Ветер не приносит прохлады

– Его зовут Георгий, – сказала Маришка, посчитавшая, что она слишком долго молчала, не принимала участия в разговоре. – Он скульптор, и привёз нам новый памятник погибшим землякам. Правильно я говорю, Георгий?

Я кивнул. Мне тревожно и совсем не хочется разговаривать. Поднялась Стефания, натянула задравшиеся бесстыдно полы халатика, запахнула его на груди, и пошла в дверь вслед за Николаем.

– Бесстрашная Маришка вчера сунула руку в яму и потрогала железяку…

– Да, я её потрогала. Она всё ещё горячая. У меня до сих пор… вот, посмотрите, рука до сих пор покрасневшая, и не проходит краснота.

– Я рад знакомству, но всё‐таки покажите мне эту яму! – Николай Николаевич как‐то уж слишком, даже как‐то неестественно возбуждён.

– Ну что же, если вам так не терпится… Коленька! Веди нас смотреть яму. – И сама себе сказала: – Местная теперь диковина… хоть деньги бери за показ.

Коля стоял уже и держал дверь открытой, чтобы сначала отец прошёл, а потом остальные. – Осторожно! Там деревяшка острая торчит! – говорил он.

В комнате выключен свет, но солнце стоит уже высоко и освещает ярким лучом на стене разорённую комнату. Николай Николаевич озирается, заглядывает в дыру на потолке, но его интересует другая дыра. Он наклоняется, но в ней темно. Тогда он становится на колени и без опаски просовывает руку почти до плеча в эту загадочную яму. Трогает там что‐то, теребит и пытается вытащить, но ему это не удаётся.

– Да! Крепко же она там сидит. – Он поднимается, тщетно пытается стряхнуть грязь с колен и оглядывает нас невразумительными глазами. – Придётся выкапывать. Лопата найдётся в хозяйстве?

– В сарае стоит в углу, сейчас принесу, – засуетился Коля, он привык исполнять распоряжения отца.

«Не всё так просто, вяло думаю я, придётся доски отдирать, чтобы лопату просунуть. А если там не только шестерня, а целый механизм?». Но мне становится скучно и опасливо, и я возвращаюсь на кухню. Мимо меня возвращается Коля, и я слышу, как он жалуется отцу.

– Не понимаю… вчера стояла. Я ещё подумал: чего стоит? Будто кого‐то дожидается. Кому ты нужна? Ещё подумал. А сегодня нету…

– Ну чего уж тут? Нету, так нету… Вы железяку берегите, не подпускайте никого, а я завтра сотрудников музея организую… с лопатой.

– Вы бы меня, Николай, сильно обязали бы, организовав починку крыши. Если дожди польют, то мне всю кровать зальёт, а главное в дыру нальётся, как потом воду из неё черпать? Ведро не пролезет, а кружками не начерпаешься.

– А сейчас прямо, золотая вы моя Стефания, и сделаем, чтобы не откладывать в долгий ящик. Инструмент у вас какой там ни будь есть?

– У мужа ящик с инструментом был, помню… А где он сейчас, не знаю. В сарае надо посмотреть.

– А где же он сейчас? Ваш муж. Не в сарае же?

Удивилась Стефания.

– Мой муж?! Но я же не про мужа сейчас, а про ящик с инструментом. А муж оказался не дюж с такой женой управиться.

Забеспокоился Коля, то к отцу обернётся, то на хозяйку посмотрит:

– Я, когда лопату искал, весь сарай обошёл, везде сунулся, куда ж она делась, лопата? Ящика с инструментом нигде не увидел.

Николай-отец, я слышу из кухни, говорит, вроде мне показалось, с облегчением даже:

– Ну вот! И инструмента нет. Завтра сотрудников музея организую и накажу, чтобы инструмент прихватили. А лестница есть в хозяйстве? Как им завтра на крышу лезть?

– Нет, нету и лестницы, папаша, я уже весь двор обошёл…

– Подумаем… – сказал Николай. – У меня там стакан с вином. Пойду допью, жарко.

