дальше, не зная, что время уже считает его без участия.

Он достал телефон, просто чтобы проверить время. Привычка. Экран загорелся, но взгляд не зацепился за уведомление. Он увидел только цифры часов, потом погасший значок сети. Палец машинально сдвинул экран, и сообщение исчезло, будто его и не было. Василий убрал телефон обратно, не осознавая, что именно стер.

Он пошёл вдоль улицы, не выбирая направления. В голове прокручивались не слова участкового, а интонации. Щелчок языком. Лёгкий хмык. Как будто всё происходящее – не просто нелепо, а скучно. Это задевало сильнее прямой грубости. Если бы на него накричали, если бы выгнали – было бы понятнее. А так он уходил с ощущением, что его проблему просто не распознали как проблему.

Внутри поднималось знакомое чувство, похожее на то, что он испытывал когда-то давно, в армии, когда докладывал о неполадке, а командир отмахивался: «Работает – не трогай». Тогда он знал, что неполадка перерастёт в аварию. Тогда он тоже уходил с ощущением бессилия, только сейчас на кону была не техника.

Он снова остановился, прислонился к холодной металлической ограде. Пальцы сами сжались, ногти впились в ладони. Боль была простой, понятной. Она помогала удержаться здесь и сейчас. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. Воздух пах выхлопами и мокрой листвой.

Перед глазами всплыла тетрадь. Не слова участкового, а именно тетрадь. Ровные колонки, аккуратный почерк. Он вспомнил, как Алина объясняла, почему так пишет. «Если не записывать, кажется, что это всё в голове», – сказала она тогда. Он кивнул, даже похвалил её за системность. Теперь эту системность назвали «литературным кружком».

Василий резко выпрямился. Его снова накрыла злость, но уже другая – не горячая, а вязкая. Злость на себя. За то, что пришёл сюда с тетрадью, как с доказательством. За то, что надеялся на слова «примем заявление». За то, что в глубине души хотел, чтобы кто-то другой сказал ему, что делать.

Он посмотрел на здание участка. Обычное. Серое. Ничего угрожающего. Просто коробка с окнами. Он понял, что внутри этого здания ничего для него больше нет. Ни помощи, ни врага. Только инструкции.

Он пошёл дальше, на этот раз осознанно, выбирая путь домой. По дороге он заметил, что стал прислушиваться к мелочам. К звуку шагов за спиной. К тому, как долго загорается зелёный свет. К собственному дыханию. Тело работало в режиме ожидания сигнала, хотя сигналов не было.

У перехода он остановился, пропуская людей. Молодая пара смеялась, обсуждая что-то в телефоне. Мужчина в деловом пальто говорил по гарнитуре, раздражённо повторяя одно и то же слово. Обычная жизнь текла мимо, не замечая его. Это ощущение было знакомым, но сегодня оно стало плотнее, почти физическим.

Когда он подошёл к дому, подъезд показался ему чужим. Не опасным – просто незнакомым. Он задержался у двери, прежде чем войти, будто собирался с силами. В кармане снова завибрировал телефон, но без звука. Он не достал его. Не сейчас.

В подъезде пахло пылью и чем-то сладким – кто-то недавно вымыл пол. Лифт ехал долго, дольше обычного, и Василий поймал себя на том, что смотрит на цифры этажей слишком внимательно, считая секунды между их сменой. Когда двери открылись, он выдохнул с облегчением, не сразу осознав почему.

Он достал ключи, открыл дверь квартиры. Внутри было тихо. Эта тишина отличалась от утренней – она была более напряжённой, как будто дом тоже ждал. Василий закрыл дверь, прислонился к ней спиной и на секунду позволил себе опустить голову.

Он понял, что в участок он больше не вернётся. Не потому что не хотел, а потому что там уже всё сказали. И самое страшное было не в отказе. Самое страшное было в том, что система посмотрела на его страх, на записи его дочери, на его усталое лицо – и не увидела ничего, что требовало реакции.

Он медленно выпрямился и прошёл в квартиру, держа тетрадь в руках, как единственное, что пока ещё имело значение.

Клиника. Диагноз как приговор

Кабинет был узким, вытянутым, как коридор, в котором по ошибке поставили стол и два стула. Стены выкрашены в блеклый зелёный, местами краска вздулась пузырями, как кожа от постоянного трения. Запах – густой, тяжёлый: смесь антисептика, старой мебели и человеческого напряжения, которое здесь накапливалось годами и уже не выветривалось. Окно было закрыто, форточка тоже. Воздух стоял неподвижно.

