Ветер не приносит прохлады

– Ах, беда прямо с вами, Серафим Константинович, что же это за хвороба такая на вас напала? Вы, когда с утра выезжали в командировочку, у вас температурки не было? Может, вы ещё дома прихворнули? А может, чего покушали несвеженького?

Романыч всё не терял надежды, всё себя уговаривал, что приезжий начальничек привёз свою хворобу с собой. Но начальник только потряхивал поникшей головой и молчал. А когда явился Колян, он голову поднял, чтобы посмотреть на нового человека, и Романыч увидел его сухие красные глаза и в них беспомощную пустоту. А хвороба‐то твоя умственная, подумал он, разум твой, начальник, вывернут наизнанку, и не кишка и не печёнка у тебя болят. Как же мне тебя возвращать по месту службы и жительства, чтобы шею мне не намылили? Как же мне тебя до завтра в штатное состояние вернуть? По прежним временам можно было тебе комсомолочку предложить, а по нынешним… Так теперь у нас комсомолочек нету, а есть всякие незамужние дамочки и молоденькие вдовушки, знающие свой курс стоимости… Надо подумать. Эх, кабы не Семён Семёныч… от же ж не ко времени он к Стефании полюбовно вернулся, от то был бы вариант… А Маришка? Так она, по всему видать, к нашему скульптору пристроилась, к нему жмётся. Куда ж начальничка в нашем поселении на ночь пристроить? Так… есть вариант… надо будет прозвонить.

– Романыч! – рассердился Фёдорыч. – Мы сегодня праздновать будем или что? Напрасно я у мангала пёкся? Бочку новую открыл. Бастардо! Ты моё бастардо знаешь, а в этом году оно лучше прошлогоднего. Так что давай, распорядись. Поднимай товарища начальника, сажай за стол. Маришка, вон, глянь, всю сервировку стола по-городскому устроила, как в ресторане…

Услышав про «товарища начальника», Серафим попытался подняться на ноги, и смог это сделать с помощью Романыча. Он был слаб и голос его потерял прежние начальственные ноты.

– Друзья мои… вы меня простите… я совсем не понимаю, что со мной происходит. Поверьте, никогда такого со мной не случалось. Я в растерянности. Ещё раз простите… но… не хочу портить вам праздник. Василий Романыч, как бы мне Ваню своего найти и домой уехать?

– Серафим Константинович! Да как же мы теперь его найдём, когда он машину поставил и к дружку своему зашёл. Мы ж не знали, что с вами болезнь приключится. А дружок его армейский сейчас празднует победу, и Ваню вашего уже напоил и ни за что не отпустит. Так что… как быть, не знаю.

– Мне бы хоть как, Василий Романыч, а только бы прилечь. На ногах не стою, и праздновать совсем нет сил, не сердитесь.

– Ко мне отвезу, в гостевой комнате отдохнёте, отоспитесь. А к утру и Ваня ваш проспится.

Поскольку вопрос с ночёвкой разрешился, Серафим Константиныч повернулся ко мне. Что‐то в нём резко изменилось в эти полчаса, с той минуты, как плохо почувствовала Стефания, а вслед за ней и сам Серафим. Сомнений у меня нет, что это связанно как‐то с шестернёй и радиацией, но радиация эта показалась мне больно уж разумной, имеющей свою, пока непонятную нам программу. И действует она выборочно, индивидуально и нелинейно.

– Георгий Николаевич… – обратился он ко мне. – Хотелось мне с вами пообщаться, но… простите… выбит из колеи… внезапное недомогание… Но должен вас поставить в известность, что некоторые товарищи в нашем правительстве сомневаются в целесообразности установки вашего памятника в нынешней ситуации. Не ко времени… идёт война, неясна ситуация с её окончанием и… будут ещё погибшие. Тогда, по их мнению, и надо будет решать этот вопрос. Есть и такие, которые настаивают на яркой национальной идентификации Родины-Матери и хотели увидеть достоверное изображение монумента, другими словами – фотографии. Вот такая на сегодня ситуация… но, впрочем, решение ещё не принято. А сейчас простите… вынужден попрощаться. Василий Романович, я готов…

