Сага о Билли Киде

Но одной храбрости было бы недостаточно, чтобы выделить его на Юго-Западе, где храбрость была традицией. То, что отличало его мужество от мужества других смельчаков, заключалось в невозмутимости, не знавшей нервного напряжения. Ничто не приводило его в возбуждение. У него была железная выдержка, но, казалось, вовсе не было нервов. В самых волнующих обстоятельствах он сохранял холодное, ничем не нарушаемое самообладание. Даже когда смерть казалась неизбежной, лицо его оставалось спокойным; твёрдые руки ничем не выдавали учащённого пульса; никакая необычная вспышка в глазах — а глаза считают Иудами Искариотами души — не выдавала ни его чувств, ни его замыслов.

Секрет величия Билли Кида как отчаянного стрелка — а знатоки подобных дел считали его почти идеальным представителем своего рода — заключался в удивительной согласованности ума и тела. Он обладал не только волей убивать, но и умением это делать. Отвага, хладнокровие и быстрота мысли не помогли бы ему, если бы они не сочетались с физической проворностью и меткостью, позволявшими ему, скажем, с тридцати шагов аккуратно всадить пулю человеку между глаз. Ему противостояли не любители пострелять из револьвера, а опытные бойцы, сами искусно владевшие оружием. Люди, которых он убил, убили бы его самого, не превзойди он их в быстроте смертоносного действия. В опасности его ум оставался не только спокойным, но и необыкновенно ясным и подвижным, по-ястребиному высматривая любое преимущество и пользуясь им с невероятной стремительностью. Он умел превращать порыв в действие с плавной быстротой вспышки света. Хотя некоторые другие стрелки на учебных стрельбах вполне могли соперничать с ним, говорят, что на всём Юго-Западе не было человека, равного ему в молниеносной быстроте, с какой он выхватывал из кобуры шестизарядный револьвер и тем же движением производил смертельно точный выстрел. Между прочим, можно заметить, что стрелять по мишени — одно дело, а стрелять по человеку, который в это время палит в тебя, — совсем другое; Билли Кид же одинаково хорошо справлялся с обоими видами стрельбы.

Внешность его была довольно привлекательной. Молодость, здоровье, добродушие и улыбка — такое сочетание обычно придаёт человеку известную привлекательность. Лицо у него было длинное и бесцветное, если не считать густого загара, которым его окрасили солнце, ветер и непогода, и отличалось некоторой асимметрией, вовсе его не портившей. Светло-каштановые волосы он носил обычно довольно длинными, и они слегка вились. Глаза у него были серые, ясные и спокойные. Верхние передние зубы были крупными и слегка выступали вперёд, несколько портя выражение хорошо очерченного рта. Кисти рук и ступни были у него на редкость маленькими. Ростом он был пять футов восемь дюймов, строен и пропорционально сложен. Для человека столь небольшого роста он обладал необыкновенной силой, а руки и плечи у него были довольно мощными. В хорошей форме он весил сто сорок фунтов. В степи, среди пастбищ, он выглядел таким же грубоватым, как всякий другой ковбой. В городах, в обществе почтенных людей фронтира, он одевался опрятно и немало заботился о том, чтобы выглядеть представительно. Многие, особенно женщины, считали его красивым. На фанданго он пользовался большим успехом у дам и слыл хорошим танцором.

Он держался с непринуждённой, неподдельной, беспечной беззаботностью, которая ничем не выдавала его кипучей энергии. Обычно его движения были размеренны и неторопливы. Однако во всём, что он делал, присутствовал известный расчёт. Подобно бильярдисту, который играет с расчётом на следующую позицию, он заранее прикидывал, что ему, возможно, придётся делать потом. Эта предусмотрительность и заблаговременная подготовка даже к самым незначительным обстоятельствам служили ему своего рода подсознательной кольчугой. Он был готов к опасности даже тогда, когда его никто о ней не предупреждал, и вечно оставался настороже.

