Сага о Билли Киде

И вот дело о завещании Фрица добавило последний узел к и без того запутанному клубку обстоятельств. Полковник Эмиль. Фриц был компаньоном Мёрфи по лавке маркитанта в форте Стэнтон. Позднее он купил ранчо на Бонито в нескольких милях ниже Линкольна, где благополучно прожил несколько лет. Уже в преклонном возрасте и со слабым здоровьем полковник Фриц вернулся в Германию, в родные места своего детства, где и умер, оставив завещание и страховой полис на десять тысяч долларов, которые он вверил на хранение своему старому другу Мёрфи. Помимо ранчо и скота в каньоне Бонито, главную часть наследства полковника Фрица составлял страховой полис, завещанный его сестре, миссис Фред Шолланд.

После его смерти брат полковника Фрица, Чарльз Фриц, взялся привести дела покойного в порядок. Но когда он потребовал завещание и страховой полис, Мёрфи отказался отдать и то и другое, объяснив отказ тем, что полковник Фриц умер, задолжав ему крупную сумму денег. Никаких доказательств существования такого долга представлено не было, но Мёрфи утверждал, что завещание содержало условие о возмещении ему долга за счёт страховой суммы. Как рассказывали, Мёрфи держал завещание в жестяной банке, спрятанной в тайнике внутри стен его линкольнской лавки, поскольку в те времена в этих краях было мало сейфов как для частных, так и для общественных денег. Существовало ли в завещании такое условие или нет, широкой публике так и не стало известно, поскольку завещание никогда не представляли для утверждения судом, а Мёрфи обвиняли в том, что он уничтожил его. Что же касается страхового полиса, то бережливый Мёрфи заложил его братьям Шпигельберг, торговцам из Санта-Фе, в обеспечение товаров, выставленных по счёту на девятьсот долларов.

Максуин, которого Чарльз Фриц и миссис Шолланд наняли своим адвокатом, взялся получить страховую сумму. Он из собственного кармана уплатил братьям Шпигельберг девятьсот долларов, чтобы погасить долг Мёрфи, и, получив полис, во время поездки на Восток взыскал по нему все деньги и положил десять тысяч долларов в банке Сент-Луиса на своё имя. Как говорили, Мёрфи и сам ещё задолжал Максуину значительную сумму за прежние юридические услуги. По соглашению с миссис Шолланд и Чарльзом Фрицем вознаграждение Максуина за получение страховки было установлено в три тысячи долларов, а сверх того ему должны были возместить деньги, уплаченные братьям Шпигельберг, и расходы на поездку на Восток. Однако, когда он вернулся в Линкольн, Мёрфи потребовал всю страховую сумму в счёт погашения долга, который, по его утверждению, полковник Фриц оставался ему должен. Притязание Мёрфи оказалось спичкой, поднесённой к пороховому погребу опасного положения.

Куда делись десять тысяч долларов страховых денег, жители округа Линкольн так никогда и не узнали. Как рассказывали, ни Мёрфи, ни наследники Фрица, ни Максуин не получили из них ни доллара. Когда во время междоусобицы сторонники Мёрфи подожгли дом Максуина в Линкольне, Максуин, как утверждали, выбросил из окна депозитные сертификаты, чтобы спасти их от огня, и их подобрал приспешник Мёрфи по фамилии Харт, которому каким-то образом удалось получить по ним деньги. Согласно этому рассказу, Харт отправился в Севен-Риверс, где похвалялся своим внезапно свалившимся богатством. Он безудержно сорил деньгами в салунах, а однажды его нашли мёртвым в реке Пекос, с перерезанным горлом и вывернутыми карманами.

Дела Мёрфи подошли к критической черте. Он потерпел поражение по всем направлениям. Всё шло наперекосяк. Его враги брали верх. Чтобы избежать полного затмения и разорения, он должен был действовать решительно. Время дипломатии миновало. Отчаянные трудности требовали отчаянных мер. Словно волк, которого свора гончих выгнала из тайного логова на открытое место и уже настигала по пятам, он развернулся и приготовился защищаться.