Вот он его недопитый стакан и недоеденный кусок мяса – так взволновался и заспешил попечитель увидеть деталь межпланетного корабля, что не доел и не допил.

А меня одолевают «смутные сомнения», что всё как‐то странно, что‐то не логичное стало происходить в этом доме, – то ли время потекло как‐то по-другому, «как в банке с мёдом», то ли другая какая‐то дрянь стала заполнять пространство вокруг. Вошёл, чему‐то удивлённый и взволнованный, попечитель краеведческого музея, – за ним пришли и остальные, – и, обрадовавшись своему недопитому стакану, захотел взять его, но не смог. Рука, – мне показалось, покрывшаяся какими‐то розовыми пятнами, – пыталась ухватить его, но пальцы не слушались.

– Чёрти что! – он удивился, но не стал возмущаться. – Вы, чудеснейшая, драгоценнейшая Стефания Абрамовна, странно на меня действуете, – меня мои органы не слушаются. Уж не колдунья ли вы? Волшебница? Чародейка? Ах, знаю! Очаровательница вы. Вот вы кто!

Он про стакан забыл уже, но то, что открылось его глазам, когда Стефания подошла к своему тесному креслицу и села, закинув ногу на ногу, обескуражило его. Он примолк, подняв брови и открыв рот, но заговорила Маришка:

– Вот-вот… и я говорю. – Она подняла свою правую руку и пошевелила пальцами. – Я когда вчера сунула руку в дыру и хотела железяку вытащить, то у меня потом тоже пальцы не гнулись и мурашки бегали, будто заспала я её… а потом отошли пальцы. А краснота… вот видите? Осталась.

– В самом деле! И у меня мурашки и ладонь покраснела… А я какой рукой лазил в дырку? Точно… этой… правой. Надо понимать, что на нас, людей, таким образом действует космическая радиация.

– Какая такая радиация?! – возмутилась Стефания. – Мне в моём доме никакая радиация совсем не нужна. Если у вас радиация, Николай Николаевич, то прошу вас покинуть нас. Вы всех нас перезаразите.

– Ну что вы, что вы, Стефания Абрамовна, радиация не у меня, а как раз у вас. И это вы нас всех можете заразить радиацией. Источник‐то у вас в дырке.

– Что? – Она возмущена. – В какой это моей дырке вы нашли источник заразы? Не заговаривайтесь…

– Ну как же? Это же я, и вот… дамочка, совали руки в дырку в вашей спальне, и получили ожог и мурашки… Ещё кто‐нибудь совал туда руку? Коля! Ты совал туда руку?

– Нет, папаша, никуда я ничего не совал… И нет у меня никакого покраснения. И мурашки не бегают.

– А вы, товарищ скульптор, руку не совали?..