Серьёзно озабоченный Романыч под ручку повёл своего начальника к воротам, и они тоже не стали закрывать за собой калитку. Она осталась открытой, но никто из нас оставшихся – рассерженных или равнодушных, как я, не пошёл её закрывать. Рассерженным был Фёдорыч. Все его усилия организовать праздник, порадовать гостей мастерски приготовленным шашлычком и лучшим своим вином не осуществились. Он сидел на нижней ступеньке беседки, где только что сидел Серафим, шашлыки на мангале стали обугливаться без присмотра, и в вечереющем жарком воздухе стал разливаться душок горелого мяса. Но Фёдорыч не торопился его спасать – пропади оно всё пропадом! И вдруг он поднял голову и прислушался. Мы услышали за воротами конское ржание. В калитку, низко наклонившись под перекладиной, въехал на Алтыне Федька.

– Оба-на! Вовремя ж явился я, дядька Михай. Не всё ещё скушали?

Федька подъехал на коне прямо к мангалу, протянул руку, наклонившись, и взял горячий шампур.

– Дядька! У тебя мясо горит! Ты чего сидишь? Снимай шашлык?

Но Фёдорыч не спешил снимать горелые шампуры, он видел только коня Алтына, и сердитое лицо его добрело и улыбалось, радостью полнились глаза. А Федька всполошился, соскочил с коня и к первому своему шампуру прибавил ещё три.

– У них мясо горит, а они… как сонные мухи. Колян, бля! Снимай остальное, сгорит же! Я с рассвета в пути, а у них мясо горит! У меня за весь день одна лепёшка и пепся… во рту была! А у них мясо горит!

У Коляна свои переживания, он силится вспомнить, что наказал ему отец сказать Фёдорычу, но обыкновенно бойкий ум его почему‐то сегодня застопорился. Он услышал внятный приказ и неосознанно подчинился ему. Снял оставшиеся шесть шампуров с жаркого мангала и стоял, не зная, что с ними делать. Маришка появилась на ступенях беседки с тарелкой в руках и удивлённо смотрела на молодого, золотой масти, утомлённого и повесившего голову, конька, взявшегося посреди двора. Немая сцена имела ещё одного участника – меня, угнетённого сообщением Серафима. Я не понимал, что мне делать дальше и склонялся к мысли всё бросить, плюнуть и уехать домой.

– Федька! Ты моего коня загнал! Гляди, дурень, он голову повесил, и ноги у него дрожат. Я тебе шею сверну, если что!

– Чего вы, дядька Михай, ругаетесь на меня, не разобравшись, – говорил Федька, жадно отрывая куски мяса с шампура. – Всё дурень да дурень! А я его, как своего, берёг. Четыре раза мы с ним привал делали, я в тенёк, а он на травку, и не гнал его, а всё больше шагом. Само собой, устал конёк, дорога‐то дальняя.

Но Фёдорыч уже не слушает Федьку, он ведёт конька в сарай, где ему с раннего утра расчищено место и устроены кормушка и поилка. А Федька уже нам с Коляном, и присоединившейся Маришкой, рассказывает, доев один шампур и взявшись за второй. Мы уже сидим в беседке, за сервированным столом, пусты наши тарелки и стаканы, и нам уже не хочется праздновать.

– Зина мне говорит: на кого же, Феденька, ты меня оставляешь, ты бы сначала женился, а потом на войну бы шёл. И давай слёзы лить. А если тебя убьют, кто меня замуж возьмёт? Все же знают, что я от тебя не целая. А кабы ты женился, я бы вдовой сделалась, а тогда уж, честь по чести, ко мне опять свататься можно. Дура, говорю, не собираюсь я, чтобы меня убивали. Я хорониться буду, а как победим, тогда уже не опасно. А ты меня раньше времени хоронишь. Деньжат соберу и приеду. А как приеду, тогда уже, честь по чести, при деньгах, и повенчаемся и свадьбу сыграем.