ГЛАВА IV

ПЕРВАЯ КРОВЬ

Утром 13 февраля 1878 года в городке Линкольне царили необычайные суета и оживление. По дорогам каньона с грохотом копыт съезжались всадники. У коновязи перед Большой лавкой стояли осёдланные пони, выстроенные в ряд. На улице мрачными группами толпились люди с суровыми глазами, опиравшиеся на винтовки. В баре Мёрфи торговля шла бойко, и мексиканец за стойкой едва поспевал выставлять бутылки и стаканы. «Подходите, парни, сегодня угощаю я». «За ваше здоровье!» «Наполняй ещё раз». Мёрфи и шериф Брейди вели важные совещания, вполголоса и серьёзно переговариваясь. Долан расхаживал с вызывающим видом. Скрытный Райли бесшумно сновал вокруг, с любезной улыбкой на лице.

Затем по одному слову двадцать человек вскочили в сёдла, с револьверами на поясах и винтовками поперёк передних лук, и ускакали на лошадях, гарцевавших и выделывавших курбеты; командовал Билли Мортон, которого шериф Брейди только что назначил своим помощником; в отряде находились Фрэнк Бейкер, Билли Мэтьюз, Том Хилл, Джон Робинсон и несколько мексиканцев; сведений о том, кем были остальные, не сохранилось; говорили, что все они состояли на жалованье у Мёрфи. Мортон и Брейди были бывалыми ковбоями и прежде дружили с Билли Кидом, но отныне им предстояло стать его врагами, а ему — их врагом. Том Хилл был грубым, крикливым задирой, о котором говорили, будто он убил одного или двух человек. Джесси Эванс, тоже друг Билли Кида, по-настоящему отважный и искусный в обращении с оружием, по словам некоторых, также находился в этом отряде, однако впоследствии отрицал своё участие, и этим отрицанием, несомненно, спас себе жизнь.

Отряд проехал мимо дома Максуинов, где миссис Максуин молча наблюдала за ним с порога, мимо лавки Максуина и Танстолла, маленькой церкви Сан-Хуан, дома Монтанья, дома Эллиса, лавки и салуна Хуана Патрона, мимо мексиканок в чёрных шалях, которые пристально смотрели вслед со своих дворов, и смуглых ребятишек, цеплявшихся за юбки матерей и глядевших испуганными глазами. Так они выехали из города на юг, вниз по каньону Бонито, и скрылись за выступом горного склона.

Мёрфи добился судебного постановления о наложении ареста на имущество лавки Максуина и Танстолла, намереваясь взыскать прежний долг, существование которого он приписывал Фрицу; эта мера находилась в пределах его прав и была, несомненно, законной, поскольку Максуин получил деньги по страховке Фрица и положил их в банк на собственное имя. Но с той же целью он добился также постановления об аресте имущества, направленного против. Ранчо Танстолла и его скота на Рио-Фелис, хотя прекрасно знал, что имущество на Рио-Фелис принадлежало исключительно Танстоллу, а Максуин не имел к нему никакого отношения. Этот поступок не имел даже видимости законности и, судя по развязке дела, был предпринят лишь затем, чтобы убрать Танстолла с дороги как соперника в скотоводстве, а также, поскольку тот был компаньоном Максуина по лавке, как соперника в торговле.

Постановление об аресте имущества лавки так и не было вручено; зато постановление против Танстолла Мёрфи передал своему подручному, шерифу Брейди, который немедленно привёл к присяге вооружённый отряд и отправил его на Рио-Фелис. Обычно исполнение такой обязанности было простой формальностью, поручаемой одному помощнику шерифа, и в данном случае не имелось оснований предполагать, что Танстолл не примет документы мирно и не предоставит суду решить спор. Но здесь по воле Мёрфи для вручения простого судебного документа выступила настоящая военная экспедиция. Было совершенно ясно, что отряд из двадцати вооружённых до зубов человек отправлялся отнюдь не с мирной целью.

Между тем на ранчо Фелис Танстолл занимался своими делами, ничего не подозревая об опасности. Ни один случайный слух не принёс ему вести ни о судебном постановлении, ни о приближении вооружённого отряда. Поскольку в Линкольне ему предстояло уладить кое-какие дела, а зимний день выдался тёплым и солнечным, он отправился верхом в город в сопровождении двух своих работников. Одним из них был его управляющий Дик Брюэр. Другим — тихий, стройный юноша с серыми глазами, проживший в этих краях всего несколько месяцев и ещё не успевший приобрести широкой известности, по имени Билли Кид.

Когда трое всадников по пути в Линкольн пересекали водораздел между Фелис и Риудосо, им попалась стая диких индеек, которые бросились в заросли чапараля на холмах. Воображая жирного индюка, как следует зажаренного и поданного за вечерним обедом в доме Максуинов с начинкой и душистым соусом, Брюэр и Билли Кид устремились за птицами в холмы. Танстолл поехал дальше один, пустив лошадь шагом и рассчитывая, что двое остальных нагонят его ниже по тропе.