Подобно всем знаменитым убийцам Запада, Билли Кид принадлежал к светловолосому типу. Дикий Билл Хикок, Бен Томпсон, Кинг Фишер, Генри Пламмер, Клей Эллисон, Уайатт Эрп, Док Холлидей, Фрэнк и Джесси Джеймсы, братья Янгеры и Далтоны — список можно продолжать долго — все были светловолосыми. Среди них не было ни одной пары карих глаз. В те времена, когда шестизарядный револьвер правил фронтиром, смерть сверкала из серых и голубых глаз. Эта светловолосость отчаянных преступников — любопытный факт, противоречащий народному воображению и традициям живописи и театра. С незапамятных времён театр изображал своих неприятных персонажей черноволосыми и черноглазыми. В народном сознании смуглость связывается со злодейством. Голубые глаза и золотые волосы по художественному канону служат своего рода небесным клеймом. Ни один художник ещё не отважился написать крылатого херувима с вороново-чёрными кудрями, и поиски среди картин всего мира не обнаружили бы ни одного кареглазого ангела. Можно, кроме того, заметить как любопытную подробность, что дурные люди Запада никогда не были тяжёлыми, неповоротливыми, угрюмыми грубиянами. Большинство из них отличались приятной наружностью, а некоторые были замечательно красивы. Дикий Билл Хикок, идеал отчаянного стрелка, считался самым красивым человеком своего времени на фронтире и с голубыми глазами и жёлтыми волосами, ниспадавшими на плечи, шёл сквозь полную трагедий жизнь, обладая чем-то от красоты греческого бога. Таковы факты в противовес вымыслу. Холодная смертоносность в истории Запада, по-видимому, предпочитала холодные оттенки глаз, волос и кожи.

Хотя возможно, что приписываемые Билли Киду двадцать одно убийство — преувеличение, есть серьёзные основания считать эту цифру верной. Он проявил поразительную раннюю склонность к убийствам; говорят, первого человека он убил, когда ему было всего двенадцать лет. Предполагают, что ещё до появления в округе Линкольн он убил около двенадцати человек. Этот ранний период его жизни окутан неизвестностью. Начиная с войны в округе Линкольн, его жизненный путь легко прослеживается и надёжно подтверждается свидетельствами.

Теперь невозможно назвать поимённо двадцать одного человека, которых он убил, хотя, если включить в счёт индейцев, набрать это жуткое число нетрудно. Возможно, среди совершённых им убийств были и тайные, о которых знал только он сам. В Нью-Мексико ходило множество неподтверждённых историй, в которых имена его жертв не назывались. Одна история приписывает ему убийство пятерых мексиканцев в лагере близ Севен-Риверс. Согласно другой, в нескольких из двадцати с лишним безымянных могил на берегах Пекоса, там, где некогда находилось ранчо Боске-Гранде Джона Чизума, покоится прах людей, которых Кид отправил в вечный сон.

Сам Кид утверждал, что убил двадцать одного человека. Он неоднократно и совершенно недвусмысленно говорил об этом разным людям, и при этом его никогда не считали ни хвастуном, ни лжецом.

«Я убил двадцать одного человека и хочу довести это число до двадцати трёх, прежде чем умру», — сказал он незадолго до смерти Питу Максвеллу в Форт-Самнере. «Если проживу достаточно долго, чтобы убить Пэта Гарретта и Барни Мейсона, буду доволен».

Шериф Пэт Гарретт, который несколько лет был близким другом Кида — и который его убил, — считал, что на счету Кида одиннадцать человек. Джон У. По, находившийся с Гарреттом во время гибели Кида, принимал собственные слова Кида за истину. В письме, написанном мне незадолго до его смерти в 1923 году, По говорил:

За пятьдесят лет, проведённых мною на Юго-Западе, я не знал и даже не слышал ни об одном человеке, который убил бы больше людей, чем Билли Кид. Я не могу назвать по именам двадцать одного человека, которых он убил; не может этого сделать и никто из ныне живущих. Сомневаюсь, чтобы когда-либо существовал человек, способный назвать их всех, кроме самого Кида. Только он один знал точное число. Он говорил, что убил двадцать одного человека, и я ему верю.

По, сменивший Пэта Гарретта на посту шерифа округа Линкольн и ко времени своей смерти занимавший должность президента Национального банка граждан в Розуэлле, был опытным охотником за преступниками и знал уголовный мир Юго-Запада так, как немногие другие. Если По, лично и хорошо знавший Кида, верил его собственному заявлению, то, по-видимому, это даёт достаточные основания предполагать, что заявление соответствовало истине.

Так обстоит дело. Поскольку большинство участников давней драмы уже умерло, можно с уверенностью сказать, что трагическая загадка — сколько людей пало от выстрелов шестизарядных револьверов Билли Кида — никогда не получит окончательного ответа. Несомненно, список был длинным. И стоит помнить, что Кид умер ещё мальчиком и, как бы ни перечисляли его убийства, каждому пункту этого списка соответствует могила.

