Ветер не приносит прохлады

Мы идём обратно мимо новых бочек, мимо скотного ряда, на нём уже не видно ни дурака-Федьки, ни конька Алтына, и выходим почти что к самым воротам. Тут на главной улице базара стоит большая деревянная, крашенная синим маслом, мясная лавка. Сбоку пристроен лабаз, в котором тарахтит мотор холодильника, из него выходит крепкий широкий парень в клеёнчатом переднике и с полутушей свиньи на плече. Ногой захлопывает тяжёлую дверь, чтобы сберечь, не выпустить на жару драгоценный холод, и несёт свою ношу в лавку.

– А вот и наша порося. От неё и отхватит нам лучший кусок мой друг и соперник Мирон.

И видя, что я поднял брови, «как это, и друг, и соперник?», прояснил:

– Мы с ним по молодости на районных соревнованиях по гиревой игре были соперниками. Он в гиревой игре всегда первым был, а я вторым.

– А что это за игра такая?

– Жонглирование двумя пудовыми гирями на время и артистичность. А уронил, сразу выбываешь. Вот Мирон по времени меня опережал. А я его по красоте, но всё равно всегда вторым был. Красота – дело условное, а время реально, его посчитать можно. Здорово, Мирон!

– Зашёл, наконец, меня навестить… Сколько раз бывал, а не зашёл ни разу…

Они постукались грудью и животом, похлопались по спинам. От Мирона густо пахло свинячьей кровью и табаком, полутушу он скинул на дубовую колоду. На широкой и высокой стойке лежали куски мяса, печени, и другой требухи, огромный мясницкий топор и пара длинных ножей. Стояли старинные чугунные весы, где две уточки мерялись клювами, а на алюминиевых тарелках стояли и лежали большие и маленькие гирьки. Привычной стеклянной витрины нет и потому лавка похожа на разделочный мясной цех.

– Близняшек не обижаешь, а меня обижаешь… – продолжал он жалобиться.

– Спешка, друг Мирон, всегдашняя спешка. То к министру, то к главному архитектору бумаги подписать, а ещё к близняшкам забежать, а как освободишься, так уже надо домой ехать. Так что ты, друг Мирон, не серчай. Вот, зашёл же? Я смотрю, у тебя чугунина в углу стоит, пудовка. Поигрываешь ещё? Силёнок хватает?

– Силёнок хватает, и сейчас бы я тебя по времени обошёл, как всегда … минут на пять. А только, как я себе палец обрубил, – он показал левую кисть, на которой большого пальца не хватало, – так теперь нечем ухватить гирю. Так и стоит…

– Да как же так, Мирон? Как же это случилось? Чем это ты палец оттяпал?

– Чем… Топором! Вон лежит, смеётся… Он со мной ночью во сне разговаривает… Говорил я тебе, хозяин, не бери меня в руки, когда пьян. Божился, что не возьмёшь! И вправду божился. Я лет десять как, по-пьяни полногтя рубанул. И не брал… У меня топор довоенной немецкой работы, его заточишь, так на полгода хватает говяжьи кости рубить. Раньше часто он ко мне в сон являлся поговорить, а последнее время что‐то перестал… я и забылся. А на Благовещенье Святой Богородицы… когда это? в начале апреля… сели мы с Никифором праздновать…

Я вижу, что Фёдорыч принял близко к сердцу инвалидность Мирона, и невозможность его в связи с этим поиграть с гирей-пудовкой.

– Это который Никифор? Биндюжник? У него двуконная платформа на резине? Что‐то я его не вижу давно.

– И не увидишь. Помер!

– Как это помер?

– Ты слушай, я ж про то рассказываю. Сели мы на Благовещенье праздновать, ещё ломовые подошли. И вышел спор. Кто из нас бутылку водки винтом выпьет не отрываясь. Я ж знаю, что выпью, потому взялся. Дали мне бутылку в руку, я раскрутил её, чтобы водка винтом шла, и… ну сам знаешь, как это…

– Знаю, видел, как ты это делаешь. А Никифор‐то что?