Внезапно позади него послышался дробный стук лошадиных копыт. Обернувшись в седле, он увидел, как линкольнский отряд во весь опор мчится к нему. Он развернул лошадь навстречу всадникам и стал ждать их с недоумённой улыбкой. Когда они приблизились, он узнал знакомые лица. В первые дни после своего приезда он дружески общался с этими парнями в Линкольне. По-видимому, он полагал, что они по-прежнему его друзья и всего лишь затеяли какую-нибудь безумную шалость.

«Ей-богу, парни, — весело воскликнул он, когда они со всех сторон подскакали к нему, — что случилось? А?» Ответом ему стал выстрел, сразивший его насмерть и сбросивший из седла. Одни утверждают, что выстрелил Билли Мортон; другие, и, по-видимому, на основании более надёжных свидетельств, — что Том Хилл. Во всяком случае, после того как Танстолл упал на землю, Хилл соскочил с лошади, приставил винтовку к затылку Танстолла и вышиб ему мозги. Эти дикари, полупьяные от виски и обезумевшие от вкуса крови, превратили убийство беззащитного человека в оргию. Пантилон Гальегос, мексиканец из каньона Бонито, раздробил ему голову зазубренным камнем. Англичанин-то думал, что всё это шутка. Что ж, раз уж взялись, они устроят шутку на славу. Они убили лошадь Танстолла, вытянули его тело рядом с мёртвым животным лицом к небу, сложив руки на груди и сдвинув ноги вместе. Под голову человека они подложили его шляпу, а под голову лошади — аккуратно сложенное пальто хозяина, словно подушки. Так убитый человек и мёртвая лошадь выглядели так, будто вместе забрались в постель и уснули. Таково было их дьявольское издевательство, их шутка — жуткая и бессмысленная. Затем они поскакали обратно в Линкольн, всю дорогу горланя пьяные песни.

Отряд, направившись из Линкольна коротким путём через холмы, сперва прискакал на ранчо Танстолла и, не застав там никого, настиг хозяина в пяти милях от дома. Билли Киду и Брюэру повезло, что они отправились охотиться на диких индеек, иначе их ждала бы участь Танстолла. С далёкого склона холма они видели убийство. Всё произошло так быстро, что никакая их отчаянная попытка прийти на помощь не могла бы ничего изменить. Им оставалось лишь спасать собственные жизни. Незамеченными они скрылись за гребнем холмов.

Вернувшись в Линкольн, Мортон и его люди доложили о случившемся Мёрфи и шерифу Брейди. Стыдясь содеянного, они прибегли ко лжи. По их словам, ранчо Танстолла оказалось превращено в крепость, с укреплениями из брёвен и мешков с песком. Он обратился в бегство и, когда после долгой погони они настигли его, открыл по ним огонь. Его сопротивление вынудило их убить его. Рассказ, быть может, и правдоподобный, но позднее его опровергли некоторые из самих участников отряда, раскаявшиеся в своём трусливом поступке. Но Танстолл был мёртв. Для Мёрфи именно это было главным. В тот вечер он распорядился бесплатно разливать спиртное в своём баре, и рассвет застал его приспешников всё ещё празднующими.

Ночью Максуин послал мексиканцев привезти тело. Они нашли Танстолла в том положении, в каком его оставили убийцы, словно приготовленного ко сну, с головой на подложенной под неё шляпе и лунным светом в широко раскрытых глазах. Они переложили его поперёк спины ослика и отправились обратно через горы по редко посещаемым тропам.

С одной стороны маленького животного почти до земли свисали ноги покойника, с другой — голова и руки. Крапива и колючие кусты у тропы безжалостно исцарапали ему руки и лицо и разорвали штанины в клочья. Когда над восточными вершинами забрезжили первые признаки утра, скорбный путь закончился у дверей лавки Максуина в Линкольне.

В тот день Танстолла похоронили позади лавки Максуина, на уступе земли, возвышавшемся над рекой Бонито. Билли Кид находился среди небольшой группы людей, стоявших у могилы, когда тело предавали земле. Танстолл был ему не только нанимателем, но и другом. Однако в глазах юноши не было слёз, как не было и никаких признаков скорби. У этого мальчишки был свой способ воздавать должное погибшему другу, и слёзы не входили в его обряд. От края этой могилы, ставшей для него порогом нового поприща, которому предстояло быть усеянным могилами, он отвернулся, неспешно направился к переднему крыльцу лавки Максуина, прислонился к столбу и свернул себе сигарету.