Я даже отвечать ему не стал, так меня разозлила и, признаться, напугала эта причудливая беседа. Я поднялся из-за стола, обошёл креслице, в котором сидела полуголая от жары и «эксгибиционизма» Стефания, вышел на низкое крыльцо и сразу же задохнулся от жаркого воздуха. Нет спасения… от жары, глупости, радиации… Но почувствовал я себя на воле всё же лучше, чем в доме, рядом с межпланетной шестерёнкой. А что если на самом деле? Отчего мне так нехорошо находиться в этом полуразрушенном и, – чем‐то непонятным, – отравленном доме? Уж не радиацией ли? Какие симптомы при отравлении радиацией? Покраснение кожи? Мурашки? Размягчение мозгов? Всё налицо… Вот же возле сарая стоит лестница, прислонённая к чердачной дверце, как же Коля мог её не увидеть? А лопата? Возможно, что и она стоит в сарае, прислонённая к стене. Надо пойти посмотреть… Битая черепица хрустнула под ногой. Высушенный жарой куриный помёт то здесь, то там… А где же куры? Неискоренимая живность каждого сельского двора. Курятник, вот он под черепичной крышей – пустой, дверь настежь. Дверь в сарай тоже настежь, сразу за дверью на самом виду, стоит, прислонившись затылком длинной рукоятки к деревянной стенке, штыковая лопата, и тут же, немного в глубине, среди всякого хлама, плотницкий ящик с инструментом – торчит из него и ножовка, и два молотка высунулись ручками наружу, и топорик, и большой топор лезвиями в небо. На дне его россыпь гвоздей, несколько отвёрток и стамесок, точильный брусок. Образцовый набор необходимого в хозяйстве инструмента, и почти совсем не ржавого. А что же Коля? Для чего врал? Не увидел ни лестницы, ни лопаты, ни ящика с нужным инструментом. Это уже не «банка с мёдом», а фантомное марево сознания, болезненная грёза, фата-моргана какая‐то. Или намеренная дезинформация. А причина? Радиация?! Он здесь со вчерашнего вечера, больше всех нахватался. А Стефания? Она третий день рядом с радиацией в дырке живёт и ночует, а ничего у неё не покраснело, и мурашки не бегают. А то, что голая, так, по словам Маришки, всегда так было, ещё до шестерёнки. Как видно, не на всех межпланетная радиация одинаково действует, может, у Стефании такое ещё откроется… вздрогнем!

– Георгий Николаевич! – слышу я голос Михал Фёдорыча. – Ты чего тут один… Остальные где? А дырку чего не заделали?

– Так лестницы ж не было, а как без лестницы на крышу лезть?

– Вот лестница…

– Это сейчас… вот… А раньше не было. И инструмент вот только сейчас обнаружился. Молоток, гвозди. Ножовка. Говорят, ещё вязальная проволока нужна.

– Вон моток на гвозде висит. А я чего пришёл… Я за пивом для ребят ходил и видел, как из комратского автобуса Семён Семёныч вышел. Это муж Стефании. Чего, думаю, приехал? Надо бы Стефанию предупредить, мало ли кто у неё в доме сейчас. Вон, Николай Николаич, бабник известный, про Коляна спрашивал, и я ему адрес дал. Не хорошо, думаю, если застанет его у Стефании. В доме он? Семён Семёныч от жары и автобуса зашёл пива выпить, а я сюда. Заодно и дырку хочу посмотреть, где шестерня лежит.

– Фёдорыч! – Решил я его предупредить. – Ты в дырку смотри, а только руку туда не суй. А то рука покраснеет и мурашки в ней побегут, а ещё пальцы сгибаться не будут.

Фёдорыч как‐то странно и с удивлением на меня посмотрел.

– Что это с тобой, ты вроде как не в себе? Жара действует? Сортир в конце огорода ищи. Говорил, перец ешь.

– Нет, не только жара действует… Ещё и радиация.

Он не стал со мной говорить, поспешил в дом с тревогой. Пошёл и я за ним, чтобы Колю пожурить, что он про инструмент наврал, что не видел. Говорил Фёдорычу в спину:

– Как там моё дело с мемориалом? Ничего не прояснилось пока? Беспокоюсь я.

– Романыч в Комрат звонил. Говорят, что до президента никак не дозвонятся, а премьер не может сам решить. Так что надо ещё подождать, – у президента сейчас как раз германская делегация. О-о! какое обчество у тебя собралось, Стефания. И Николай Николаевич тут и сынок его… Коля. Заместо гостиницы, что вся бригада строит… он тута у Стефании гостит.

– А вы чего это здесь, папаша, – подивилась Маришка. – Дырку в крыше пришли посмотреть? Наряд выписать?

– Дырку в крыше я издаля видел, а ещё я видел, что сюда идёт Семён Семёныч, через пару минут будет здесь.

– Чего это ему здесь понадобилось? – запахнула халат на коленях Стефания, поправила на груди. – Назад проситься будет? Один раз простила, а больше не прощу. К мамочке пусть возвращается. Сорок лет, а всё от мамочкиной титьки не оторвётся, намертво присосался.

