Ветер не приносит прохлады

– А вот так – Дуся и Маруся.

Я подивился, близняшки… может детишки чьи‐то, Романыча или Фёдорыча? А может, не детишки, а так… Непонятно.

– А сколько же им лет, близняшкам?

– Сколько? Ну, лет уже по сорок. В универмаге работают, на обуви. Романыч как‐то по делам поехал в Комрат и Фёдорыча по строительному вопросу прихватил. После дел зашёл в универмаг себе новые сапоги купить, старые износились, а там Дуся улыбается. Он ей говорит: а приходите-ка вы, красавица, ко мне в гостиницу, посидим, выпьем коньячку хорошего, икорки. Не пожалеете. Да я‐то не против, а только я не одна. Я Дуся, а у меня близняшка Маруся. Мы всю жизнь всё поровну делим. Если ты нас двоих потянешь, то мы придём, а если сомневаешься, то бери себе кого‐нибудь на подмогу. А только чтобы как ты был, видный да солидный. Романыч грудь выпятил: Есть такой! Как я! Видный и поболее даже меня солидный! Так что приходите. С тех пор так вместе и ездят к близняшкам, как случай выдаётся. Вот вчера случай и выдался.

– Да ну, Маришка, выдумщица ты. Как такое может быть?

– Это почему же такое не может быть? Ты в чём сомневаешься? В близняшках? Ну, может, они и не близняшки, а просто ходят по свету на пару.

– А ты‐то откуда знаешь? Про этих близняшек.

– У меня подруга в Комрате, товароведом у них в универмаге.

– А мамаша твоя знает?

– Нет и не надо ей знать. Зачем же ей сердце рвать? Они с Фёдорычем хорошо живут, по-доброму. Ой, Георгий Николаич, отодвинься немножко, жарко. И ночь не приносит желанной прохлады, хоть окна все нараспашку. Не припомню я, чтобы так долго жара держалась, а ещё ведь не лето. Что летом будет? Учёные говорят, что всё это ракеты, что в космос летают и озоновые дыры прожигают, а дыры уже и не затягиваются, как раньше затягивались. Видать озону уже не хватает на затяжку. А что поделаешь? Пути назад нет, наука на месте не стоит, ракет всё больше будет, а озона всё меньше. А ещё говорят – коровы виноваты. Коровы‐то коровы, а людей во много раз больше на Земле и тоже… ничего себе… на климат влияют. Вот бы все они озон выделяли. Да ты спишь, Георгий! Ну, спи, а я к себе пойду досыпать, у меня прохладнее…

Эти слова я ещё слышал сквозь сонную одурь, но задерживать её, Маришку, уже не хватило сил, провалился…

Не хочется, а всё же встать пора. Не дома… Чужой монастырь. Оделся, чтобы прилично сбегать в конец огорода, в санитарный домик, там же и умывальник… В беседке уже сидит Фёдорыч, перед ним большая сковорода, над нею ещё парок не остыл. Тот же кувшин, что и вчера, пара стаканов. В сковороде мелкие куски мяса с жирком, потемневшие шкварки, и всё это залито десятком яиц, и засыпано красным жгучим перцем. Пол сковороды уже в глубокой глиняной миске перед Фёдорычем, и он уже свою порцию уполовинил.

– Я тебя не дождался, ем, пока горячее. Всё остальное твоё, Маришке не оставляй, она уже насытилась яблоком. Ничего не ест, городскую фигуру сохраняет.

– Да и я столько не съем, и перчёное очень.

– Так ты вином запивай. А перец в жару есть лучшее средство от проноса. Не брезгуй. – Он ест, как делает всё в своей жизни: как работает, как разговаривает, как ходит, как, наверное, спит со своей женой или с близняшкой – решительно. – Я собрал на сегодня бригаду, потому как с тобой временная затишка вышла. Пока на другой объект. Надо нам гостиницу заканчивать, все сроки прошли… Отель… как Маришка над нашей гостиницей измывается.

– Я слышал, Маришка говорила, ты обещал Стефании помочь.