Весть об убийстве Танстолла разнеслась по горам, и кланы стали собираться, словно по зову пылающего креста. Со всех сторон в Линкольн съезжались вооружённые люди. Вскоре вокруг Максуина сплотилось пятьдесят человек; столько же встало на сторону Мёрфи. Если взглянуть на дело беспристрастно, теперь ясно, что дело Мёрфи было в основе своей неправым, а дело Максуина — правым; что Мёрфи был беспринципным диктатором, а Максуин — защитником принципа; что Мёрфи олицетворял беззаконие, а Максуин — закон. Однако вопрос о правоте или неправоте почти не принимался в расчёт. Люди примыкали к той или другой стороне в зависимости от прежней верности и личных интересов. Немногие сохраняли нейтралитет. Либо Мёрфи, либо Максуин: выбирай сторону или будь готов отвечать за последствия.

Немало людей по обе стороны руководствовалось исключительно корыстными побуждениями. Оба предводителя создали небольшие постоянные вооружённые отряды из бойцов, нанятых за щедрую плату. Эти бойцы были самыми отпетыми головорезами в округе, лихими наездниками, отчаянными пьяницами, удальцами, готовыми к любому приключению или безрассудному предприятию. Рядовые участники обеих группировок мало чем отличались друг от друга; не все хорошие люди оказались на стороне Максуина и не все дурные — на стороне Мёрфи.

Став главой группировки, готовившейся к войне, Максуин остался верен своим религиозным убеждениям и среди смуты того времени продолжал быть добросовестным христианином. Обстоятельства вынудили его принять на себя руководство, к которому он не был подготовлен. Стремительный поток событий увлёк его в кровавую вендетту. Чтобы выжить, ему приходилось сражаться. На карту была поставлена его жизнь. Но от начала и до конца лично он придерживался оборонительной позиции. Он не замышлял насилия и не одобрял его. Удары по его врагам наносили его бойцы, действовавшие по собственной инициативе.

Дик Брюэр, ветеран пограничья, был назначен начальником вооружённых сил Максуина, а Билли Кид стал главным помощником Брюэра — не по назначению, а благодаря своим природным качествам. Планы военных действий Максуин, Брюэр и Билли Кид обсуждали в гостиной дома Максуина.

— Я пристрелю, как собаку, каждого, кого смогу найти из тех, кто участвовал в убийстве Танстолла, — сказал Кид.

Брюэр слушал в мрачном молчании. Это были сильные слова для никому не известного безбородого мальчишки.

— Не делай этого, — мягко посоветовал Максуин. — Давай забудем о мести. Мы должны сражаться только ради защиты собственной жизни и имущества.

— Танстолл был моим другом, — заявил Кид, и ему казалось, что этим сказано всё.

Танстолл и Билли Кид во всём принадлежали к совершенно разным мирам. За плечами Танстолла стояли воспитание и культура; за плечами Кида — жизнь на фронтире. Они отличались друг от друга, как день от ночи, характером, мыслями и взглядами на жизнь. То, что для Танстолла было белым, для Кида было чёрным. Но, как ни странно, между ними возникла крепкая дружба. Эта дружба была единственным, что их объединяло. Дружба была одной из немногих вещей, которые Кид почитал священными; обида, нанесённая другу, была для него личной обидой, и он придерживался древнего закона: око за око и зуб за зуб.

После убийства англичанина Кид с головой бросился в междоусобицу, чтобы отомстить за смерть друга. По-видимому, нет оснований приписывать ему какие-либо другие побуждения, другие сражались за плату. Билли Кидом двигала верность дружбе. Но это чувство рыцарской преданности, которое следует признать за ним, соединялось в нём с духом первобытной жестокости, заставлявшей его считать кровь врагов друга лучшим возлиянием, какое он мог принести памяти своего друга.