– Знаю я, что он от тебя хочет, – ворчливо сказала Маришка. – Чтобы ты свой дом продала, и к нему в Комрат переехала. Он машину мечтает купить. Японскую.

– А тебе откуда это известно? – прищурила сердито один глаз Стефания. – Почему я про его японскую мечту ничего не знаю?

– Я знаю, – коротко ответила Маришка, потому что в этот момент, на миг мелькнула в дверях тень, заслонив солнечный луч, и вошёл крепкий рыжевоволосый дядька, в светлом льняном костюме, немного помятом на тесном сидении автобуса. На нём точно такая же дырчатая шляпа, как на Маришке, «хрущёвка», из-под которой по щекам текут ручейки пота.

– Чего это весь двор битой черепицей засыпан? И дыра в крыше! – спросил он густым баритоном. Такой дядька никак не может быть «маменькиным сыночком», скорее жена ему просто невмоготу стала, потому и уехал к маме. – Это на тебя что ли метеорит упал? У нас вчера по телевизору сказали.

– Так ты потому примчался, чтобы посмотреть, можно ли такой – дырявый, – дом на продажу выставить? Не надейся…

– Про тебя там ничего сказано не было. Хотя и была у меня мысль, что неплохо было бы… Нет, я зачем приехал…

– Знаем! Знаем мы с Маришкой зачем. За своей японской мечтой! А вот на тебе! – Она показала ему дулю, очень похожую на взрослый женский половой орган. – Я теперь из своего дома никуда не поеду, он теперь диковина на всю страну. Достопримечательность.

– Это почему? Достопримечательность! Потому что тут такая полуголая дура, как ты, живёт. Нет, я за другим приехал. За своим инструментом. В сарае мой ящик стоит. Ворота у мамы починить надо, а инструмента нет. Я ж его сюда привёз, когда к тебе переехал, а теперь вот заберу.

– Чего это ты его заберёшь? Это наше совместное имущество.

– Нет, не совместное. Я к тебе с ним пришёл, с ним и уйду. И я как твой неразведённый пока муж, имею право посмотреть на метеорит.

Стефания сатанически рассмеялась.

– Посмотреть можешь, разрешаю. А вот потрогать категорически нет, потому как он никакое не совместно нажитое имущество. Он мой! Он ко мне прилетел! Иди, Коля, покажи ему метеорит.

– Ну так заодно уж и я посмотрю такую диковину.

Михал Фёдорыч собрался уже сесть на табуретку, вытащив её из-под стола, но решил идти смотреть диковину. Я ему напомнил:

– Помни, Фёдорыч, что я тебе говорил – руками не трогай.

Через пять минут вернулись все трое.

– Да-а… – хмурил густые брови Фёдорыч, – Метеорит причинил большие разрушения, придётся всю бригаду ставить на ремонт. Но токо после мемориала.

– И не думай, Михал Фёдорыч, не дам! – решительно сказала Стефания, качнув тяжёлой грудью.

– Что не дашь? Я не понял.

– Не дам ремонт делать! Крышу починить дам только осенью, когда пойдут дожди.

– То дам, то не дам, ты определись, Стефания.

Семён Семёныч позлорадствовал.

– Вот она всегда так: то дам, то не дам. Как с такой жить?

– Не дам достопримечательность попортить. Ещё и деньги буду брать за «посмотреть». Так что смотрите пока что бесплатно.

Тут уж встрепенулся Николай Николаевич, попечитель.

– А вот это правильно, драгоценнейшая Стефания Абрамовна! Лучше и сказать нельзя! Наш городок чем был известен в Советском Союзе?! Тем был известен, что мы делали муфельные печи на весь Союз. Мой цех делал! А теперь что?! Кому нужны наши печи?! Китайцы делают и лучше, и дешевле, и привезут, и смонтируют… А теперь наш город станет известен своим метеоритом. Не Тунгусский, а всё же крышу проломил.