Я эту трактовку войны уже раз слышал от него, поэтому мне не интересно его слушать, а тем более в чём‐то убеждать, а вот Маришка рассердилась.

– Права твоя Зина на этот раз, хотя, зная её, имею право сказать, что она такая же дура, как и ты.

– И ты меня дурнем выставляешь, а что я не по уму делаю. Я имею желание жениться при деньгах, чтобы нищету не разводить. Будут деньги, тогда уж можно и детей заводить, и хозяйство справное…

– Тут ты, Федька, не дурак, чужие слова правильно понимаешь. А дурак ты, когда думаешь, что на войну идут, чтобы денег скосить. У кого ты их косить собираешься?

– Как у кого? У побеждённого противника. Проиграл, значит можно у тебя деньги отобрать. Имею право победителя. Пускай дурак, так я с умными людьми поговорил.

– Это какие же умные люди тебя надоумили, что на войне можно население грабить? Население! Потому как у убитого тобой солдата денег не бывает.

Я не удержался, чтобы не сказать:

– Это, Федя, мародёрством называется. За это расстреливают. Свои же. Иначе армия в банду воров и убийств превратится.

– Чего это, расстреливают?! Не может такого быть! К нам в бригаду умный человек приходил, партийный их столицы, так он говорил, что если мы Тирасполь возьмём, то нам его на три дня отдадут. Потому я завтра еду, чтобы не опоздать. А сейчас мне надо у Фёдорыча седло своё забрать и уздечку, да на последний автобус успеть. Так что прощайте, а как с войны приеду, на свадьбу позову.

Он положил пустой шампур на чистый не объеденный стол и направился к сараю, где теперь будет жить Алтын, и через несколько минут вышел недовольный, без седла и уздечки, вышагал в открытую калитку и её за собой не закрыл. Так и стояла она до самого тёмного вечера, пока Колян, так и не вспомнивший, зачем приходил, не собрался домой, и он уже калитку и закрыл.

2 мая, вторник

В это утро я не стал залёживаться, встал, как только услышал ржание Алтына. Фёдорыч вывел его и сарая…

впрочем, впредь я буду называть сарай конюшней. Фёдорыч вывел Алтына из конюшни, и провёл его по двору за уздечку, чтобы посмотреть, всё ли с ним в порядке после вчерашнего дальнего перехода. Конь отдохнул, пожевал сена, овса, попил воды и выглядел бодрым и весёлым. Его жизнерадостное утреннее ржание разбудило меня и поставило на ноги.

Я тоже, несмотря на раннее утро, был возбуждён и озабочен организацией работ. Возле беседки, где Маришка собирала завтрак на вчерашних неиспользованных приборах, стоял остывший мангал, на нём ещё торчали в разные стороны шампуры с кусками обгорелого мяса и без него. Вчерашний праздник надо признать несостоявшимся. Хотелось бы, чтобы сегодня мне удалось организовать продуктивную работу. Зная, что за едой Фёдорыч не любит говорить о делах, дождался, когда Маришка нальёт ему большую кружку крепкого растворимого кофе и он сделает первый глоток.

– Михал Фёдорыч! – строго и немного торжественно сказал я. – Ты же понимаешь, что если мы сегодня не начнём, то до девятого не успеем.

– Вот сейчас прямо и поедем к Романычу. Узнаем, как там наше столичное начальство. Всё ему разъясним и добьёмся… Ну, в общем, чего‐нибудь добьёмся. Допивай и поехали.

Поехали к нему домой, для офиса слишком рано.