– Что Никифор… Он этот фокус тоже не раз делал. Он выпил, а больше никто не захотел. Кто‐то возьми и скажи, что вторую бутылку ни я, ни он не осилим. Никифор, ты знаешь, заводной был мужик. Я, говорит, осилю. А вот Мирон точно, что не осилит. Слабо ему. Тут и я завёлся. Давай бутылку! Пью и чувствую, нет, бутылку не осилю. Ну и грамм триста не допил, остановился. А Никифор пил, пил, но вижу, трудно пошла у него. И точно, грамм сто не допил. Победил, значит, меня… Глядим, он вскорости голову повесил, мы его положили на его же «плошку», под голову кожух с сиденья сняли… пускай отоспится. Меня, разобрало, но держусь. Тут, ну как специально, клиент подошёл, рубани свиной окорок, у меня вечером гости. А он такой, что ему не откажешь, начальник. Я топором хрясь… и вместе с пальцем свиную ногу отрубил. Поначалу и не понял ничего, а как стал мясо заворачивать, чувствую неудобство, бумагу ухватить не могу. Тут и разглядел, что пальца нету. На полу валяется. Ну, мы всей компанией руку забинтовали, кое‐как кровь остановили. Пошли Никифора будить, а он мёртвый, сгорел.

– Да, Мирон, добренько вы Благовещенье отпраздновали…

– Добренько…

– А палец‐то что? Его надо было льдом обложить и в больницу… Сейчас руки-ноги научились пришивать. Вон недавно, девчонке ноги пришили, ей сенокосилкой срезало.

– Да кто бы мне в нашей больнице палец стал бы пришивать, когда чирий вырезать некому… Опять же, я как Никифора увидел, что он угорел, так сразу же и сам со страху вырубился на сутки. Ломовые меня в тот угол… вон, где гиря стоит… положили и давай ждать, когда я тоже помру, чтобы уже сразу в ментовку идти сдаваться. А я всё живой. Только, говорят, храпел сильно, а иногда дышать останавливался. Ну вот, ломовые, видя, что я помирать не захотел, положили Никифора на его же «плошку», и повезли домой. А там шестеро детишек, малых, один только в школу ходит.

– А не его ли «плошка» с конями сейчас у Иван Василича под кнутом ходит? Я смотрю, вроде кони знакомые, и «плошка» в солдатский цвет покрашена… Как у Никифора.

– Его… Известно, что Иван Василич торговался с Никифором насчёт коней, ну, ломовые и поехали к нему домой, и заодно уговорили «плошку» купить. Так что было на что Никифора схоронить, а ещё и детишкам осталось.

– От то новости, так новости… – Фёдорыч переживает, видно по его хмурым бровям и кривым губам. – Не знал я про Никифора. И про твой палец… ты его что ж, в мусор выбросил?

– Чего это в мусор? То моя плоть… схоронил.

– И правильно! А схоронил, так может у тебя есть чем его помянуть? Налей нам … вот, с товарищем скульптором.

– Нету, Фёдорыч… не держу больше. Перестал… как мне мой топор во сне явился и велел бросить пить, не то, говорит, ты в другой раз головы лишишься. Это, говорит, предупреждение тебе было с пальцем. И я, ты знаешь, поверил ему. От водки воротит один только вид её. А вино из принципа теперь не пью. Так что извиняйте, товарищи. Бочка доброго вина стоит в подвале, а я про то думать не могу. Извиняйте.

– Ну, мы тебя навестили, новости твои послушали, Мирон. Прямо скажу, неожиданные новости… Пора нам, ещё дела есть. Ну, до следующего раза!

Пожались руками и пошли. Я подумал, забыл Фёдорыч про мясо, но оказалось – не забыл.

