Ветер не приносит прохлады

Мне хотелось ей сказать, что она мне нравится, и мне хочется быть с ней, и не только ночью, но и вот так, как сейчас, лежать рядышком на этом бугорке, пить вино из одного стакана по очереди, и разговаривать о важном для нас обоих, но понимая, что это скоро кончится, расставание неизбежно… и что мне совсем не хочется, чтобы она считала, что… но мне помешали.

– Ах ты моя курочка, – услышал я за своей спиной скрипучий старческий голос, – давно ты старуху не навещала. Верно думала, померла я… Многие так думают, потому как давно меня и моих травок на базаре не видят.

– А! Бабушка! Здравствуй, бабка Маня. Пришла, как смогла. А мне бы сердце стукнуло, если бы ты померла.

– Жива вот… А сердечко твоё ожесточено было… не до меня ему… как твоего петушка золотого в клетку заковали. Налей-ка и мне винца.

Маришка отобрала пустой стакан у меня, который я вертел в руке, не зная, куда его поставить, сама налила в него и протянула старухе, стоящей уже перед нами. На спине её висел школьный рюкзачок, в руке лыжная палка без нижнего кольца. Старушка никак не была похожа на лесную ведьму, скорее на городскую убогую. На ней была городская кофта, местами даже с остатками люрекса, и юбка её, хоть и мела траву, но была синяя в красный цветочек.

– Сейчас, бабушка, я тебе закусить дам, ты же копчёное мясо любишь.

– Ну дай. Знаю, вредно мне мясное на старости, но очень же хочется.

Взяла от Маришки, уронив палку, кусок хлеба с мясом из свёртка, аппетитно и желанно пахнущего перед самым моим носом, оглядела, будто решая, с какого края начать, и куснула крепкими белыми зубами.

– Может, сядешь, бабушка, – предложила Маришка, готовая встать, освободить место.

– Нет, курочка. Земля меня уж давно тянет к себе, да я не соглашаюсь пока. Вот и стою. А как же петушок твой, скоро ли освободится? Сколько я травок да грибочков на него перевела, да мои травки против власти бессильны.

– Да… Но пока он на воле был, твои травки действовали.

– Это уж известно, что я большой специалист по любовной ворожбе. Скольких приворожила… у-у… памяти не хватит. Помню, при царе ещё, на что гусары не поддающиеся к любовной ворожбе были, ничем их не прошибёшь… хоть лунь-травой… А всё ж я одного заезжего гусара, к одной наше барыньке так приворожила, что он при живом муже перед ней на колени становился. Он вот на этом бугорке, где ты сейчас, раненый при смерти лежал, потому как у Белого Камня её обиженный муж в него стрелял. Так я гусара на его же коне сюда спрятала и в три дня на ноги поставила. Всё ж моя вина была… А твой случай для меня лёгкий был.

– Ещё вина налить, бабушка?

– Хватит. Сердце уж не то, чтобы вину да мясу радоваться.

Старуха говорила с Маришкой, не обратив на меня ни одного взгляда, будто меня и не было здесь. Должно быть, потому, что я не был представлен ей. Такая сельская вежливость – раз не представлен, значит, как бы и нет никого… Но я решился у неё спросить:

– Это при каком же царе было, бабушка?

Маришка представила меня:

– Георгий Николаевич. Он к нам из самой столицы… Монумент будет нам устанавливать.

Старуха на меня хитро посмотрела.

– Он хоть и Серый Волк, а для тебя, курочка моя, не опасный. Приручила ты его, вижу я. А было это, Георгий Николаевич, при царе Николае Втором Александровиче, в первый год его правления, когда много народу от него подавлено и побито было, потому я его Несчастным называю. В тот год у нас за Белым Камнем в полях гусарский лагерь поставили, и к нашим дамочкам гусары повадились скакать. Вот одна дамочка мне такого гусара и заказала. А как я вызнала по своей линии, что её муж замыслил, так наперёд его у Белого Камня упряталась, и всё видела… А вот упредить гусара не успела.

– Что это у вас за Белый Камень такой, что я про него слышу не в первый раз?