Семён Семёныч, бывший муж, стоит, подпирая стену, сесть ему некуда. Он не может себе признаться, что немного расстроен, что не при нём случилось это происшествие, и он теперь не имеет на него никаких прав. Его при этом не было. Он загрустил.

– Зная свою планиду, я очень рад, – смешливо кривя рот, говорил он, – что меня при этом происшествии не было. Меня бы, конечно же, оно бы убило. Я-то ведь с краю обычно спал, потому думаю, что ему ничего не стоило бы упасть на тридцать сантиметров левее.

– Ну так не убило же этого… – Успела произнести Маришка, прежде чем она сообразила, что чуть не проговорилась. Тот ведь тоже спал с краю. – Как хорошо, что никого не убило. К счастью обошлось без жертв.

Коля тоже стоит, как и Семён Семёныч, ему не по чину сидеть в таком обществе. Ему есть что сказать, но он пока не решается. А вот как вышла минутная затишка в разговоре, так он и решился.

– Я, Стефания Абрамовна, говорил вам, что там возле ямы одна доска опасно торчит, как бы вам не напороться на неё в темноте. Я примерился, так она острыми торчками как раз чуть пониже живота может воткнуться. Её бы спилить…

– Да! – строго сказал Михал Фёдорыч, обратясь к Стефании. – Я эту доску тоже приметил. Правда, что не примерился, как Колька. А потому как Колька у нас парень крупный, то тебе, Стефания, надо опасаться… Ежели ему доска пониже живота, то тебе она как раз в то самое место… будет смотреть. Обязательно надо её спилить. По технике безопасности. – Он даже задрал в потолок и помахал указательным пальцем правой руки, которой он, к счастью, не лазил в дырку щупать шестерёнку. Он у него прям, строг и убедителен.

– От же хорошо, Фёдорыч, что нам с тобой нету доступа в ту комнату в ночное время…

– Это почему же хорошо, Николай Николаич? – удивился Фёдорыч, мол, что же тут хорошего?

– А иначе, исходя из нашего с тобой роста, мы могли бы подвергнуться ужасной и постыдной опасности в темноте.

Семён Семёныч как бы невзначай спросил, ни на кого не глядя.

– А кто имеет доступ? – никто не ответил ему, хотя некоторых это вопрос тоже интересовал. – Я к тому, что его надо бы предостеречь от несчастья.

Кто‐то ещё что‐то сказал на эту щекотливую тему, а Коля, подождав немного, продолжил:

– А я к тому, что эту злосчастную доску надо спилить. Но вот что же делать, если вот товарищ, ваш муж, то есть, у нас инструмент заберёт?

Фёдорыч в этот раз с удивлением посмотрел на Колю, «а ведь опять прав пацан!». И меня тоже удивило, что никому не пришло в голову прямо сейчас сделать эту минутную работу – отпилить кусок доски. Пойти, взять ножовку и отпилить, пока Семён Семёныч не уволок ящик на следующий автобус. Но я предпочёл смолчать, следуя известному принципу не лезть не в своё дело, чтобы не оказаться больше всех виноватым. Что же это со всеми нами присутствующими происходит, что мы ни сообразить, ни сделать ничего не можем? А ведь не глупые же все люди! Ну не все, положим, не глупые… Но вот сидят солидные, успешные в своём деле, мужчины и… А не влияние ли это всё той же радиации? Да, может быть и межпланетной! Может быть, она именно так и действует на людей, делает их глупыми и недееспособными. Вот как ты, Георгий, сейчас! Так я себя укорил, но с места не сдвинулся, потому что подумал, что если я сейчас встану, пойду в сарай, возьму ножовку и отпилю доску, то это станет назидательным укором всем им, что для меня нестерпимо. Я ненавижу быть назидательным примером для других, считая это непристойным. Но я‐то человек посторонний в этом сообществе, а вот почему сообщество сиднем сидит и ничего сообща и по отдельности сделать не может. Как в банке с мёдом, честное слово. Семён Семёныч посматривает на часы, как видно ему пора забирать свой ящик с инструментом и уходить на следующий автобус, но уходить ему не хочется. Потому что тут случилось происшествие поважнее и поинтереснее, чем ремонт мамашиных ворот. Он рассказывает:

– Я слышу, – тяжёлая машина поднимается по нашей улице, всё ближе, ближе. Это только к Иван Василичу, соседу, больше не к кому. Он строится, каменную беседку под гратарную строит. Ну, думаю, сейчас что‐то будет. Ему вчера песок привезли, так самосвал еле развернулся перед моими воротами. А этот, судя по мотору, еле тянет в гору, думаю: это щебёнка! Щебёнку соседу везут. Что‐то будет, добром не кончится. И точно! На развороте задним бортом прямо мне в ворота, зараза, въехал. Пока я обувался, пиджак искал, этот живодёр разгрузился и уехал, я только голубой дымок увидел, когда выскочил. Я – на Иван Василича! Чинить кто будет? Ты будешь чинить? А он нагло так смотрит на меня и говорит… и дым выпускает изо рта… голубой, как от самосвала. И говорит: а чего это я? Кто в ворота въехал, тот пускай и чинит. И что ему скажешь? Он‐то прав. Мне придётся. А инструмента нет, я ж его сюда завёз… когда переехал к жене жить…

– А чего ж ты не спросил, как шофёра найти? – возмутился Фёдорыч.

– Не догадался, – поднял плечи Семён Семёныч. А я подозреваю, что он просто соседской свары не захотел. Я вижу, что он человек достойный и скромный и не желает к себе скандального внимания привлекать. Я вот тоже такой. Лучше сам сделаю, чем… – Ну так чего? Пилить будете? А то мне уже к автобусу пора. Ножовку брать будете?

– Что же ты думаешь, Семён Семёныч, – опять возмутился Фёдорыч, – что мы в своём селе не найдём ножовку, чтобы доску отпилить?

– Само собой найдём, – это уже вступил Николай Николаевич. – Для нашей Стефании Абрамовны я не только ножовку найду, а что угодно. Завтра из музея пригоню людей с ножовками…

– А вы меня спросили, Николай, – сказала Стефания, покрасневшая лицом от проникающей в дом, жары, обмахивая специально свёрнутой, потрёпанной газеткой полуголую грудь и немного раздвинув пышные колени, – хочу ли я пилить эту доску. Так вот я не хочу её пилить, пусть торчит. А я в своей комнате всегда, хоть и ночью, её безопасно обойду. А вот чужой на неё и наколется.

– Правильно, подруга, – склочным голосом подпела ей Маришка, – Желающих много, как я посмотрю, попасть на экскурсию в твою спальню. Вот пусть доска на них и торчит.

Николай Николаевич, кажется, собирается обидеться, но решает ещё подождать с этим, не всё ему кажется потерянным.

– Что же вы, сиятельная, так против нас вооружаетесь? Разве же мы вам подлые неприятели, а не преданные поклонники. Скажете пилить, будем пилить, скажете не пилить – не будем.

Семён Семёныч понял наконец, что он хоть и муж пока своей жене, но шансов остаться с ней у него не больше чем у всех остальных, и заторопился.

– Ну так я заберу свой ящик и поеду, – то ли спросил он себя, то ли уговорил. – Как раз к автобусу успею.

И ушёл не прощаясь.

Фёдорыч ударил себя ладонями по коленям.

– Ну! Пора и нам с Коляном на работу возвращаться. Ещё полдня рабочего у нас есть для плодотворного труда. Давая, Колян, бригада нас ждёт с нетерпением. С пивом и сигаретами.

И эти ушли. А Николай Николаевич стал как‐то неопределённо на меня поглядывать, чего, мол, этот сомнительный тип здесь делает, вместо того, чтобы монумент строить. Девятое‐то уже скоро.