ГЛАВА V

КИД

Легенде о Билли Киде в Нью-Мексико, по-видимому, суждено мягкое и добродушное бессмертие, подобное тому, которое золотит проступки и преувеличивает добродетели таких старинных плутов, как Робин Гуд, Клод Дюваль, Дик Тёрпин и Фра-Дьяволо. Судя по рассказам о нём, которые услышишь повсюду, можно соблазниться мыслью, что он — самый любимый герой в истории штата. Его преступления забыты или прощены, тогда как его верность, весёлая отвага и сверхчеловеческие приключения бережно хранятся в благодарной памяти. Мужчины говорят о нём с восхищением; женщины превозносят его галантность и оплакивают его судьбу. О нём сложились нехитрые баллады на испанском и английском языках, и на каждой маленькой площади Нью-Мексико мексиканские девушки поют под гитары песни о Билли Киде. Над его непутёвой головой уже водрузили нимб. Мальчик, который так и не состарился, стал своего рода символом странствующего рыцарства фронтира, воплощением вечной юности, вечно скачущим сквозь пурпурное сияние романтической легенды.

Седобородый скальд на пиру с кабаньей головой, когда в суровом зале викингов по столу ходили пенящиеся кубки с мёдом, никогда не пел под свою дикую арфу саги более захватывающей, чем история Билли Кида. Её герой — мальчик: мальчик в начале истории, мальчик в её конце; мальчик, рождённый для битв и кровной мести, ненависти и убийств, трагической победы и трагического поражения и принимавший всё это с улыбкой.

Судьба устроила сцену. Неведомо откуда на неё, в самую гущу драмы, вышел этот никому не известный мальчик. Против него играла Смерть. Это была драма о Смерти и Мальчике. Смерть неотступно шла по его следу. Она беспрестанно тянулась к нему костлявыми руками. Она подстерегала его в засаде. Она подталкивала его к ступеням виселицы. Пулями, пожарами, хитростями, всяческими смертоносными уловками она стремилась погубить его. Но поймать мальчика было не так-то просто. Он спасался словно чудом; казалось, его оберегало колдовство. Он смеялся над Смертью. Смерть была для него шуткой. Он лихо махал Смерти рукой на прощание и отправлялся навстречу новым приключениям. Но неумолимый круг снова смыкался. Теперь жизнь казалась сладостной. Она манила любовью и счастьем. Перед ним открывалась золотая даль. Он ступал на залитую солнцем дорогу. Быть может, на мгновение мальчик поверил, что этой драме сужден счастливый конец. Но нет. Судьба подавала реплику из-за кулис. Наступал момент кульминации. Мальчику отпущен был его час. Настал черёд Смерти. И вот занавес.

Билли Кид был самым знаменитым отчаянным бандитом Юго-Запада и последним из его великих преступников. Он умер в двадцать один год, и ему приписывали убийство двадцати одного человека — по одному за каждый год его жизни. Немногие судьбы в летописях первопроходцев были столь колоритны; отдельные его подвиги вошли в число классических приключений Запада. Он жил в переходную пору истории Нью-Мексико. Его жизнь завершала прошлое; его смерть открывала настоящее. Его разрушительная и, казалось бы, бесплодная карьера послужила созидательной цели: она наглядно показала, что процветание Нью-Мексико может быть построено лишь на основе устойчивости и мира. После него наступила великая перемена, для которой он, сам того не желая, расчистил путь. Закон и порядок пришли вместе со вспышкой и дымом шестизарядного револьвера, который одной пулей положил конец и этому преступнику, и преступному беззаконию.

То, что за короткую жизнь в двадцать один год мальчик сумел добиться столь мрачного первенства на беспокойном и беззаконном пограничье, казалось бы, свидетельствует об исключительной и необыкновенной личности. Он был рождён для своего поприща. Умственные и физические задатки, которые обеспечили действенность и опору его гению истребления людей и позволили ему выжить в бурную пору заговоров и убийств, были скорее врождённым даром, нежели приобретённым умением. Ему был присущ комплекс отчаянного преступника, в котором, чтобы человек с таким складом мог просуществовать в окружающих условиях хоть сколько-нибудь долго, неизбежно соединялись необычайно сложная и загадочная психология и ловкий палец на спусковом крючке.

Под микроскопом психоанализа Билли Кид, несомненно, выглядел бы не лучшим образом. Взвешенный на тонких весах психиатрии, он был бы аккуратно снабжён ярлыком и отнесён к какой-нибудь категории раздвоения личности или патологического психоза. Комплекс отчаянного преступника, образцом которого он служил, можно, пожалуй, определить как застывший эгоизм плюс безрассудство минус милосердие. В менее тяжёлых своих формах он встречается нередко. Есть свои десперадо и в деловом мире, и на церковной кафедре, и в гостиной. Делец, замышляющий разорение соперника; священнослужитель, обрекающий на вечные муки всех, кто не верит в его личное вероучение; похититель сердец, уводящий мужа у другой женщины; обезумевший от скорости автомобилист, не считающийся ни с жизнью, ни со здоровьем людей, — всё это разновидности десперадо. Толпа, учиняющая самосуд, — собирательный десперадо. Среди убийц есть хорошие и дурные десперадо; и те и другие одинаково смертоносны, но одни убивают вопреки закону, а другие — ради его защиты. Дикий Билл заслужил свою славу как блюститель закона, убив немало людей ради установления мира. Хороший «плохой человек» занимал определённое место в освоении Запада.