Романыч в растерянности, с утра всё пошло не так. Ваня, шофёр Серафима Константиновича, так же как его армейский друг, в семь утра всё ещё в невменяемом состоянии, поставить их на ноги невозможно. Связи с Комратом, где начальство ждут с утра, чтобы отправить с ним в правительство важные государственные бумаги, нет и невозможно её наладить, чтобы сообщить о болезни тов. Гайдаржи. А что же с тов. Гайдаржи? Т. е. с Серафимом Константиновичем? Это же он тов. Гайдаржи? И тут Романыч перешёл на громкий шёпот:

– Плохо… не знаю, что делать. Всю ночь тов. Гайдаржи в сортире просидел. Под утро поспал немного, а сейчас опять там. Вызвать скорую из Комрата? Так связи нет. Послал за нашей врачихой, Саррой Соломоновной. Ждём с минуты на минуту. Так что вы тут под ногами не путайтесь, позову, когда можно будет. А ты, Фёдорыч, если сможешь собрать бригаду, заканчивайте гостиницу, начальство недовольно, что у нас люкса нет для ночёвки. Серафим много раз спрашивал с намёком, когда же он сможет приехать со своей секретаршей, чтобы было где её поселить. Она женщина капризная, её в сельском доме не поселишь. Так что, гостиница!..

Я пытался объяснить Романычу… Но он не стал меня слушать.

– Не до вас сейчас, Георгий Николаевич, сами видите… Сидите дома, ну, то есть, в беседке у Фёдорыча, и ждите, я пришлю за вами. Надеюсь, что не помрёт Серафим… А вот и Сарра Соломоновна.

Он помчался встречать докторшу, а мы ушли, Фёдорыч – собирать бригаду, а я – сидеть в беседке и ждать. Надежды мои сильно покосились и почти что рухнули, но всегда есть затаённая спасительная мысль, что текущий ход событий обо что‐то споткнётся или во что‐то упрётся и, как ручей, потечёт в сторону или даже обратно. В беседке уже всё прибрано, мангал уже не торчит во все стороны шампурами, и прогоревший и остывший уголь дочиста выбран и под мангалом подметён. Я сел в беседке, спрятавшись от начавшего во всю припекать солнца, и повесил голову… Всё шло так хорошо, правильно, почти по графику. В назначенный час из села пришла машина, по моему заказу приехал кран, загрузил три бетонных куска Матери-Родины, и машина уехала домой. На следующий день за Матерью-Родиной поехал и я. Всё как всегда! Но в эту ночь, между погрузкой на машину и моим отъездом, на дом Стефании рухнул метеорит. И всё пошло наперекосяк. Какая тут может быть связь, убеждал я самого себя, и себе же отвечал, – не знаю, мой друг, не знаю, но есть факт! Между погрузкой и отъездом на крышу Стефании упал метеорит.

Ну, пусть не метеорит, пусть железная шестерёнка, но которая, как оказалось, светится по ночам и при этом как‐то влияет на людей. Похоже, она усиливает и множит тайные желания, устремления людей. Стефания, бойкая циничная бабёнка, поворачивающая всё, что только можно, в свою пользу, собиравшаяся превратить катастрофу в прибыльное дело. Её муж, Семён Семёныч, женившийся на ней по страстной любви и доказавший ей свою страсть в ночь, когда остался ночевать с ней…

Рядом с шестерёнкой! А тогда уже и у Стефании вдруг очнулась жаркая любовь к мужу, или к его неуёмной страсти. Юный Колян, напуганный сексуальным натиском взрослой женщины, забыл всё, что психологически давило на него. Естественная реакция психики. А его отец Николай Николаич, тайный и осторожный ловелас, вдруг проявивший чрезмерный натиск по отношению к Стефании, за что и схлопотал по носу и в глаз от влюблённого и взревновавшего мужа. Кто ещё? Маришка!

Как на неё воздействовала радиоактивная шестерёнка?

Чтобы вы поняли, придётся мне кое-что рассказать.