– А как бы я ему стал про мясо говорить, когда у него такие подробности жизни. Удручающие. Кабы я был посторонний покупатель, то другое дело. Ну ничего, мы ещё мясную лавку найдём. Ну и Никифор! От водки помер! А ведь не пил. При советах он ментом был, капитана должен был получить. А тут на тебе, с завтрашнего дня новая власть и ты теперь полицай. Так он упёрся, ментом был, ментом и останусь, а полицаем быть не хочу. А! Не хочешь быть полицаем, так на тебе пинка под зад. Нам советские менты не нужны! – Фёдорыч, вероятно, был с ним знаком, раз переживает его смерть. – А был он хороший боевой мент. Потерял нить жизни, не за что было ему ухватиться, потому и пил. Работы‐то мало, случалось, неделями никто не нанимал, диван или шкаф отвезти. Да и грузовых фордиков и газелей до чёрта сейчас в городе.

Задумался Фёдорыч, примолк, потом решительно сказал:

– Думаю, недаром он на вторую бутылку подписался… Хотел испытать судьбу. А Мирон‐то, вон как ужаснулся своего топора, начисто перестал пить. А говорят ещё, что на него Лещ наехал, требует за крышу платить, а Мирон упирается. Пока не платит, потому как многие наши гиревики, пошли к Лещу боевиками. А как со своего будешь процент брать? Пока не берут… Но скоро опять наедут. Лещу‐то он не свой пацан, как для его боевиков. Будет платить…

Дошли мы почти до самых ворот, где оставили машину, но увидели ещё мясную лавку, а скорее магазин. Хоть и небольшого размера, но со стеклянной витриной, копчённым мясом и колбасами. Фёдорыч купил у цветущей пышной продавщицы большой кусок свинины на четыре с половиной килограмма, сели мы в машину и поехали, как я подумал, в сторону дома. Но оказалось, что ещё куда‐то надо заехать. Время к полудню, солнце так раскалило машину, что лучше не прикасаться к металлу. Мы сразу потекли потом, и ясно стало, что надо срочно где‐то выпить холодного вина.

– Заедем к близняшкам. Они сегодня дома.

Свернули в одну улицу, в другую, и остановились у старых, немного покосившихся ворот и такой же калитки в тени большой акации. Короткий, выходящий на улицу забор, как часто можно видеть на юге, выложен из дикого камня на глине, без цемента или извести, и только поверху залит цементом, чтобы дожди не размыли глину. Разбитая цементная дорожка, обсаженная высокими отцветшими кустами сирени, привела нас к низкой, покосившейся двери, крашенной синей, выгоревшей до голубизны, масляной краской. Подумалось мне, что в этой маленькой усадебке всё выгоревшее на солнце и покосившееся. И ворота, и фруктовые деревья, мимо которых мы прошли по дорожке, и двери, и окошки, и угол дома. Всё тут было старинное, – антикварное, – и очень милое и доброе. Мне тут понравилось.

– Э-гей, – вскричал Фёдорыч, постучав по загремевшему дверному стеклу, – козлятушки, бравые ребятушки, отопритеся, отворитеся.

Изнутри послышался стариковский голос.

– Чего гремишь, Михаил! Счас стекло вывалится, где я другое найду? Открыто!

Мы вошли в небольшую прихожую, увешанную по стенам гроздьями пальто, плащей, курток, рядами обуви, и тремя свежепокрашенными дверями, из одной торчала голова седого доброглазого старичка.

– Козлятушки… Козлятушки твои в беседке на заднем дворе… Туда идите.

Голова исчезла, прикрыв за собой дверь.

– Ну пошли в беседку.

Обойдя дом, оказались мы в густом прохладном одичавшем саду, куда с трудом проникали иглы солнечного света, так густо он зарос. В густой траве промята тропинка, а в конце её такая же покосившаяся беседка, как и всё остальное. Оттуда мы услышали крики:

– Мишка!

– Каким ветром?!

– Мы тебя не ждали никак!

– Кто это с тобой?!

– Чего стоите?!

– Идите сюда!

Мы двинулись по тропке, я вслед за Фёдорычем.

– Дуся, а кого это Мишка привёл? Смотри, не местный.

– Да, похоже, что городской…

– Я сразу не увидела, думала, что Романыч.

– Нет, Маруся, я сразу увидела.

– Здорово живёшь, козлятушки?! Не кашляет Маруся?