Однако, чтобы быть справедливым к Билли Киду, судить его следует по меркам его места и времени. Та часть Нью-Мексико, где он прожил свою жизнь, была самым кровавым уголком Запада. Война в округе Линкольн, на фоне которой протекала его жизнь, была рассадником самых разных видов и степеней десперадо. Там встречался десперадо в зародыше, чья биография оставалась почти ничем не примечательной лишь потому, что ему не представлялось предлога или случая для убийства; будущий десперадо, любивший мелодраму и считавший себя, как художник, призванным пролить несколько капель крови ради поддержания престижа своей мелодрамы; и десперадо с подлинным духом, но посредственным мастерством, чьё восхождение к вершинам внезапно обрывал другой человек, на одну восьмую секунды быстрее нажимавший на спуск. Все эти люди были столь же беспощадны и отчаянны, как Билли Кид, но им недоставало того вдохновения, которое сделало его законченным мастером. Они были подмастерьями, трудолюбиво вырезавшими зарубки на рукоятках своих револьверов. Он был гением, который шестизарядным револьвером выводил своё имя огненными красками на небе Юго-Запада.

Помня о его трагическом послужном списке, можно простить тому, кто вообразит Билли Кида бесчеловечным чудовищем, упивающимся кровью. Но такое представление было бы несправедливо к нему. Это был юноша с живым, быстрым умом, щедрый, не лишённый доброты, легко откликавшийся на чужие чувства. Его неизменная преданность друзьям вошла в поговорку. С друзьями он был безукоризненно честен. Угрюмость и мрачность были ему чужды. Он был весёлым, полным надежд, разговорчивым и любил смеяться. Он не имел привычки важничать или хвастаться. Он был тихим, скромным, учтивым. Он пользовался большим успехом у женщин и в обращении с ними следовал лучшим традициям пограничья.

Но где-то среди этих приятных человеческих качеств скрывался провал в его характере — ледяная пустота, лишённая всяких человеческих чувств. Временами он становился самим воплощением безжалостной, не знающей раскаяния смертоносности. Он не придавал человеческой жизни никакой цены, меньше всего — собственной. Он убивал человека с той же беззаботностью, с какой закуривал сигарету. Убийство не представлялось Билли Киду трагедией; оно было всего лишь физическим действием — нажатием на спусковой крючок. Если ему казалось необходимым убить человека, он убивал его и заканчивал дело так аккуратно и с наименьшим шумом, насколько это было возможно. Совершая убийства, он не соблюдал никаких правил приличия и не считал себя связанным никакими тонкостями чести. Если он убивал человека, которого хотел убить, ему было безразлично, каким способом он это делал. Когда обстоятельства требовали, он сражался честно и стрелял лицом к лицу, но в иных обстоятельствах не гнушался убийством исподтишка. Он так же хладнокровно пускал пулю в сердце человеку, как простреливал жестянку, поставленную на столб изгороди. Он не испытывал угрызений совести. Никакие воспоминания его не преследовали.

Его храбрость не вызывала сомнений. Это была неизменная храбрость, остававшаяся одинаковой при любых обстоятельствах, будь то полдень или три часа ночи. В биографиях многих прославленных головорезов Запада встречаются постыдные свидетельства трусости. Рассказывают, что в некоторые отчаянные минуты, когда обстоятельства складывались против них, они теряли мужество и оказывались не храбрее любого другого человека, когда, например, противник успевал первым выхватить револьвер и они внезапно заглядывали в чёрную бездну смерти сорок четвёртого калибра. Но не сохранилось ни одного рассказа о том, чтобы Билли Кид хоть раз проявил трусость. Каждый час его отчаянной жизни был решающим, и он никогда не боялся смерти. «Один шанс на миллион» — таково было одно из его любимых выражений, и не раз он пользовался этим шансом с беспечной храбростью кавалера. Даже ненавидевшие его люди и те, кто преследовал его до самой гибели, признавали его абсолютное бесстрашие.