Вчера вечером, когда праздничный день так неудачно подошёл к концу, и все рассерженные, больные и безучастные успокоились и разошлись по своим кроватям, я стал ждать Маришку. Она мне нравилась всё больше, я признавался себе, что всерьёз увлечён ею и при этом себя ругал и на себя негодовал, осознавая, что никакой перспективы у наших отношений нет. Так укоряя себя, я всё же надеялся, то она придёт, как вчера… Но она не шла. Не дождавшись и воспламенившись, я встал и тихонько, чтобы не услышал Фёдорыч, пошёл к её комнате. Дверь едва слышно скрипнула, но она услышала и прошептала из темноты: зачем вы пришли, папаша? я же вам говорила… Но что‐то остановило её, она что‐то услышала или почувствовала… Это ты, Георгий? – строго спросила. Мне, по правде, хотелось тихо повернуться и уйти, но я остался… возможно, из простого любопытства. – Да, это я. – Она помолчала и спросила сердито: а ты какого чёрта пришёл? Что вы… хотите от меня. Я замужем, – сказала она в голос. – Я замужем! Включи свет! – Я пошарил слева, потом справа, нащупал выключатель. Загорелась под потолком экономная шестидесятиваттка, я увидел открытое окно в сад, затянутое сеткой от комаров, рядом с окном железную кровать, лежащую на ней Маришку, едва прикрытую лёгкой простынёй, в одном углу большой сундук, и кинутое на него цветастое платье, в котором она сегодня принимала гостей, в другом углу одинокая икона и под ней негорящая красная лампадка. Была ещё какая‐то мелкая мебель… какие‐то мелкие вещицы.

– И зачем ты пришёл? Если бы я хотела, я бы пришла к тебе…

– Маришка, я ждал тебя, ждал, а ты не приходила…

– Значит, я не хотела…

– Но почему?

Какой ещё более глупый вопрос я мог ей задать? Почему не хотела? Потому что не хотела, могла бы она ответить и закончить тему, но она молчала. Лежала, прикрыв голую грудь, но обнажив голые ноги – коротка кольчужка, и смотрела на меня с укоризной, – а сам не понимаешь? Я, по правде, не понимал, почему именно сегодня, если вчера… и третьего дня… она хотела. Что сделалось сегодня такого, чего не было вчера и третьего дня? Неудавшийся праздник? Болезнь подруги? Или расстройство пищеварения тов. начальника Гайдаржи С. К.? Она сказала, что она замужем. Но это не мешало ей вчера и третьего дня. Или что‐то по женской линии? Ну так сказала бы, я бы не ждал.

– Я не хочу быть твоей фронтовой подругой, – вдруг сказала она.

– Что ты говоришь, Маришка! – попытался возмутиться я, но мне самому моё возмущение показалось жалким. – Ты мне нравишься и мне с тобой хорошо… Честное слово… И… прекрасно же, Маришка, что это нас ни к чему не обязывает, мы свободны и делаем что хотим… Тебе разве плохо?

Она попыталась спрятать голые ноги под короткой простынёй, но они стыдливо выглядывали.

– Да, мне плохо… меня это унижает.

– Но разве я тебя чем‐то унизил?

– Георгий! Ты пойми! Я упрекаю не тебя, я упрекаю себя. Я упрекаю себя за распущенность, за неверность… за… бог ты мой!.. за лёгкое отношение к жизни. Я ужаснулась сегодня! Я ужаснулась сегодня, когда услышала от Стефании. Ты слышал? Она сказала, что ей стало ужасно плохо, когда она подумала о нехорошем. А я знаю, о чём она подумала. Она не упустила бы раньше такого случая, но в этот раз рядом с ней был её любящий муж. У меня тоже есть любящий муж, и мне тоже стало плохо, когда я собралась пойти к тебе. И я не пошла. И я решила, что завтра пойду к батюшке, отмаливать свои грехи.

Я не нашёл, что ей сказать, кроме одного:

– Ну и где он, этот твой муж?

– Сидит. Ему сидеть ещё два года.

Я не захотел спрашивать, за что и почему сидит её муж, мне тоже вдруг стало нехорошо, стало подташнивать, и чтобы не опозориться перед ней, махнул рукой и ушёл в свою комнату, где и отдышался постепенно.