– Поможем. Сейчас «отель» под крышу заведём, потом Мать-Родину, а следующая Стефания будет. Отель важный общественный объект, с меня за него спросят. Я пацана… Коляна… отпустил к Стефании, Маришка приговорила крышу от дождя наладить. Вот пусть и мозгует.

– Может и я могу чем помочь Стефании.

– А чего, помоги. Только не надорвись, Стефания баба цепкая, как и Маришка. И тоже в город хочет. Ну, я пошёл.

Он налил и выпил ещё три четверти стакана белого вина, залив перцовый огонь в желудке, отрыгнул, надел помятую пыльную шляпу и пошёл к воротам, деловой и уверенный в своей важности.

Ох, интересно мне, к Маришке он пытался пристроиться?.. Она ему не дочь – племянница.

Пришла Маришка с мужской шляпой на голове. Какая у Хрущёва была, в мелкую дырочку. От солнца спасает, и голова не потеет – через дырочки пар выходит.

– Идёт мне шляпа? – спросила, разглядывая меня, ковыряющего вилкой сковородку, и показалось мне в её взгляде некоторое сомнение. Уж не касательно ли меня.

– Идёт, Маришка, очень идёт. Тебе всё идёт. И цветастая косыночка, что ты у меня оставила, тоже очень идёт. Цыганочка ты… моя.

– Ой, забыла косыночку? Ну и хорошо. Ты‐то поутру обо мне вспомнил, увидев мою косыночку? Ночью отвернулся, уснул и доброй ночи не пожелал. Досадно мне стало, я и ушла от тебя. Вот тебе хрущёвка, как обещано, а то уши у тебя облезли. Жена увидит и посмеётся, что ты уши не сберёг.

– Нет у меня жены… взяла дочку и ушла к маме с папой. Так что ты не думай…

– А чего мне думать? А не ушла бы она от тебя, ты бы меня не позвал? Ох и дурнем же ты в этой шляпе смотришься. Уж лучше облезлые уши.

– Не надо мне шляпы никакой. Я в своей кепочке похожу. – Никогда мне в голову не приходило шляпу носить, и сейчас я должен отказаться, но Маришка нацепила её мне на голову, чувствую, чтобы посмеяться и мне отомстить. Сегодня она уже не казалась мне милой и привлекательной сельской красавицей. Может быть потому, что её сельской красоте больше подошла бы простая крестьянская одежда, а не дешёвые городские тряпки. Я снял шляпу и надел ей на голову. – Фёдорыч сегодня на гостинице с бригадой, а я без дела, чужой и неприкаянный, и чем заняться, не знаю. Могу вам со Стефанией помочь хоть чем‐то. Возьмёшь меня к ней?

– Пока рано к ней идти… спит. Через часик. Ты пока косыночку мою принеси, а я приберу здесь. Ну ты и едок! Ты всё так делаешь, как кушаешь? Я ещё подумаю, брать тебя с собой или нет… Не хочу, чтобы ты Стефании приглянулся…

Я хотел оскорбиться за неприятные подколы, но не решился, чтобы не остаться одному на целый день. И мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, что она недовольна мной, что я своё мужское дело не доделал. Причина её недовольства в другом… Она стала прибирать на столе, а я пошёл за косыночкой, а заодно, чтобы прихватить и свою кепочку. Потому как ещё хоть и довольно рано, но солнце уже стоит над дальними крышами и сильно припекает, без кепочки напечёт голову. И надо ночную футболку сменить на рубашку с длинными рукавами – голые незагорелые руки вмиг болезненно порозовеют, если придётся лезть не крышу заделывать дыру. Косыночку я, признаться, припрятал поутру, как жалкий фетишист, захотелось мне оставить её на память о ночной Маришке, но как‐то сейчас, по дневному времени, всё сделалось не так, как ночью, и косынку мне теперь не жалко отдать хозяйке. Я теперь вдруг подумал о том, что она как‐то очень легко и быстро откликнулась на мою просьбу прийти ко мне ночью. Хотя правда и то, что я ей соврал, что у меня теперь нет жены, что она, забрав дочку, ушла к своим родителям. Действительно ушла, но она это проделывает каждый раз после незначительной ссоры, благо что родители её живут в двух кварталах, а через день-два я её и дочку, как ни в чём ни бывало, застаю дома. Это её такая маленькая забава, что становится забавой и для дочки-первоклашки.