– Не кашляет, выздоровела. А ты чего приехал? Позавчера же были с Романычем.

– И товарищ вот с тобой. Он, видно же, что не наш. Наши так не одеваются.

– Монумент мы с ним будем ставить. Мать-Родина скорбящая по убиенным сыновьям. Он и есть автор монумента.

Пока шёл этот триалог, я разглядывал «близняшек». Никак не по сорок им лет, как мне Маришка сказала. Хорошо если по тридцать, а то и меньше. Лица и руки простых сельских жительниц, и одеты в одинаковые простенькие платья в цветочек на синем фоне. На покосившемся столе между ними какое‐то рукоделие.

– А как же звать нам товарища? – спросила Дуся. Если я правильно понял, кто из них – кто. А Маруся привычно поддакнула:

– Да, имя-отчество у него какое?

Я поспешил ответить за Фёдорыча, пока он не начал живописать мои достоинства.

– Имя-отчество у меня Георгий Николаевич, но я хотел бы попроще – Георгий. Не велика шишка, чтобы по отчеству. А если по отчеству, то ещё проще – Николаич.

– Как‐то неловко без отчества, – сказала Дуся. – Но раз он просит…

А Маруся опять поддакнула:

– Да, пусть будет Георгий. Раз он просит.

Они обе с любопытством разглядывали меня, я улыбался и ожидал привычного вопроса: а сколько же стоит сделать такой монумент? Имея в виду, сколько я на этом заработаю. Но ход мыслей у них оказался другим. Тоже вполне практическим.

– Как вы являетесь автором монумента, так вы и рисовать, наверное, умеете? – спросила Дуся, а Маруся попросила:

– А не могли бы вы нарисовать нам слона и жирафа? Хотя бы схематично.

– Мы тут кухонные салфетки вышиваем на продажу, корову, лошадь и собаку срисовали из журналов, а слона, жирафа и носорога не нашли.

– С большим удовольствием нарисую вам этих животных, только мне нужны карандаш и бумага.

– Вот арифметическая тетрадка и шариковая ручка, вам подойдёт?

– Да. Очень хорошо подойдёт.

– А мы потом по клеткам переведём.

Пока я рисовал чужих, нездешних зверей, эти забавные близняшки рассказывали Фёдорычу печальную историю:

– Мишка! Умоляем тебя, ты только деду не проговорись, мы в секрете от него держим, что у нас денег не осталось ни копейки, а до аванса ещё десять дней. Мы ему внушили, что деньги есть, чтобы он не убивался, не корил себя. Ты же знаешь, у нас все деньги в красном кошельке, он взял его, чтобы все расходы сразу оплатить. Ну там налоги, коммуналку… должок в лавке вернуть, продовольствия купить на несколько дней, а на обратном пути зашёл пива выпить. Вон какая сейчас жара стоит. А у него кошелёк украли. Где украли, непонятно, может, на улице, может, в пивной. А у нас там, в кошельке, как раз наши зарплаты и его пенсия. Он убивается, как же я не сберёг! Повеситься, что ли, с горя! А мы ему: деда! Там и было всего‐то, что твоя пенсия, мелочь, а наши зарплаты мы не успели туда положить, так что не убивайся, до новой зарплаты дотянем. Он поверил вроде, остыл убиваться. А мы вот сидим, салфетки для кухни вышиваем, попробуем у нас в универмаге в сувенирах продать. Вот подумали, что для наших людей коровы да собаки животные привычные, а может дикие африканские звери лучше пойдут. А что вот мы слышали, что у вас метеорит на дом упал, крышу пробил и прямо в газовый баллон попал. А? Правда, что ли? И целая семья от взрыва погибла. Вот то горе! Рядом с ним наше горе мелкой невзгодой покажется. Неправда? Все живы? Ну, слава богу, что все живы и никто не ранен. Радиация? А чего это, радиация? Откуда взялась? Из космоса? Откуда в космосе радиация? Она же от атомной бомбы берётся. И с чего вы взяли, что там радиация, её же не видно?