– Это у нас тут невдалеке кость земли обнажилась и торчит в небо. А за Белым Камнем овраг глубокий да широкий, весь заросший диким лесом, и по дну его кислый ручей течёт. И место то волшебное, там лунь-трава растёт и время перепутано.

Старуха примолкла и нахмурилась, недовольная.

– Разговорилась я. Не надо было мне вино пить. Слаба на язык стала.

Маришка посмеялась над её страхом болтливости.

– Ничего, бабушка. Ты не опасайся, что про твою лунь-траву кто узнает. Я никому не скажу, а Георгий Николаевич, может быть, что завтра же и уедет, и про нас с тобой не вспомнит больше никогда.

– Нет, курочка. Завтра он ещё не уедет. И после завтра… – она пошептала и подогнула по очереди пальцы на правой ладони. – И на третий, и на четвёртый день не уедет. Пока наша война не кончится. Она его здесь задержит…

Я рассердился:

– Нет уж. Завтра же и уеду. И война здесь при чём, меня эта война не касается.

– Уедешь, Георгий Николаевич, когда большая белая птица войну остановит…

Я не стал возражать, чего спорить с глупой старухой. Что там у неё за белая птица в голове. Небось то же, что и царь Николай Второй. А завтра с утра, если вопрос не решится, хоть пешком уйду на шоссе, и на попутке доеду.

– Не уедет, значит, завтра? – сказала, смеясь, Маришка, будто желая, подразнить мою решительность. Я тоже в тот же миг, как проявил на словах решительность, тут же и засомневался, что захочу завтра уехать, потому как всё же ещё сохранял некоторую надежду, что получится довести дело до конца.

– Я, курочка моя, в травках, грибах да ягодках ежели немножко и понимаю, то в небесной круговерти понятий у меня нету. Лоб подниму в небо в тёмную ночь, круговерть вижу, а какие ремни что куда тянут, не понимаю. В моём деле главное, что мне понимать надо, так это ход нашего ночного светила и как им дневное светило управляет. Оттого и знаю, в какую ночь какую травку собирать. И в какой день какую ягодку или грибочек. И какими словами лес или луговину ублажить. В моём деле что важно?.. Ох, заболталась я… Но ничего, я рукой махну, вы и забудете. Так вот, что в моём деле важно? Чтобы в какой‐то день меж земли и неба равновесие вышло. Тогда и бери у природы, что тебе надо. А только сейчас неспокойно мне. Недоброе что‐то пролилось на землю, а что?.. Не знаю… Не по моему полёту пожива, я‐то низенько летаю. Потому и думаю, что людишкам в их делах остановиться надо, как я остановилась, и подождать… Моя котомка уж пятый день пуста, ни травинки, ни веточки не сорвала… потому как без пользы.

– И что ж такое пролились на землю, доброе или злое? – спросила Маришка, а я подумал, что не может же старуха иметь в виду заразную шестерёнку в под кроватью у Стефании.

– Не знаю пока, курочка, а чуется мне, что не доброе и не злое, а мало не покажется, и добра и зла прибавится. А чего сколько, так это в зависимости от того, чего в народе больше – добра или зла, то и пересилит. Потому и говорю – подождать надо…

Тёмная старуха и мысли у неё тёмные, волшебные, для тёмного народа: страхи, заговоры, ворожба, заклинания. И добро, и зло у неё с маленькой буквы – мелкое, житейское. Обывательское.

– Это что же? – продолжала Маришка. – Кто злой, тот ещё злее станет?

Я добавил, но чтобы не сильно иронически прозвучало, чтобы не обидеть Маришку.

– Ну так зато же, кто добрый, так тот ещё добрее станет, так на так и получится. И никому не обидно.

Но она поняла иронию.

– Не слушай его, бабушка. Он городской, учёный, ни в бога, ни в чёрта не верит, и своей правдой живёт.

– А чего же мне, не послушать его, и к моей правде его правду не приложить. А ещё и твоей… Вот богатства мне и прибавится.

– Моя правда малая и простая, в Бога верить и заповеди его исполнять.