Можно считать, что мы с Маришкой по нулям, а меня всё больше заботит неопределённая ситуация с памятником. Я действительно получил приличный аванс, но смогу ли я стребовать оставшиеся деньги, если памятник не будет установлен. И я действительно остался должен работникам немаленькую сумму. В республике сейчас сложная обстановка, идёт война, которую уже называют – «Приднестровская», уже известно, что в боях погибло много народа и мирных жителей. Неизвестно чем эта война закончится, все понимают, что на том берегу стоит российская 14ая армия, и она в стороне от этих событий не останется. Гагаузия пока выжидает, она у себя войны не хочет, но и в Румынию идти не хочет, чтобы не учить срочно ещё и румынский язык. И как в такой ситуации я буду требовать свои деньги? Мне или пообещают когда‐нибудь заплатить или просто пошлют подальше…

Я без жалости извлёк из кармашка рюкзака косынку, сунул в карман штанов, надел вместо уже взмокшей футболки рубашку, в которой приехал, но пуговицы не стал застёгивать, для вентиляции. Возле беседки Маришки нет пока, и я решил дожидаться её тут. Так вот, про деньги… Конечно, могут и послать, война как-никак. Вспомнил я, мне дедушка рассказывал. В сороковом году, румыны бежали из Бессарабии, и пришли в его местечко «красные». У дедушки была сельская лавочка с крестьянским товаром: гвоздями, хомутами, примусами и керосином, печными дверками и колосниками… ну и всем тем, что в сельской жизни может понадобиться. Он как раз закончил строительство нового дома и успел покрыть его черепицей, но вселиться не успел – пришли русские. Они пришли и в его лавку, им понадобились гвозди. Денег они не заплатили, но выдали справку, что по укреплению советской гражданской власти, заместо военной, деньги ему будут выплачены. Через месяц они взяли в долг хомуты, упряжь, колёса и колёсную мазь для усиления и развития общественного гужевого транспорта. А к осени, когда пришли дожди, оказалось, что на сельсовете сильно течёт старая черепица и тогда они пришли к деду ещё раз, за его новой черепицей. И опять выдали справку вместо денег. А потом началась война, а когда война, то какие деньги?

Пришла Маришка, поставила на стол кошёлочку, из неё торчала горлышком пластиковая бутылка, под самую пробку налитая красным вином, и пахло из кошёлочки копчённым мясом и овечьей брынзой.

– Стефании отнесём…

Я протянул ей косыночку.

– Я думала, ты её себе захочешь оставить в память обо мне…

– Я и хотел, но ты потребовала вернуть.

– Значит, не очень ты хотел… Ну и правильно. Зачем лишние держать в голове. Пошли, Стефанию опохмелить надо. Бери кошёлку, кавалер. А я так в этой шляпе и пойду, раз ты говоришь, что она мне идёт.