Чтобы представить себе причудливость характера Билли Кида, попробуйте вообразить себя на его месте. Предположим, если угодно, что под давлением обстоятельств вы убили нескольких человек. Допустим, вы считали эти убийства оправданными. Прекрасно. Принесла бы вам спокойная совесть душевный покой? Нет. Если бы вы не сожалели о самих убийствах, то глубоко сожалели бы о необходимости их совершить. Мысль о крови, лежащей на вашей душе, преследовала бы вас вечно. Ваш дух был бы потрясён и омрачён угрызениями совести.

Но и это было бы ещё не всё. Родственники и друзья тех, кого вы убили, возненавидели бы вас. Их ненависть преследовала бы вас повсюду. Они шли бы за вами по пятам и подстерегали удобный случай лишить вас жизни. Они высматривали бы возможность отомстить с пристальным взглядом хищников джунглей.

Но и этим не исчерпалась бы чаша ваших несчастий. Вы приобрели бы зловещую репутацию драчуна и убийцы. Люди, у которых не было с вами никакой ссоры и которых ваши убийства никак не затрагивали, смотрели бы на вас как на опасного зверя, угрозу обществу, существо, поставившее себя вне человеческого сочувствия и закона. Эта свора в любую минуту была бы готова безжалостно наброситься на вас и растерзать. К каждому камню и дереву вы приближались бы с осторожностью, опасаясь выстрела затаившегося врага. Вы не осмелились бы дважды переночевать в одной постели. Вы подозревали бы каждого человека в предательстве. Садясь за стол, вы чувствовали бы, будто напротив вас сидит Смерть, вперив в вас пустые глазницы. В любую минуту вы ожидали бы пули или удара ножа, направленного невыразимой ненавистью. Страх шёл бы с вами рука об руку и по ночам ложился бы рядом. Вы не смогли бы улыбаться; мир и счастье были бы вам недоступны; по эту сторону могилы для вас не осталось бы ни вкуса к жизни, ни радости. В отчаянии вы приветствовали бы смерть как избавление от безысходного ада своей затравленной жизни, полной мучительных призраков.

Но Билли Кид был сделан не из того теста, что обыкновенные люди. Он, должно быть, обладал необыкновенной способностью забывать; казалось, каждое утро он выпивал непент, погружавший в небытие все его вчерашние дни. Для него не существовало прошлого. Он жил настоящим, от минуты к минуте, и всё же жил счастливо. Он убивал без волнения и без волнения принимал последствия своих убийств. Его убийства были крепким спиртным, от которого не болела голова. Окружённый врагами, которые с радостью убили бы его, дыша атмосферой горькой ненависти и каждую минуту рискуя умереть насильственной смертью, он шёл по жизни без раскаяния, не терзаемый ни нервами, ни воспоминаниями, весёлый, беззаботный, бесстрашный, неизменно улыбающийся.

Если вы хотите узнать, с какой нежностью жители Нью-Мексико по сей день хранят память о Билли Киде, вам стоит лишь не торопясь проехать по местам, связанным с его именем. У каждого найдётся для вас история о его мужестве, щедрости, верности, весёлом нраве и обаятельной мальчишеской непосредственности. Скорее всего, вы и сами поддадитесь очарованию этих добрых рассказов и, не успев оглянуться, почувствуете романтическую симпатию к идеализированному образу героической и полной приключений юности.

Присядьте, например, на одну из скамеек в тени деревьев на старой площади Санта-Фе, где некогда завершали свой долгий путь через равнины караваны повозок. Сюда, в старинную столицу края mañana и солнечного света, каждый день приходят богатые и бедные, чтобы скоротать часок, покурить и поговорить о политике. Заведите с каким-нибудь неторопливым горожанином разговор о Билли Киде. Его лицо тотчас озарится; он прервёт свою обличительную речь против взяточничества и коррупции в верхах и пустится в бесконечные рассказы. Да, Билли Кид жил здесь, в Санта-Фе, ещё мальчишкой. Много раз, уже будучи преступником, за голову которого назначили награду, он въезжал в город и всю ночь танцевал в танцевальном зале на улице Гальистео. Дом стоит и теперь — розовая постройка из адоба с голубой дверью и голубыми ставнями. Пыталась ли полиция арестовать его? Как бы не так. Эти парни в синих мундирах дорожили собственной шкурой. Да ведь тот мальчишка и самого дьявола не боялся. Вот послушайте, однажды там, в Антон-Чико…