– А больше ничего тебе и не надо, курочка моя. А кому‐то больше надо, чем в Бога верить, ему не вера нужна для жизни, а точное, проверенное знание об жизни. А для кого‐то церковь, что райком партии, а бог, что его генеральный секретарь. Люди сильно разные, и это понимать и терпеть надо.

– И зло терпеть надо? – удивилась Маришка.

– Не было бы зла, кто бы знал, что такое добро, – сказала старуха, подбирая с земли свою лыжную палку. – А я за Белый Камень к Кислому Ручью пойду, может, там какую новость узнаю.

Мне стало забавно и интересно.

– Баба Маня! А кто же там, на Кислом Ручье вам новости сообщит? Что за место такое?

– Я, парень, не баба Маня, у меня внучат нет, а бабка Маня, травница. А на Кислом Ручье и вправду место есть, хитрая тропа идёт от старого дуба до молодого вяза, а на тропе тихий колоколец вдруг звякает и человек появляется как из тумана, бывает, что и на коне, а через сотню шагов, у самого вяза так же со звоном исчезает. Как в туман уходит. А прошлой осенью я за дубом редкую траву сторожила, которая только там и растёт, и колоколец услышала. Выглянула, вижу человек в серебряной одежде на тропе стоит, а в спине у него стрела торчит. Он ту стрелу хочет вынуть, а никак не достанет. Ну я и решилась из-за старого дуба выйти и стрелу вынуть. Дай, говорю, к ране травку приложу, в три дня рана затянется. У меня, говорит, средство есть, что рана за три часа затянется, и шарик из кармана достал и в рот кинул. А сам говорит: сколько я по этой тропе хожу, а сегодня этого места не узнаю, дикая неприбранная природа, тропка узкая да глиняная, а всегда смальтовая была. Вроде как в старые времена попал. И в руках стрелу крутит, разглядывает. И кто же это в мне в спину древнюю стрелу запустил. Так у нас, говорю, только что двадцатый век кончился, мы к двадцать первому привыкаем. А на этой тропе иногда дикие люди с туголуками появляются. Удивляется серебряный – начало двадцать первого! Сто лет! Как же мне теперь домой вернуться в начало двадцать второго? А вон у того вяза звоночек услышите, значит вы уже дома. Раз так, то не буду спешить, с вами, добрая старушка, пообщаюсь. С той поры мы уже четыре раза с ним общались.

Маришка слушает старуху с интересом и, кажется мне, что она верит ей. Я не удержался, чтобы сказать старухе:

– Я, вы знаете, бабушка, никак не могу поверить в эти ваши истории про раненого гусара, про белого лебедя, а тем более, про серебряного человека со стрелой в спине. Зачем вы это рассказываете? Сами знаете, что такого не может быть. Сказки бабки Мани.

Я же не мог, при Маришке, из простой деликатности сказать этой бабке, что она пустая, свихнувшаяся старуха с глупыми фантазиями.

– Ты, парень, слушай, что я говорю, а верить или не верить моим сказкам, ты потом решишь. Вот курочке моей доброй интересно послушать, я ей и рассказываю.

– Да, бабушка, очень мне интересно! Рассказывай, а мы с Георгием Николаевичем послушаем, – сказала Маришка с нажимом в голосе, что бы я не обижал, не останавливал старуху.

– А в тот, первый раз, не могла же я главный вопрос ему не задать. Вот мы с тобой по-русски говорим, так может, нашей маленькой страны уже и на свете нет? И языка нашего нет, и нации такой нет. Не боись, бабушка, говорит он мне. Все языки и нации сохранились на этой земле, и каждый на своём языке говорит, а русский все знают для удобства, чтобы друг друга понимать. Это в нашей четверти земли, а в другой четверти – по-английски, а в третьей – по-китайски… А войны, спрашиваю, у вас бывают? Случаются, говорит. Человек за сто лет не сильно свою дурь на разум поменял. Всё, говорит, как в вашем двадцатом веке – и войны, и болячки, и дурь, и глупость. Но также и добро, и любовь, и военное геройство. Ну вот, бабушка, боль в спине у меня прошла, значит, рана начала затягиваться. Пилюлька моя действует. Медицина и наука у нас всё же далеко пошли, на Марс и Венеру уже летаем. Ну мне пора, добрая старушка, мне надобно о нашей с тобой удивительной встрече, кому надо донести, чтобы к этой тропе по-научному присмотреться. Так что, может, ещё и встретимся. А пока, вот тебе, добрая бабушка, пара вещиц на память, только ты пока своим их не показывай, рано им ещё.