Действительно ей идёт. Она из тех, кому что не наденешь, всё хорошо. И я опять взволновался и подумал уже о следующей ночи. Идти оказалось недалеко, на соседнюю улицу. На углу обошли глубокую лужу, где в остатках воды и грязи не‐то спала, не‐то уже помирала от жары крупная розовая свинья, а в ближайшей тени акации спали четыре собаки, иногда поднимавшие голову и смотревшие на свинью. То ли сторожили её, то ли ожидали, когда можно будет её, издохшую от жары, сожрать. Умереть от жары собирались не только свиньи и собаки, но и дома за высокими заборами, и пыльные неподвижные театральные декорации акаций и других деревьев, которые называются у нас «американские вонючки», и пара застывших раскалённых легковушек, и не думающих, ужас-ужас, никуда ехать. Обычная сельская улица, но почему‐то мне беспокойно. Под ногами вдруг обнаружились осколки замшелой черепицы, но красной на сломе, будто порушенной только что, и гнилая деревянная труха с торчащим в небо ржавым гвоздём. Маришка толкнула кривобокую калитку, и мы вошли в привычный крестьянский двор, каких много на всех улицах этого и всех других наших сёл. Такой же, как везде, высушенный куриный помёт, грязная деревянная поилка для живности, старая отжившая утварь по углам и маленький измученный цветничок под окном небольшого крестьянского домика. И опять вразброс битая черепица вокруг, и, куда‐то попрятавшиеся, всегдашние куры. И наглухо закупоренные, окна и двери… И полная подозрительная тишина.

– Спит ещё, дрянь такая. Пора будить! – Застучала ногой в дверь, задребезжали стёкла. – Просыпайтесь, козлятушки! Мамаша пришла, молочка принесла. И ещё тут один серый волк напросился, так что, Стешка, трусы натяни… и лифчик.

– Машка! – услышали мы хриплый заспанный голос и мат. – Дай поспать… чего так рано припёрлась? А ещё серый волк какой‐то. Через час приходи!

– Открывай, дрянь! Если тебя не поднять, ты целый день будешь дрыхать.

Долгое молчание, хрустнул дверной замок, но дверь не открылась. Маришка потянула её и распахнула настежь. Я успел увидеть, как в другую, внутреннюю, дверь проникла пышная голая спина и ещё более пышная её нижняя часть, и дверь за ней закрылась.

– Пошли на кухню. Сейчас она встанет… Ты не удивляйся, если она явится голой, или чуть прикрытой. Целый день может голой ходить, идиотка, никого не стесняется. Только Коли молоденького застеснялась вчера, завернулась в халатик хотя бы. А и то, почти всё тело наружу. Её муж, учитель, это как‐то называет по-городскому, да я не запомнила…

– Эксгибиционизм?

Маришка наперво освободила стол от грязной посуды, кинула в раковину.

– О! Точно! Я и помню, что похоже на онанизм… Давай кошёлку сюда.

Стала доставать и выкладывать на протёртую тряпочкой столешницу двухлитровую пластиковую бутылку, – на ней ещё сохранилась этикетка сладкой детской воды длинноносого «Буратино», – а внутри отдавало красным тёмное густое вино, доставала в жирной бумаге копчёную свинину с белоснежной полоской сала на срезе, а в тряпочке кусок духовитой брынзы, четыре, покрасневших от спелости, болгарских перца, пучок молодого зелёного лука и несколько веток укропа. И не переставала говорить:

– Молоденький ошалел от такого телесного изобилия, про помощь в ремонте крыши уже не заикался. А идиотку понесло от такого восхищения, да ещё молодого крепкого и видного парня. И так ножку закинет и этак, то застегнёт пуговку на груди, то расстегнёт… То запахнёт халатик, то забудет… А молодой хоть и стесняется глазеть на такую изобильную красоту, а на ляжки её пышные всё же не может не смотреть, глаза сами в глазницах поворачиваются. Ладно, думаю, уже сегодня не до восстановительных работ. Стешка всё, что в доме было, на стол выкатила, чтобы парня накормить, а то и напоить, чтобы он её перестал стесняться. Он постепенно и перестал, примерно после пятого стакана. Крепкий парнишка на голову… О! А ты как здесь оказался? Мы же вчера с тобой вместе ушли.

Я обернулся, в дверях стоял Коля, и видно, что он только что очнулся от сна, только успел натянуть штаны и рубашку и был ещё босоногий. И левая щека намята подушкой.

– Так она ж велела… это… отойти с тобой подальше, а потом… это самое… вернуться велела. Я и вернулся… как она велела.

– А что ты, дурёнок малолетний, мамочке скажешь, где ты ночевал? Ты посмотри на него, Георгий!