Или загляните в какой-нибудь небольшой дом из адоба в Пуэрта-де-Луна. Или в Санта-Розе. Или на реке Ондо. Или где-нибудь между Ратонскими горами и Севен-Риверс. Возможно, мексиканская хозяйка угостит вас фрихолес, тортильями и кофе с козьим молоком. Если вы знакомы с мексиканскими обычаями, то оторвёте кусочек тортильи, сложите его между пальцами наподобие ложки и станете есть им фрихолес — фасоль, красную от перца чили и плавающую в похлёбке, щедро сдобренной жиром от бекона. Но между порциями этой божественной фасоли — а вы готовы будете поклясться, что она божественна, если только хоть что-нибудь смыслите в фасоли, — не забудьте как бы между прочим упомянуть Билли Кида. Тогда понаблюдайте за лицом хозяйки. При упоминании волшебного имени она ласково улыбнётся, и глаза её озарятся мечтательным светом.

«Биллии Киид? Ах, вы слышать о нём? Он был один замечательный мальчик, сеньор. Все мексиканцы ему друзья. Вы никогда не слышать, чтобы мексиканец сказал дурное слово о Билли Кииде. Все любить этого мальчика. Он был такой добросердечный, такой щедрый, такой смелый. И такой красавец, Nombre de Dios! Каждая маленькая сеньорита была от него без ума. Все они старались поймать этого Билли Киида себе в возлюбленные. Ах, сколько хорошеньких мучач выплакали все глаза, когда его убили; и когда девушка перебирала чётки на мессе, она прибавляла ещё одну молитву за упокой его души. Бедный Билли Киид! Он был хороший мальчик — muy valiente, muy caballero».

Или спросите о нём Фрэнка Коу. Теперь вы найдёте его седовласым стариком на его фруктовом ранчо в каньоне Риудосо. Он сражался бок о бок с Кидом во время войны в округе Линкольн, и, пока он рассказывает свою историю, вы можете сидеть в кресле-качалке под тополями, слушая, как река Риудосо поёт свою приятную песню за длинным одноэтажным домом ранчо, сложенным из адоба.

«Билли Кид, — говорит Коу, — некоторое время жил у меня вскоре после приезда в округ Линкольн осенью 1877 года. Это было незадолго до того, как он поступил работать к Танстоллу на Фелис. Нет, у меня он не работал. Просто жил со мной. Кормился где придётся, переезжая с ранчо на ранчо. Тогда у него не было другого определённого места, где можно остановиться. Той зимой он много охотился. Билли был превосходным охотником, а холмы здесь кишели дикими индейками, оленями и медведями коричного окраса. Билли мог попасть медведю в глаз с такого расстояния, с какого я едва различал самого медведя.

«Ему было всего восемнадцать лет, и трудно было встретить юношу приятнее на вид, да и собеседник он был на редкость славный. Сколько ночей мы с ним просидели у костра из смолистых сосновых сучьев, рассказывая друг другу всякие истории. Да, он уже тогда убил немало людей, но, казалось, это его ничуть не тяготило. Нисколько. Думаю, призраки никогда не тревожили Билли. Он был одним из самых весёлых невысоких омбре, каких я встречал. Вовсе не мрачный и угрюмый, а разговорчивый, и мне казалось, половину времени он проводил смеясь.

«Вы и представить себе не можете, как умел стрелять этот парнишка. Но не был он стрелком, который никогда не промахивается. Я слыхал про таких безошибочных стрелков, да только ни одного не довелось встретить. Билли стрелял из шестизарядного револьвера лучше всех, кого я видел, но иногда и он промахивался. Джесси Эванс, который воевал на стороне Мёрфи, любил хвастаться, что стреляет не хуже Кида, но я так никогда не думал, а ведь я знал Джесси и видел, как он стреляет. Между прочим, Джесси ещё и говаривал, что не боится Билли Кида. Это было лишь очередное его хвастовство. Он до смерти боялся Кида, и однажды, когда они встретились в Линкольне, Билли заставил его струсить и покориться, да ещё так, что тому пришлось с этим смириться. Билли много упражнялся в стрельбе на ранчо и изрешетил сарай пулями. Я слыхал от людей, будто они видели, как он разрядил весь револьвер в шляпу, подброшенную примерно на двадцать футов вверх, и попал в неё шесть раз, прежде чем она упала на землю. Не стану говорить, что он на такое не был способен, но сам я этого не видел. Одной из его любимых забав было стрелять в зимних птичек, сидевших на столбах изгороди вдоль дороги, когда он проносился мимо галопом. Иногда он убивал подряд полдюжины птиц, а потом несколько раз промахивался. В среднем он попадал примерно одним выстрелом из трёх. И я скажу, что это была чертовски хорошая стрельба.