– Ой, бабушка, – вскричала Маришка, – и что это за вещицы? Как бы нам их увидеть, и руками потрогать?!

– Вещицы эти полезные и весьма любезные, но поглядеть на них нельзя, мне доверено, а вам не велено. Назвать их можно, но осторожно: хатка заплечная вечная, печечка неугасимая самопечная да скатёрка самобранная бесконечная. Ну вот, много чего наговорила, чего не было, а что, может, и было. Это вам наше, за угощение ваше. А теперь я рукой махну, и слово шепну, что вам это всё во сне привиделось. Ну, прощайте… не провожайте…

* * *

Мы поели мяса с лепёшкой, допили вино, и как‐то расслабились, прилегли на брезент и примолкли в дрёме, так нам было покойно, в меру жарко, сытно и пьяно. Старушка как‐то незаметно и неслышно исчезла, наговорив разных смешных и невнятных историй, не запомнившихся мне, как ни старался я их воспроизвести для Маришки. Ей они тоже не упомнились. Да и сама старушка как‐то случайно возникла в нашем разговоре, когда мы очнулись от нашего благостного сна. Солнце уже скатилось к самым верхушкам деревьев, благодатная тень, в которой мы сладко выспались, отодвинулась от нас, что нас и пробудило. Было у меня некоторое, как мне припомнилось, поползновение относительно Маришки перед самым тем, как уснуть, но как‐то оно само собой нечаянно кончилось, и ни я, ни Маришка не стали эту тему тревожить. Близость моя с ней после пробуждения обозначилась только тем, что я её приобнял и потёр ей плечи и спину, потому как от сна на земле нас пробрал лёгкий озноб. Ещё мне помыслилось, что наши отношения после сегодняшнего чудного лёгкого дня как‐то по-хорошему опростились, как бывает между давними супругами или друзьями. Всё стало просто и ясно, и нет необходимости задавать друг другу сложные вопросы. Маришка собрала остатки, я свернул брезент, и мы оглядели поляну, прощаясь с нею. Я-то уж точно на ней больше не побываю. На тропе в камышах, по которой мы пришли сюда, стояла молодая женщина и улыбалась, и улыбка её мне показалась злобной. Она стояла поперёк тропы, зная, что мы её не обойдём, и ожидала нас. Маришка удивилась:

– Зина! А ты что здесь делаешь?

– Что делаю? Сторожу тебя. Теперь я знаю, что сказать Петру, когда он освободится.

Маришка ещё больше удивилась.

– Что с тобой, Зинаида?! Зачем это тебе? Мы же с тобой давно обо всём поговорили. Зачем всё с самого начала?

– Мне казалось, что я обо всём забыла, что перестала об этом думать ночами, но на днях мне приснилось, что я снова с ним, и всё вернулось. Я увидела тебя из окна магазина и сразу поняла, куда ты направляешься. С кошёлочкой, из которой торчала бутылка с вином и с этим… не нашим господином. Мне сделалось муторно, когда я увидела тебя. Мне стало плохо, и становилось всё хуже. Степановна отпустила меня на пару часов раньше, сама стала за прилавок. И я пришла сюда.

– Но зачем тебе это? Ничего же уже изменить нельзя.

– Ты так думаешь?! А я думаю, что всё ещё можно изменить. Если он узнает правду!

– Какую правду? Мы пришли сюда, чтобы спрятаться от жары в нерабочий день и… с нами была бабка Маня. Какую правду ты можешь знать?

Женщина расхохоталась, но мне показалось, что ей больше хочется рыдать, чем смеяться.

– Когда я пришла сюда, то увидела, как бабка Маня выходит из камышей… И меня осенило! Я поняла, что без неё тут не обошлось. Что шесть лет назад она приложила к этому руку. Она это умела и не раз это доказывала? Все это знают! Проклятая колдунья! Сколько ты заплатила ей?!