– Мне уже семнадцать лет… скоро будет… так что нечего. Я уже работаю и деньги в дом приношу… – Коля и хочет быть взрослым, но не очень пока получается. – Придумаю что‐нибудь для мамаши.

А Маришка куражится.

– Ну, теперь ты, Колян, просто обязан об Стефании и об её крыше позаботиться. По-мужски… А может, и жениться придётся… а? Если она велит.

– Что вы такое говорите, Мария Степановна. – Парень, кажется, напрягся, не поняв шутки. – Как это жениться? Кто ж такое допустит? Она ж вдвое старше! И у меня вроде как девушка есть… невеста. А у неё муж… вроде.

– Видела я твою невесту… сравнил тоже! – продолжает куражиться. – Дунуть в её сторону опасно, рассыплется, как одуванчик и улетит по ветру. Она ж солнца не заслоняет… А тут! Ты только погляди… – Она указала на дверь за спиной Коляна, где стояла Стефания, одетая во вчерашний, надо понимать, халатик, в который её обильное тело едва помещалось.

– Кончай дурить парня, халда… – говорила, входя, Стефания. – Напугаешь его, а у меня на него виды.

– Так он уже у тебя напуган, бери его за уздечку и веди, куда хочешь.

– Не твоё дело, подруга, на что он мне может понадобиться… А хоть бы и крышу починить. У тебя‐то вон, – указала кивком на меня, – серый волк имеется, а у меня волчёнок…

Тут и мне стало любопытно.

– Так где же она, эта ваша проломленная крыша, про которую столько говорят. Хоть бы посмотреть…

– Вот она, дверь, – Стефания прошла к столу и стала скручивать голову у «Буратины». – Иди и посмотри, Серый волк… Покажи ему, Колечка.

Обычная сельская жилая хозяйская комната с большой и высокой железной кроватью с шарами и шариками, коврами на стенах и самоплётными дорожками на полу, сундуком в углу и небольшим платяным шкафом рядом с дверью, произведённым местным столяром. Но всё это разорено и замусорено. И только кровать у дальней стены не тронута разорением, а всего‐то небольшим утренним беспорядком… Поднял глаза и увидел развороченную дыру в потолке, а ещё выше проломленные стропила и обшивку черепичной крыши, и яркий свет солнечного утра. А под ногами, перед самой кроватью, увидел проломленные доски пола и тёмную дыру в земле. И опять торкнуло в груди, удивившее меня, непонятное беспокойство, что здесь нехорошо и надо держаться подальше от этого места. А ещё удивило, что уже несколько дней прошло, а никто и не попытался прибрать обломки черепицы, расщепленные торчащие из пола и свисающие с потолка обломки дерева, брызги земли на стенах, труху потолочной глиняной изоляции, высыпавшуюся чердачную пыль. Все говорят, говорят, но ничего не делают, будто не хотят, – и так хорошо. Колян стоит сзади, сопит носом и, наконец, говорит, пока я молчу в некотором недоумении:

– Надо бы крышу залатать… После такой жары, если хлынет, всё тут зальёт, от плесени потом не избавишься.

– Ну… и чего не латаешь? Тебя Фёдорыч специально отпустил, бригада вон, на гостинице надрывается, а ты здесь, щекой подушку мнёшь.

– А я, Георгий Николаич, и сам не понимаю… Ведь хотел я своё намерение исполнить, наперво крышу от дождя починить. Пока шли мы вчера с Марь Степановной сюда, я всё рассчитал, какой инструмент, какой материал мне в бригаде взять, чтобы по-быстрому всё сделать, а как сюда пришли, то я как в банку с мёдом попал. Как осенняя муха. Что делать?.. И нужно ли?.. Не понимаю. А ведь точно, как в банку с мёдом…

– Ну ладно, вчера. А сегодня, ты что думаешь, надо бы сделать?

– Вот что интересно, Георгий Николаич. Я, когда на стройке, то вперёд Фёдорыча всё понимаю и, без всякого сомнения, делаю. А тут, лежу под утро уже, и не соображу никак, чего я здесь… Помню, что крышу пришёл чинить, а как это сделать, не знаю. И ничего не помню, что ночью делал.