– А что, товарищ скульптор, монумент успеете построить? Девятое‐то уже скоро…

У меня и так нервы натянуты, как струны в рояле, как раз по этому поводу… что девятое уже скоро. И совсем мне нет нужды обсуждать это с посторонними людьми, но и молчать неловко. Я бесчувственно говорю:

– А бог его знает…

– А вы что же, не знаете? Как же так? Должна же быть какая‐то программа, какая‐то схема? Какой‐то расчёт времени.

– Нету… Подождём, как война закончится.

– Это какая же война?

– А вы разве не знаете? Приднестровская. Народ поехал Транснистрию отвоёвывать с канистрами.

Он на меня посмотрел с некоторой оторопью. Действительно сомнительный тип, что он тут такое несёт?

– Приднестровская война? Правда, что ли? Не слышал. Но там же стоит 14 армия. А у нас какая армия? Не, вы, наверное, что‐то не так поняли. Там же генерал Лебедь…

– Вот и ждём, как они там с генералом Лебедем разберутся. Если победят генерала Лебедя, будем строить монумент, а не победят… может, и не будем. И надо подождать, когда новые списки погибших за родину придут. Если победят, то тогда, возможно, какая‐то новая победная дата будет. А старую отменят.

– А при чём здесь канистры? К Транснистрии…

– Красиво в рифму выходит.

Он немножко помолчал, решая, стоит ли с этим идиотом разговаривать о серьёзном.

– Я, знаете ли, всё‐таки придерживаюсь старой даты празднования победы.

– Я тоже. Многие думают, что пока нет новой даты, можно праздновать и старую. Но не все так думают… Некоторые думают, что чтобы появилась новая дата, надо отменить старую. Многие в этой стране ощущают себя побеждёнными, а не победителями. Поэтому они ждут, когда у них появится их победа. И мы вынуждены ждать… Потому стройка остановилась.

Пока мы беседовали с Николай Николаичем, наши дамы говорили о чём‐то своём, доедали мясо и допили вино. Им было хорошо сидеть и ничего не делать в такую нестерпимую жару. Стефания потела и часто вытирала полотенцем взмокшее лицо, прихватывая широкую шею и щель между пышными грудями, иногда и большие мягкие подмышки. Ещё немного раздвинула она и колени. Почти совсем не потела поджарая Маришка, а только порозовело у неё лицо, и она обмахивала его, одолженной у Стефании газеткой. Не прошла краснота и на руке, обожжённой радиацией, в которой он держала газетку и которой лазила в дырку. Становилось скучно и как‐то бессмысленно. Я собрался было уйти, куда глаза глядят, но тут вернулся Семён Семёныч, возмущённый и облившийся потом.

– Нету!.. Не пришёл!.. Забрали!.. Дайте напиться!

Саркастически улыбались ему навстречу дамы, наверное, тому, что он недалеко ушёл от Стефании и на что‐то надеется… на то надеется, что она оставит его ночевать… дурень. А Николай Николаич ужасно разочарован, что мало того, что он не избавился от меня, а ещё и Семён Семёныч опять заявился.

– Ты что, уже не помнишь, где у нас ведро с водой стоит? Там же и кружка.

– А холодненькой воды нет в холодильнике.

– Есть! Но она не для тебя. Она для меня и вот… для моей подруги. А вино… Как ты его сделал осенью, так и будешь его пить летом.

Николай Николаич сердит и его не интересуют семейные разборки.

– Семён Семёныч! Так я не понял: чего нету, кто не пришёл и что забрали?

– Автобуса! Автобуса нету, его забрали и потому он не пришёл.

– Куда забрали?

– На вой-ну!

– Кто? Кто забрал?

– Военкомат забрал возить добровольцев на фронты войны. Это был последний…

Стефания вскричала:

– И не думай! Придумал тоже историю про автобус! Сказала – не дам! Вот Николай Николаичу… может быть… Или во… Серый Волк. Но он Маришкин.

– Это был последний автобус!

– Не волнуйтесь, Семён Семёныч. У них ещё есть автобусы, это не последний.

– На сегодня это был последний рейс! И этот ящик! Таскать его туда-сюда!