– Да, я отдала ей свою первую зарплату. Но Пётр полюбил меня… Он любил меня до того, как я пошла к ней. Она сама мне сказала, что можно и обойтись, но для верности… Тебе он ни разу не сказал, что разведётся и женится… А мне говорил… И так оно и случилось. Пора тебе смириться с этим.

– Нет! Что‐то проснулось у меня внутри, что‐то шевелится и скребётся… и не даёт мне спать. Я пыталась это удавить, но не смогла. И я не смирюсь! Он освободится, и ты будешь жить счастливо. А я?! Поэтому я и говорю тебе, не дам… не дам тебе жить счастливо. Мне счастья нет, и тебе не будет.

Маришка, я вижу, в сильном расстройстве и силится не плакать, чтобы не дать порадоваться сопернице, потому пора мне вмешаться.

– Дамочка! Дайте-ка нам пройти.

– Я ещё не всё сказала! Я сообщу и ему, и всему городу, что ты шлялась, пока он сидел.

– Хорошо, дамочка, ваше дело, но освободите нам тропу, пока я не сделал это силой и с большой радостью. Я никогда не мог ударить женщину, но такую… я побью с особым удовольствием.

Она смотрела на меня с ненавистью, я тоже стал её врагом. Но поверила, услышав ярость в моём голосе и представила, как завтра пойдёт на работу, – а я понял так, что она работает продавщицей в магазине, – с битой физиономией.

– До тебя я тоже доберусь, – озлилась она, но сделала шаг на поляну, освободив узкую сухую тропу в густой стене камыша. Я пропустил вперёд Маришку, заслонив собой от озлобленной женщины, готовой вцепиться в соперницу. Мы ушли вперёд, но не услышали за собой хруста сухих камышинок под её ногами. А через минуту услышали крик и, заглушённое густой растительностью, тоскливое завывание несчастной женщины.

– Нет, Георгий, я не могу сейчас идти туда… домой… идти по улицам. Мне кажется, все будут смотреть на меня с подозрением и упрёком. Иди сам, если тебе надо…

– Ничего мне не надо… Что мне может быть надо? Не хочу тебя оставить одну… я с тобой.

– Я дойду до Белого Камня… Туда никто не ходит, там дико и опасно… Но мне всегда там становилось спокойно.

Мы вышли из камышовых зарослей на речную долину между пологими холмами, редко поросшими хилыми деревьями и кустами, но там, куда мы свернули, виден был впереди высокий холм, густо заросший лесом. Мы опять шли вдоль речки, далеко позади остались крайние домики села, а впереди на самом краю тёмного леса торчал в небо огромный белый камень, скатившийся когда‐то с каменистой вершины холма. Он торчал, как обломок кости из тела земли, а сразу за ним начинался, а правильнее сказать, заканчивался, разрезавший холм глубокий и широкий, густо заросший, овраг, образовавшийся как будто от могучего удара огромного меча. Из оврага вытекал ручей, впадавший в нашу речку, а вода в нём была красновато-коричневая и пахла не то железом, не то кровью. Здесь, несмотря на дикость этого места, всё‐таки иногда кто‐то ходит, – малозаметная тропа петляет рядом с ручьём, в месте впадения поднимается на старинный полуразрушенный каменный мостик, по трём гнилым брёвнышкам перебегает на другой берег нашей жёлтой речки, и теряется среди холмов, на которых при советах лежали широкие колхозные поля. Там наверху, должно быть, проходит шоссе, и расположено какое‐то село, куда и ведёт эта тропинка. А вот что находится на другом её конце, я предположить не могу. Мы подходим к камню, входим в его тень, навстречу нам выходит бабка Маня, мне становится тревожно. Я себе удивляюсь, – чувство тревоги никогда раньше не доставало меня, как теперь, со дня моего приезда сюда и по сей день. Когда я приехал, здесь уже два дня, как на дом Стефании упал метеорит, и мне кажется теперь, после всех здешних событий, что моя тревога как‐то с этим связана. Так моя психо-соматика реагирует на радиацию.