– Ну, скажешь, Коля… Что можно делать, лёжа рядом с такой красивой дамочкой.

– А вот не помню, чтобы я что‐то такое делал…

– Ну уж не ври… Не сказку же ты ей на ночь рассказывал. По правде сказать, Коля, я тоже как‐то неловко себя чувствую, а ведь напросился помочь. А теперь вот стою и не знаю, за что браться в первую очередь. Надо ведь какую‐то лестницу найти, чтобы на крышу лезть. Инструмент какой-никакой… молоток с гвоздями, ножовку. Есть это у тебя?

– Я у Стефании спрашивал, говорит – где‐то есть, от мужа должно было остаться, а где, не знает. Хотел домой сбегать – не отпустила, не суетись, говорит, успеется. А где черепицу взять? Битую не склеишь.

– Я видел, курятник во дворе, крытый черепицей… если подойдёт, можно с курятника…

– Можно… я думаю, подойдёт… А не подойдёт, у Фёдорыча можно будет взять. У него в хозяйстве есть черепица разного фасона. И доска нужна, решетовать под черепицу. И вязальная проволока.

– Иди… слышу, тебя Стефания зовёт.

– Зовёт? – Коля стал прислушиваться и как‐то выглядел испуганным. – А я не слышу.

– Во! Слышишь? Ко-лень-кааааа…

– Не слышу. Ну пойду, узнаю…

– И я пойду, а то у меня в ушах какой‐то свист появился…

Я вышел первым, как будто заспешил от чего‐то невнятного, но опасного, за мной поплёлся Коля, будто у него силёнки заканчиваются. Девушки уже мясо нарезали в большую тарелку, хлеб, зелень помыли и кинули на середину стола, стояли пара стаканов, наполовину уже пустые. Стефания на кусок хлеба положила пласт мяса и половину уже съела.

– Ну, чего? Вы там в дырке шестерню нащупали. Кажись, там механизм целый лежит, шестерня‐то горячая. И вроде как подрагивает, будто снизу кто‐то по ней палкой стучит.

Коля стоял перед ней, опустив руки вдоль тела и будто маялся.

– Не. Не щупали. А вы чего звали, Стефания Абрамовна?

– А я и не звала… Вы давайте, садитесь, а то мы без вас начали. Наливайте себе. Там кто‐то в дверь стучал, а мы открывать не стали. Решили ночную прохладу сохранять в закрытом доме. А то, как только дверь откроешь, так сразу невыносимо становится. Какие‐то люди ходят… Вот опять стучат… Не открывайте…

Маришка имеет рациональный ум и рассудительность, раз кто‐то стучит уже по второму разу, и довольно настойчиво, значит, что‐то важное. Не откроешь, а вдруг потом пожалеешь.

Ясно же, что открывать пойдёт самый молодой – Коля. Он скоро возвращается и говорит:

– Это мой папаша…

За ним сразу же входит довольно крупный мужчина, выглядит он очень сердитым. Он оглядывает компанию и останавливает взгляд на Стефании.

– Мадам, вы здесь хозяйка… – он не спрашивает – утверждает. – Это же у вас на крышу метеорит упал? И где он? Вы представляете, какая это ценность для нашего краеведческого музея? Я это говорю, как попечитель.

– Папаша… – Коля немного растерян, но он хочет прояснить для нас ситуацию. – Нету никакого метеорита, а Стефании Абрамовне крышу разворотило. Как вы меня нашли?

– Ну как же, сынок, мама же беспокоится, что ты дома не ночевал и утром не явился. Вот она и послала меня выяснить…

Стефания не может позволить, чтобы дело шло само собой и без неё.

– Хочу вас уверить, что… Как вас, простите, величать? Вы, действительно, Колин папаша?

– Да, да, мой папаша, – Коля беспокоится, чтобы не вышел какой‐нибудь скандал. – Николай Николаевич его зовут. Я тоже Николай Николаевич…

Николай Николаевич уже не сердит и не сводит дружелюбных глаз с почти голой и обильной груди хозяйки.