Алина сидела на стуле у стены, выпрямив спину слишком старательно, будто на уроке. Колени сжаты, ладони лежат на них, пальцы переплетены. Она смотрела не на врача, а на край стола, где скол лака образовывал неровную линию. Эта линия почему-то казалась важной. Мать сидела рядом, чуть повернувшись к дочери, но не касаясь её. Расстояние между их плечами было меньше ладони, но ощущалось как граница.

За столом – врач. Женщина за сорок, волосы собраны в тугой хвост, очки с тонкой оправой. Взгляд уставший, но не холодный. Такой взгляд появляется у людей, которые ещё не перестали видеть в пациентах людей, но уже слишком хорошо знают, чем всё обычно заканчивается. Перед ней лежал блокнот Василия. Она держала его обеими руками, аккуратно, как чужую вещь, и медленно листала страницы.

– Так… – произнесла она тихо, больше себе, чем им.

Её пальцы скользили по строкам. Почерк был неровный, но старательный. Подчёркивания, стрелки, вопросительные знаки.

– «Локальная остановка механических часов…» – прочитала она вслух, не поднимая глаз. – «Задержка отражения… зона…» – она прищурилась. – «Зона фазового сдвига?»

Она на секунду задержалась на этих словах, потом перевернула страницу. Лист шелестнул громко, и Алина вздрогнула.

– Это вы писали? – спросила врач, подняв взгляд на Алину.

– Нет, – ответила та сразу. Голос был ровный, но сухой. – Папа.

Врач кивнула. Она снова опустила глаза, пролистала ещё несколько страниц, потом закрыла блокнот и положила ладонь поверх обложки, будто фиксируя его на месте.

– Я вижу, – сказала она медленно, подбирая слова, – умного, напуганного человека, который пытается измерить панику линейкой.

Она подняла глаза и посмотрела на мать. Не на Алину – именно на мать. Это было важно.

– Это не помогает, – продолжила она уже тише, почти шёпотом, явно не для протокола. – Это только даёт панике точные координаты.

Мать сжала губы. Она не кивнула и не возразила. Просто слушала.

– У меня нет кода для… – врач сделала паузу, – для «зеркальной болезни».

Она произнесла это без иронии, без акцента. Просто как констатацию отсутствия строки в таблице.

– Зато есть F45.8, – продолжила она, слегка откинувшись на спинку стула. – Другие соматоформные расстройства.

Она произнесла этот код легко, как хорошо знакомый инструмент.

– Это диагноз, который позволяет всё объяснить, – сказала она. – И ничего не лечить.

Алина почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось. Не страх – холод. Как будто в груди стало пусто.

– Вы хотите эту справку? – спросила врач у матери. – Она формально решает вопрос. Но она же закрывает для неё многие двери. Учёба. Работа. Некоторые выезды. Вы понимаете.

Мать смотрела на блокнот. Не на врача, не на Алину. На блокнот.

– А если… – начала она и замолчала. – А если это не… – она снова не договорила.

Врач кивнула. Медленно. Понимающе.

– Даже если я поверю, – сказала она тихо, наклонившись вперёд, – у меня нет для этого графы в диагнозе. Нет кода. Мне нечего вам выписать.

Она развела руками – жест был почти извиняющийся.

– Медицина работает с тем, что можно классифицировать, – продолжила она. – Всё остальное… – она замолчала, подбирая слово. – Всё остальное остаётся за дверью.

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как где-то в коридоре хлопнула дверь, как кто-то кашлянул. Часы на стене тикали неровно, будто спешили.

Врач взяла блокнот и протянула его матери.

– Решение за вами, – сказала она. – Я могу оформить госпитализацию для наблюдения. Это обязательная постановка на учёт. Или… – она чуть пожала плечами, – рекомендовать наблюдение в бытовых условиях.

– То есть ничего, – тихо сказала мать.

– То есть ничего, – подтвердила врач.

Мать взяла блокнот. Её пальцы дрожали, но она старалась держать его ровно. Она машинально пролистала несколько страниц, не вчитываясь. И вдруг замерла.