– Ну вот, курочка моя, ты меня услышала, – сказала старуха. – Сама пришла. И Серый Волк тебя не бросил, добрый зверь.

– Люблю я сюда приходить, бабушка, когда мне совсем плохо становится. Тут мрачно, глухо и сердце моё отдыхает.

– Знаю, знаю, что плохо тебе сейчас… Я, когда от вас ушла, учуяла недоброго человека поблизости, огляделась и увидела, что Зинаида-продавщица крадётся и за кустами прячется.

– Знаете вы её, бабушка?

– Как же мне её не знать, курочка, когда она не раз ко мне приходила по твою душеньку. Косыночку твою приносила…

– Красную? Мне её Петя подарил, а я потеряла.

– Не потеряла. Зина увела… мне занесла: наговори на неё, чтобы добра ей не было. А я против своих наговоров, как комарик против ветра. И не пытаюсь. Когда твоего арестовали, она ко мне пришла, большую мзду принесла, твоя, говорит, работа. Нет, не моя, отвечаю, против власти у меня волшебных слов нету. А давай, Зинаида, я тебе наговорю, чтобы твоё сердце успокоилось, и денег не возьму. Согласилась. Покойная от меня ушла. А теперь вот годы прошли, и опять ожесточилось у неё сердце. Может, кто зло наслал на неё, а может планиды так сошлись, что на земле бедные да злостные годы встают. Чуется мне, что скорее, планиды… сошлись. Звон стоит в темечке и глаза в небо вглядываются и днём, и ночью.

– А мне что делать, бабушка? Я, каюсь, сходила пару раз от мужа, когда мне совсем невмоготу было, а всё же жду его из заключения. А если Зинкина молва разойдётся по селу, как я перед мужем оправдаюсь?

– Не разойдётся, курочка. Я постараюсь. Сегодня в ночь особую травку посторожу, она на сходе луны как раз за тем дубом растёт, где волшебная тропа начинается. Сегодня не пропустить надо, в следующий раз только через месяц… Так что вы, голуби, идите, а мне сторожить пора, скоро луна взойдёт.

– Одна надежда, бабушка, на тебя…

– Человек хоть и гол, да в руках у него кол, потому есть надежда, что будет и одежда. Живи как жила, курочка, а страшиться будешь, когда страх за тобой явится.

Повернулась и пошла в чащу, ударяя впереди себя лыжной палкой, а на спине болтался школьный рюкзачок, позвякивая то ли стеклом об металл, то ли металлом об стекло.

* * *

Когда мы пришли домой, выяснилось, что правительство прислало из Кишинёва машину скорой помощи с личным врачом президента и его помощником с военной выправкой. Только что состоялся консилиум, решивший, что недомогание, тошнота, рвота и понос вызваны пищевым отравлением, причиной которого явился пирожок с мясом, обнаруженный больным в бардачке его машины, и съеденный им, несмотря на заявление водителя, что он не знает, откуда этот пирожок взялся. Тов. Гайдаржи сумел рассказать, что жена не захотела приготовить ему завтрак из-за ревнивой ссоры, произошедшей накануне, и потому он выехал в командировку голодный… Товарищ с военной выправкой, высказал мнение, что тухлый пирожок подложила рассерженная жена тов. Гайдаржи в отместку за подозрение в измене мужа, и что они все такие. Особое мнение высказала местная врачиха Сарра Соломоновна Пивовоз. Она заявила, что никакое это на хрен не пищевое отравление, а синдром сильного сотрясения мозга и внутричерепной гематомы, хотя и не удалось обнаружить места ушиба. Решено рано утром вывезти тов. Гайдаржи в Кишинёв на детальное медицинское обследование. Короче говоря, у него что‐то с мозгом не в порядке. Романыч, заинтересованный в разрешении застрявшего вопроса с памятным монументом, в последний момент перед посадкой тов. Гайдаржи в машину скорой помощи решился всё‐таки спросить: с монументом что нам делать? На что тов. Гайдаржи ответил, что данный вопрос должен иметь политико-этический ответ. Родина-Мать в нынешней национально-патриотической ситуации в республике не может иметь универсальную внешность, как в лице, так и в одежде, а должна иметь явные национальные признаки.