– Не знаю я, кто первый про эту радиацию сказал, к чертям её. Я думаю, как вашему горю помочь. Эх, козлятушки вы мои. У меня и денег‐то не осталось, чтобы вам дать на прожитие. Я коня купил. Всё выгреб из карманов, а у Георгия, знаю, нету. Может, есть, Георгий, пошарь по карманам.

Я, отложив шариковую ручку, полез в карманы, насобирал мелочи – на бутылку пива не хватит. Дома‐то у меня отложено на автобус до Кишинёва…

– Ну, ничего, Мишка, как‐нибудь дотянем до аванса. У соседей одолжим. Завтра на работе у кого‐нибудь перехватим… Ой, какие хорошие рисунки! Вы нас выручили, Георгий, ой-ой-ой, как мы вам благодарны. Вот тут хвостик ещё дорисуйте. Чем бы вас угостить? Совершенно ничего нету в доме. Чай с вареньем? Нет? Водички из колодца? Холодная! А радиация, это разве не опасно для окружающих?

– Конечно, опасно! – Улыбался, будто разговаривая с малыми детьми, Фёдорыч. – Некоторые, которые ближе всех оказались, а которые и потрогать решились, так те начали красными пятнами покрываться. А у некоторых это в виде буйства или какого другого изменения характера проявилось. А хозяйка дома, так она то в буйство впадает, а то вдруг в смирение, чего никак не было раньше в её характере. А у кого‐то депрессия наступает. Так что, конечно, радиация опасна для людей.

– Но ты же, Миша, не трогал там ничего? Ты же не заразный? Или вот… Григорий.

Я как раз дорисовал хвостик бегемоту, не стал поправлять, что я Георгий, поэтому сказал:

– К счастью, я успел Михал Фёдорыча предостеречь от неразумного поступка, он не стал лезть в дырку рукой, как некоторые, чтобы достать шестерню на поверхность, иначе бы сейчас излучал радиацию.

– Какую шестерню? – насторожилась Дуся.

– Что за шестерня? – взволновалась Маруся. – Это разве не камень?

– Метеориты бывают и железными, – проинформировал я, – не только каменные. А вот если в форме шестерёнки, то это какой‐то артефакт, деталь космического корабля, возможно даже инопланетного. Надо бы пригласить учёных экспертов, но хозяйка дома отказывается кого‐то подпускать к артефакту, а если и подпускать, то за деньги. Мне показалось, что у неё произошла болезненная деградация личности, в связи с тем, что она больше и дольше всех была под воздействием радиации. У неё кровать стоит рядом с дыркой. Буквально рядом, так что тапки даже испарились.

Дуся схватилась за щёки:

– Какой ужас! Я бы умерла на месте от страха.

Маруся распахнула глаза:

– Какая отчаянная женщина! И она ещё хочет брать за это деньги!

Дуся:

– И правильно! Так им всем и надо! Теперь эта штука принадлежит ей, раз она чуть её не убила!

– Она не может, принадлежать ей! – возмутился я, (но не сильно). – Она должна принадлежать всему человечеству! А вдруг она межпланетная!

– А межпланетная, так пусть заплатят и забирают. И по международным ценам? – Это Дуся. Похоже, что она старше Маруси на несколько минут.

– Почему по международным?! По межпланетным! – сказала младшая Маруся. – Ой, как же хорошо, что на нас эта штука не упала. Дуся ты начинай слона, а я жирафа. Увеличим по клеточкам в два раза, а потом вырежем шаблон и перенесём на ткань…

– Ну вот, козлятушки, бравые ребятушки, навестили мы вас, пора нам… Подумаю, как вашей беде помочь.

– Ах, Маруся, как же не хорошо. Ничем мы наших друзей не угостили. Даже по стаканчику вина не предложили.

– Дуся! Так я сейчас деда позову, он в погреб спустится…

– Нет, нет, близняшки, не надо деда тревожить. – Фёдорыч встал решительно с шаткой скамьи, я тоже… – нам ещё ехать больше часа, домой пора.