На последней странице, где раньше была пустота, теперь были слова. Короткая фраза, выведенная аккуратным, уверенным почерком.

«Фиксация завершена».

Мать почувствовала, как по спине пробежал холод. Она знала этот почерк. Он был похож на почерк Алины, но… слишком ровный. Слишком уверенный. Алина не писала эту фразу.

– Это… – мать не закончила.

Алина посмотрела на страницу. Она не вздрогнула. Просто побледнела ещё сильнее. Сердце заколотилось, отдаваясь в висках.

Мать резко захлопнула блокнот, не глядя больше ни на страницу, ни на врача.

– Спасибо, – сказала она быстро. – Нам… нам нужно подумать.

Врач кивнула. Она не стала задавать вопросов. Только посмотрела на них долгим взглядом, в котором было больше усталости, чем сочувствия.

– Если решите, – сказала она, – приходите.

Мать встала первой. Алина поднялась следом. Ноги были ватные, но она удержалась. Они вышли из кабинета, и дверь закрылась за ними с мягким щелчком.

В коридоре воздух показался холоднее, но чище. Мать прижала блокнот к груди, как щит. Алина шла рядом, не глядя по сторонам.

Она поняла простую вещь: здесь им не помогут. Здесь им могут только поставить печать.

Храм. Молчание бога

В церкви было холодно, как в помещении, которое давно не ждёт людей. Каменные стены тянули изнутри сырость, и даже запах воска не мог её перебить – он висел тонкой плёнкой, не согревая. Пол скрипел под шагами, звук уходил вверх, к сводам, и там растворялся. Несколько лампад горели у икон, но свет от них был слабый, локальный, как будто боялся выйти за пределы своих маленьких кругов.

Мать Алины вошла осторожно, прикрыв за собой тяжёлую дверь. Воздух внутри показался гуще, чем снаружи. Она остановилась на мгновение, прислушалась – тишина здесь была другой, не городской. Не пустой, а выжидающей. Она сняла куртку, прижала её к груди, потом повесила на спинку скамьи. Руки были холодные, пальцы плохо слушались.

Священник оказался молодым. Слишком молодым для того, чтобы в его взгляде было столько усталости. Он сидел сбоку, за небольшим столиком, листал какие-то бумаги. Услышав шаги, поднял голову и сразу встал. Движение было поспешным, неловким, как у человека, который боится показаться невежливым.

– Здравствуйте, – сказал он тихо. Голос был мягкий, но неуверенный.

– Здравствуйте, батюшка, – ответила она и сама удивилась, как ровно это прозвучало.

Они сели друг напротив друга. Стол был холодный, от него тянуло камнем. Мать положила на край сумку, раскрыла её, достала сложенные листы бумаги. Распечатки. Она аккуратно разложила их перед собой, разглаживая ладонью, будто пыталась стереть складки не только с бумаги, но и с происходящего.

Священник посмотрел на листы, но не наклонился. Его взгляд скользнул по ним и тут же ушёл в сторону, к иконе на стене.

– Я… – мать замялась, потом глубоко вдохнула. – Я не знаю, как это назвать.

Она подтолкнула один из листов ближе к нему. На бумаге были скриншоты: чёрный фон, белые точки, подписи, координаты. Под некоторыми – пустые аватарки, серые кружки, вместо имён – наборы символов или слово «удалён».

– Это чаты, – сказала она. – Девочка… знакомая моей дочери. Они там… они отмечают точки. Геотеги. Вот здесь, – она ткнула пальцем, – стекло. Витрины. Остановки. Зеркала.

Священник наконец посмотрел. Быстро, поверхностно. Его губы сжались.

– Батюшка, – сказала она и почувствовала, как голос начинает дрожать. – А если это не бес?

Он вздрогнул, словно от неожиданного звука.

– А если это… – она искала слово, – новая проказа? Как раньше. Только… – она махнула рукой в сторону листов, – цифровая. Вот смотрите, точки на карте. Они повторяются. Везде стекло.

Она говорила быстро, сбивчиво, но старалась держаться. Это было похоже на отчёт. Если изложить всё достаточно чётко, может быть, это станет понятным и управляемым.

Священник осторожно отодвинул листы. Не резко – мягко, почти извиняясь. Как отодвигают что-то опасное, не желая прикасаться.

– Мирянка, – сказал он, понизив голос, – не надо вглядываться в эти сети.