Это было вчера, а сегодня я нахожусь в полной уверенности, что это всё радиация, и Маришка тоже получила свою долю облучения. А также, с большой вероятностью, и я. Если же иметь в виду столичного чиновника Серафима Константиновича Гайдаржи, который никак не мог впрямую контактировать с радиоактивной шестерёнкой, но имевший некоторый незначительный контакт с нами, облучёнными, и при этом поимел внезапный приступ неожиданной и непонятной болезни, то можно сделать вывод, что радиация заразна, и возможно, что не только на физическом, но и на ментальном уровне, и может от локальной группы распространиться и превратиться в эпидемию. А ведь он сегодня, если Сарра Соломоновна его поставит на ноги, поедет в Кишинёв и будет там общаться с членами правительства… Пришла из дома Маришка, села напротив меня, с усмешкой спросила:

– Ты чего надулся, как индюк на индюшку.

– Я не знаю, что я здесь делаю. Дело моё стоит, к девятому мы уже не успеваем, а тогда зачем это всё? Надо уезжать домой, заняться более важными делами. У тебя я получил отставку… что мне здесь делать?

– Сегодня тебе здесь делать нечего… Только что позвонил Романыч. Сарра Соломоновна положила Серафима в больницу на обследование. До завтра. Несколько анализов, и понаблюдать… Она никакой болезни не видит, что её очень беспокоит, потому она его ехать домой не отпустила. Так что ты свободен на сегодня. Я обещала отвести тебя на Утиный Ставок, собирайся, сегодня и пойдём.

– Что‐то мне не хочется, Маришка. Вдруг Романыч позвонит и скажет, что можно начинать…

– Не позвонит и не скажет. Он уехал в Комрат с важными бумагами. Обязательно к близняшкам заедет. Так что надолго. Фёдорыч бригаду собрать не может, все похмельные. А Утиный ставок у нас волшебное место, там колдунья живёт, но её не видно, когда она не хочет. Тебе, может, и повезёт. Только не забудь кепку надеть от солнца. А я кошёлочку соберу, и через десять минут выходим.

Ушла в дом. А я не знаю, хочется мне идти на какой‐то ставок, местную культурно-историческую достопримечательность. Кепка на мне, за ней никуда идти не надо, я на ней сидел. Тут, в чудесной беседке, пока ещё относительно прохладно, и надо ли выходить отсюда на прокалённый солнцем воздух. Маришка вышла в хрущёвской шляпе, в руке у неё кошёлка, из неё торчит горлышко пластиковой бутылки, и пошла она прямо к воротам, махнув мне рукой. Делать нечего, я неохотно встал и пошёл за ней. Шли мы не так, чтобы очень долго, но всё же с полчаса. Двумя-тремя сельскими улицами, засаженными могучими шелковицами и акациями, потому шли мы, не спеша и не по голому солнцу, а по тенистой стороне улиц, пока не вышли к небольшому обрыву, где перед нами открылась широкая голая долина, по дну её петляла мелкая и узкая речка, заросшая высокой травой, кустами и кривыми деревьями, не сумевшими, на жарком солнце, вырасти высокими и стройными. Мы спустились, перешли мостик и, по едва заметной тропке, петляющей вместе с речкой, пошли по её медлительному ленивому течению. Сельские усадьбы на высоком левом берегу скоро кончились и начались голые холмы. Впереди я видел зелёный остров зарослей камыша и высоких деревьев, а ещё дальше на правом пологом берегу что‐то похожее на лесистые холмы. Оказалось, что нам нужны как раз эти заросли камыша, в которых спряталась наша речка. Камыш стоял высокой плотной стеной, вдоль которой мы пошли, и через полсотни шагов Маришка привела меня к едва заметному просвету в стене, куда свернула наша тропинка. Тут было сыро, а местами мокро, и в этих мокрых местах кто‐то положил камни, чтобы не мочить ноги.

– Эти камни были здесь, когда Фёдорыч был ещё младшим школьником. А ему рассказывал отец, что они всегда здесь лежали. Этому ставку больше сотни лет, а, может быть, и ещё больше, – говорила Маришка, переступая с камня на камень. – Только весной или в сильный ливень их заливает водой… Но тогда здесь делать нечего, тут стоит высокая вода.