– Маруся! Совести у нас нет! Не поинтересовались даже, как жена, как Маришка. Про Георгия мы не знаем, какое его семейное положение…

Я сказал, что у меня всё нормально, а Фёдорыч уже с тропинки обернулся.

– Да чего там, нормально. Жена ещё не приехала, всё сестру свою опекает. А Маришка? Так это вы у Георгия спросите, он лучше знает…

Но ответ мой как‐то повис в воздухе, как говорится. Ни близняшки не стали спрашивать, поняв, что за этими словами Фёдорыча стоит, ни я… не знал, что сказать. Махнул им рукой и пошёл по тропе за Фёдорычем. В машине он, положив руки на руль, помолчал и сказал.

– Ну вот, Николаич, значит не судьба нам поесть первомайских шашлыков. Даром ехали…

Он взял с заднего сидения куль с мясом и отнёс в дом. Вернулся скоро, и мы поехали. На выезде из Комрата тот же самый мент, но ещё более мокрый от солёного пота, махнул нам остановиться. Фёдорыч тихонечко прижался к обочине, а когда мент козырнул, не дал ему сказать. Сам сказал:

– Вполне может быть, сержант, что мы в городе какие‐то ваши правила и нарушили, но штраф мы уже тебе заплатили, так что прощай, дорогой.

И уехали. Сержант долго ещё смотрел нам вслед, постукивая жезлом по форменной штанине.

1 мая, понедельник

Вчера мы, конечно, спать голодными не легли, Маришка нас покормила, и вина гараф принесла из погреба, и посидела с нами, и осталась на ночь со мной. Ушла под утро. Так что Первомайский праздник Весны и Труда я встретил в добром настроении, и хорошо выспавшись. Где‐то поблизости звонили церковные колокола, но не они подняли меня на ноги. Стук в окно. И голос Фёдорыча.

– Николаич! Для тебя новость есть, ждём тебя в беседке.

Так, немытый, заспанный, сытый сном и взмокший от жары и Маришки, явился в беседку. Там вместе с Фёдорычем сидел Романыч, председатель, готовый праздновать с народом трудовой праздник, в коричневом костюме в светлую тонкую полосочку, в галстуке в желто-коричневую диагональ, и надо сказать, выглядел вполне по-городскому. Короткая седая стрижечка с чубчиком только и делала его сельским жителем.

– Вот какая новость, значит так, вчера пришла мне по телефону, Георгий Николаевич, – сказал он, поручкавшись, и был, кажется, чем‐то доволен. – Дело наше сдвинулось.

Он подождал моей остро заинтересованной реакции, но я кивнул и стал ожидать продолжения, что Романыча немного разочаровало.

– Так вот, вчера вечером мне позвонили из одного, значит так, столичного кабинета и сказали, что идея объединить всех погибших наших сельчан наверху понравилась. Так что завтра… значит так…

– Василий Романыч! Не успеем до девятого, надо сегодня начинать, сейчас…

– Ну, Георгий Николаевич, ты разогнался. У нас народ сегодня празднует, никого не соберёшь. Так что ты вздохни глубже, значит так, и не паникуй. Празднуй с нами и всё будет хорошо. – Он отвернулся от меня, обозначив конец разговора. – Так вы вчера, значит так, были в Комрате?

– Ну да, Романыч, были. Хотел я свинку на майский шашлычок купить, а купил коня.

– А конь тебе зачем? Ты что же, каруцу хочешь завести. Цемент возить? Так в твоём распоряжении весь наш автопарк.

– Та не, Романыч, какая каруца? Мечта у меня всегда была. С детства. Своего конька иметь. Снилось, как я на коне по холмам скачу, и на самом высоком холме, где у нас когда‐то мельницы крыльями махали, стали мы с коньком и на восход солнца смотрим. А как узнал, что он Алтын, так сразу понял, вот он, мой конёк. У моего деда конь был – Алтын. Золотой масти, как и этот конёк. Может внук того коня, подумал я и сразу деньги отдал. Федька его пригонит сегодня. А не пригонит, так я с него шкуру спущу. С Федьки! – Вдруг рассердился Фёдорыч. – На войну он собрался.