Он поднял глаза на неё, но в его взгляде не было уверенности. Скорее просьба.

– Дьявол любит рядиться в технократа, – продолжил он заученно. – Любит принимать облик… – он замялся, – современности. Технологий. Это искушение.

Мать смотрела на него и понимала, что он говорит не с ней. Он говорит с текстом, который уже знал.

– Помолитесь, – сказал он. – Освятите жилище. Отгородитесь.

– От чего? – спросила она тихо.

Он не ответил сразу. Его взгляд снова скользнул к листам, потом к полу.

– От страха, – сказал он наконец.

Это было слишком общо. Слишком безопасно.

– Батюшка, – она подалась вперёд. – А если это не страх? Если это… – она не закончила.

Священник отвёл взгляд. Он не смотрел на координаты. Не смотрел на «мёртвые аккаунты». Не смотрел на повторяющиеся точки. Было видно, что он их боится. Не как человек боится зла, а как специалист боится того, что не вписывается в его рамки.

В этот момент у него в кармане зазвонил телефон. Короткая вибрация, приглушённая тканью рясы. Он вздрогнул сильнее, чем от её слов. Машинально достал телефон, посмотрел на экран. Мать успела заметить только часть строки: «Свидетель_001 поделился ссылкой».

Священник резко нажал на экран, отклоняя уведомление, и тут же убрал телефон обратно, будто его не было.

– Простите, – сказал он быстро. – Служебное.

Он поднялся, прошёлся по церкви, как будто ему нужно было движение, чтобы собраться.

– Я могу прийти, – сказал он, остановившись. – Освятить квартиру. Помолиться вместе с вами.

Он говорил это уже увереннее. Это была территория, где он знал, что делать.

Мать кивнула. Не потому что верила, а потому что это было единственное предложение, которое ей дали здесь.

– Спасибо, – сказала она.

Она собрала листы, сложила их обратно в сумку. Бумага шуршала слишком громко в этом холодном пространстве. Она встала. Священник проводил её до двери.

– Не бойтесь, – сказал он напоследок. – Господь не оставляет.

Она посмотрела на него. Хотела что-то сказать, но не нашла слов. Дверь закрылась за ней, и холодный воздух улицы показался почти тёплым.

Она стояла на ступенях церкви и понимала: здесь ей предложили не ответ, а ритуал. Не решение, а форму. И она приняла её не потому, что верила, а потому, что больше не знала, куда идти.

Школьный вакуум

Коридор школы жил своей обычной жизнью, и именно это ощущалось неправильным. Те же выцветшие стенды, те же объявления о потерянных сменках и олимпиадах, тот же гул голосов, смешанный с металлическим звоном звонка. Всё выглядело знакомо до тошноты, как плохо смонтированный повтор. Алина шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся где-то выше груди, коротким толчком, будто тело само проверяло, можно ли здесь находиться.

Рюкзак тянул плечи вниз, хотя внутри почти ничего не было. Она держала лямки слишком крепко, так, что пальцы начинали неметь. Ладони были влажные. Воздух в коридоре пах мокрой одеждой, дешёвым дезинфектором и чем-то сладким из столовой. Этот запах всегда означал «перемена», но сейчас он не вызывал ни голода, ни раздражения – только пустоту.

У шкафчиков стояли две девочки из параллельного класса. Одна держала телефон почти вплотную к лицу, прикрывая экран ладонью. Она что-то показывала подруге, быстро пролистывая. Губы двигались почти беззвучно. Алина уловила только отдельные слова, вырванные из шёпота.

– …про неё… – потом тише, – …в «Правилах»…

Подруга нахмурилась, наклонилась ближе.

– …если с тобой такое… – снова пауза, – …надо избегать лифтов…

Слова повисли в воздухе, как пыль. Алина прошла мимо. Разговор оборвался мгновенно, будто кто-то выключил звук. Девочки замерли, потом одна слишком громко рассмеялась, фальшиво, и обе сделали вид, что обсуждают домашку. Телефон исчез в кармане.

Алина не ускорила шаг. Она знала, что если ускорится – это будет выглядеть как бегство. Она шла ровно, считая про себя шаги до поворота. Пять. Семь. Десять. Сердце билось слишком быстро, но дыхание она удерживала ровным, поверхностным, как научилась за последние дни.