Ещё через полсотни шагов тропа кончилась, раздвинулся камыш, и мы вышли на небольшую поляну на берегу озера, со всех сторон окружённого стеной камыша и кривых деревьев с висячими ветками. «Ивы… или, может быть, это вербы», подумалось мне. Я городской, и потому не большой знаток природы. Но мне нравилось интимная замкнутость тенистой полянки на берегу небольшого, с болейбольную площадку озера, застывшего без движения перед земляной невысокой плотиной, где только в одном месте, журчал небольшой водопадик, и речка после него лениво продолжала своё течение, до впадения где‐то в большую реку.

– Это и есть Утиный ставок, – сказала Маришка.

– А почему он Утиный?

– Если тихо посидеть на берегу, не шуметь и не разговаривать, то из камышей выплывут серые дикие уточки, следом выплывет черноголовый селезень и будет их сторожить. Иногда сюда по реке заплывают сельские крикливые и скандальные утки, меченные краской или чернилами, и тогда дикие уточки тихо уплывают в камыши.

Посреди поляны, заросшей сочной травой, высится лысый сухой бугорок. Плоская вершинка его удобна для привала. Туда мы поднялись.

– Здесь прохладно в самую жару. Вот эти два дерева всегда дают тень на это место.

Она достала из кошёлки туго свёрнутый кусок брезента и постелила, выбрав место поровнее, вынула большую пластиковую бутылку белого вина, и несколько свёртков, а также один гранёный стакан.

– Налей себе вина, Георгий, – протянула мне стакан. – А потом и мне нальёшь, с дороги пить хочется.

Я знаю эту сельскую экономную привычку пить из одного стакана и подчиняюсь этим правилам. Налил и протянул Маришке. Она благодарно улыбнулась, одобрив мои городские манеры. Местные мужчины, налив первый стакан, выпивают его сами, чтобы показать, что вино верное и его можно пить. Вернув мне стакан, легла на бочок и подпёрла щеку ладонью.

– В юности мы бегали сюда вместо школы… и купались до изнурения. Вода здесь жёлтая от глины, а нам было всё равно. Но после того, как я побывала в Ялте, больше меня не тянуло купаться здесь.

– Ты бывала в Ялте?

– Муж возил меня туда после свадьбы. А через месяц его посадили.

– Ты всего месяц пожила с ним?

– Мы с ним жили до свадьбы два года. Он был главным инженером на нашем заводе, а я у него секретаршей после школы.

– А что же он такого сделал, что его посадили. И, как видно, надолго, раз он до сих пор сидит. Убил кого‐нибудь?

– Восемь лет… Продавал дефицитные материалы на сторону, чтобы радовать меня разными жизненными удовольствиями. А мне ничего этого не надо было, я готова была жить с ним хоть на съёмной квартире, и носить одно и то же платье каждый день.

Какая банальная история! Средних лет начальник, обременённый семьёй, и его молоденькая секретарша. И всё, что следует потом.

– Он, конечно, был женат. И у него, конечно, были дети, – сказал я.

– Конечно. Да, банальная скучная история. Каких много. Но это моя история. Я тебе рассказала её, чтобы ты хотя бы на мизинец лучше узнал меня и стал хоть чуточку ближе. Я приходила к тебе, ты делал своё дело и думал только о том, чтобы я поскорее ушла, чтобы ты мог уснуть. Поэтому я и сказала, что это унижает меня. Не ты унижаешь меня, ещё раз тебе говорю, а я себя унижаю. Не думай, что я хоть как‐то пытаюсь привязать тебя к себе. Нет, я замужем и жду своего мужа из заключения. И езжу раз в году к нему на свидания. Я молода и имею право на полноценную жизнь, и если я изменяю, – а иногда, когда я этого хочу, я всё же делаю это, – но не желаю при этом чувствовать себя опущенной, как говорят на зоне.