– Кто собрался на войну? Федька?

– Дурень на войну собрался… и знаешь для чего? Денег подсобрать на свадьбу.

– Так он что же думает, что на войне зарплату платят?

– Он думает, Романыч, что пока война, он сховается и вперёд лезть не будет, а как победят, так он вперёд высунется и с местных жителей денег насобирает, а как насобирает, так сразу домой повернётся.

– Так то не война, то бандитизм.

– И я ему так же сказал, да он, кажется, не понял.

– Я брату позвоню, чтобы он своему дураку мозги вправил. А к Дусе с Марусей заехал?

– Заехали… с Георгием Николачем. Так они на него и насели сразу, как узнали, что он художник, чтобы он им диких африканских зверей нарисовал. Слона, а особо жирафа с бегемотом.

– И зачем это им?

– Вот в том и вопрос. Ты ж помнишь, они из красного кошеля деньги доставали? Дуся говорила: это наш неисчерпаемый кошелёк. Они после зарплаты туда свои деньги кинули, а ещё и дедову пенсию. Как всегда и делали. А дед поутру встал, взял кошель, чтобы разом все платежи, а также и долги, накопившиеся оплатить, зашёл по жаре пива выпить, и кошель у него покрали. Так Дуся с Марусей, чтобы дед не убивался, уговорили его, что они свои зарплаты не успели туда положить. Он и поверил, что одну только пенсию его покрали, и утешился. Вот они и сидят в беседке, подальше от деда, вышивают салфетки с дикими зверями на продажу.

– Много на салфетке заработаешь… – проворчал Романыч себе в грудь, задумавшись. – Ты бы оставил им денег, а я бы тебе вернул.

– А то бы я сам им не оставил! Так я ж коня купил, а на въезде полицаи барыш собирают, своим бабам на сапоги, или на что они там ещё собирают. А на выезде мяса я купил, хоть и немного, а всё же на шашлычок первомайский. Так все денежки мои и разошлись по чужим карманам, а на своих вот и не хватило. И у Николаича мелочь одна по карманам нашлась. Так я им мяса оставил на первое время, дня на три-четыре хватит.

– Да, беда с дедом, – сокрушается Романыч, откинувшись спиной на решётку беседки. – Восемьдесят лет. А всё ж он как‐то хозяйство ведёт мужской рукой. Он‐то им не прямая родня, а они его за родного деда почитают, и он их за родных внучек держит.

– А кем же он им приходится, Романыч. В твоей многочисленной родне разве разберёшься?

– Так и я, думаешь, в своей родне шибко разбираюсь? Ты вон тоже родня, пятое колесо в телеге и моей лошади палка от кнута. У моей жены надо спросить, она про родню всё знает. Как‐то раскинула, говорит, Дуся и Маруся мне двоюродные племянницы. Короче, одного племени…

Я, слушая их разговор, пребывал в недоумении. Как же так повернулась народная молва, что чистые родственные отношения двух пожилых мужчин и двух молодых женщин, дошли до меня в виде грязного слуха, порочной сплетни. Можно было бы поверить этой сплетне, если бы я не видел их вчера, и ещё вчера сомнение и беспокойство не тревожили бы меня и вечером и ночью, когда Маришка поинтересовалась, побывали мы у них или нет, и как они мне показались? Ничего я ей не смог ответить из-за этих самых сомнений. Промолчал. И только сейчас, услышав разговор Фёдорыча с Романычем, мои сомнения исчезли. Сейчас я знал бы, что ответить Маришке.

Сегодня, я понимал, уже никак не собрать стройбригаду, к полудню народ уже давно пьянствует, но завтра я буду настойчиво требовать начала работ. За семь дней вполне можно залить бетоном новую опалубку, а дня через три на свежий, но уже схватившийся бетон, можно ставить первый нижний кусок монумента. На следующий день ещё два куска. А вот что касается распоряжения из столицы объединить два списка погибших в один, то этим пусть занимаются местные товарищи.