– Как я его нашёл… Да просто, Стефания Абрамовна… Позвонил Фёдорычу, он сказал, что отпустил Николая к вам чинить крышу и адрес дал. Я уже и жене своей сообщил, что сынок наш жив и здоров. А что не ночевал, так он парень взрослый. Аттестат зрелости уже имеет. А теперь, увидев его под вашим покровительством, я совершенно успокоился, прекраснейшая Стефания Абрамовна. И в тайном уголке души, знаете ли, позавидовал, что не я оказался под вашим покровительством. И прошу вас, будем проще… Я хочу быть для вас по имени Николаем, как и мой сын. Мы ведь с вами почти ровесники.

О как! Хоть и пилюля, но подслащённая. Опытный «ловлас»! И царапнул и пригладил.

Она ему приветливо улыбнулась, и даже, кажется, немного выпятила грудь.

– Хочу вас уверить, Николай, что всё было в рамках приличий. А уйти я его не отпустила, потому что нечаянно не уследила, что он выпил лишний стакан. А нынешние времена, сами знаете, какие. Тревожные… И совсем недалеко от нас снаряды рвутся и пули свистят. Вы, Николай, не хотите ли присесть к нашему столу? Раз уж вы в моём доме оказались.

Тоже царапнула, но не больно.

– Как же! Очень рад буду присесть. Я теперь уж никуда не спешу.

– Коленька, налей-ка отцу вина и поставь тарелку.

– Отпросился с работы, потому что и работы никакой нет. Мы на московских заказах сидели, на весь СССР муфельные печи делали. А теперь СССР нет, так мы теперь не сидим, а лежим… Я на Механзаводе начальником цеха… не успел сказать…

– Так вы, должно быть, инженер… – оживилась Стефания. – Вот вы‐то мне и нужны…

– Очень рад, Стефания Абрамовна, что я вам нужен стал, а хоть бы и в качестве инженера. Чем вам может быть полезен инженер?

– Вы кушайте, Николай, и пейте, а я расскажу о своей беде. Вы слышали, что мне на крышу метеорит упал, но это не метеорит. Это я полагаю, часть космического аппарата, возможно, что инопланетного. Он мне крышу и потолок разворотил, пробил доски пола и в землю ушёл на длину руки. И прямо перед моей кроватью. Я вам потом покажу. А почему я знаю, что на длину руки, так это потому, что когда я проснулась от грохота и пыли, и спустила ноги с кровати, то вместо тапочек почувствовала горячее и увидела, что прямо передо мной светится жаром дырка в полу. Я признаться подумала, что мне это снится, но пальцам ног стало так горячо, что я очнулась. Тапочки свои я так и не нашла, и потому заглянула в дырку, а не туда ли они упали. Но в дырке я увидела пылающий жаром кусок железа, похожий на зубчатое колесо, или на шестерню. Я толкнула в спину… впрочем, это не важно… босиком пробралась к выключателю и когда зажёгся свет, то пришла в неописуемый ужас. Что стало с моей комнатой!.. Ну, это я вам позже покажу.

Николай Николаевич, успевший съесть кусок мяса и взявшийся за стакан с вином, так и застыл с ним, поражённый рассказом.

– Так это надо непременно выкопать для нашего музея! Я как попечитель это вам говорю. А вдруг там обнаружится какая‐то надпись… или инопланетные знаки! Это какая же будет научная сенсация. Покажите! Сейчас же покажите мне эту железяку.

– Вы спокойно допивайте своё вино, Николай. Куда спешить? Никуда эта железяка от нас не денется. Чем дольше я рядом с ней живу, тем спокойнее мне становится – она всё же не на меня упала. Эта яма в нашем полном распоряжении, мы что захотим, то с ней и сделаем. Я вас не познакомила, это моя подруга Маришка, мы с ней с первого класса вместе, а это её Серый Волк. Как тебя зовут, Серый Волк?