«Билли немного учился в школе и умел читать и писать ничуть не хуже остальных здешних жителей. Я ни разу не видел, чтобы он читал книги, зато газеты он читал с большим увлечением всякий раз, когда мог какую-нибудь раздобыть. Из газет он почерпнул немало знаний. Он не разговаривал как деревенский неуч. Не думаю, чтобы он много знал о правилах грамматики, но грубых и очевидных ошибок, свойственных необразованным людям, не делал. Он говорил как умный и довольно хорошо образованный человек. Мысли у него были чистые; разговор никогда не бывал грубым или пошлым; и хотя большинство его приятелей ругались как пираты, он редко произносил бранное слово.

«Он был душевным, щедрым парнем. Ради друга он отдал бы последнюю рубашку. Деньги доставались ему легко, когда вообще доставались; но иной раз их не было вовсе. Он был игроком, и, как у всех игроков, жизнь его складывалась так, что сегодня ему доставалась курица, а завтра — одни перья, сегодня карманы были полны денег, а назавтра он оставался без гроша. Больше всего он любил игру монте; в зависимости от того, как обстояли дела с деньгами, он то держал банк, то играл против банка. Карты он сдавал ловчее любого, кто когда-либо брал в руки колоду, а как игрок был хитёр, обычно удачлив и ставил по-крупному — предельную ставку на каждом ходу. Пока он жил у меня, то и дело спускался по каньону в Сан-Патрисио и разорял там мексиканский банк в игре монте. Если ему случалось проиграть, он принимал это как настоящий игрок и, скорее всего, отпускал шутку, после чего уходил насвистывая, засунув руки в пустые карманы. Проигрыш никогда не приводил его в ярость. По правде говоря, за все несколько лет нашего знакомства я ни разу не видел Билли Кида рассерженным.

«Думайте что хотите, а у Кида были твёрдые принципы. Он был одним из самых честных людей, каких я знал, если не считать его довольно вольных взглядов на угон скота. Разумеется, это было воровство, но я не думаю, что он сам воспринимал его именно так. Казалось, для него в этом не было ничего личного. По равнинам бродил скот, хозяев которого нигде не было видно, и ничто, кроме тавра, не указывало на то, кому он принадлежит, так что животные казались частью пейзажа. Билли, бывший на свой лад этаким властителем значительной части этой местности благодаря своему шестизарядному револьверу, полагал, должно быть, что имеет на этот скот своего рода право собственности, и угнать животных, чтобы продать на ближайшем рынке и получить деньги, не казалось ему грабежом — во всяком случае, не совсем. По крайней мере, так можно это объяснить. Но что до иных низких разновидностей воровства — например, нападения на одинокого путника на большой дороге, взлома чужого дома или карманной кражи, — то он был столь же далёк от подобных дел, как вы или я. Я доверил бы ему последний доллар, какой у меня был на свете. Одно несомненно: за всю свою жизнь он не украл у друга ни цента».

История Билли Кида уже окутана легендами. Хотя со дня его смерти прошло менее пятидесяти лет, не всегда легко отделить факт от мифа. Историки побаивались его, словно этот смертельно опасный мальчишка с шестизарядным револьвером мог нанести непоправимый ущерб их репутации, вздумай они всерьёз описать жизнь, с такой ясностью напоминающую историю из десятицентового романа. В результате историческая наука оставила его без внимания. По мере того как рассказы о нём повторяли снова и снова, к ним прибавлялись фантастические подробности. Он уже начинает превращаться в героя «Песни о Нибелунгах» американского Юго-Запада. Вокруг него накопилось столько историй, что можно с уверенностью предположить: что бы ни делала историческая наука, пытаясь восстановить факты его жизни, народная легенда в конце концов превратит его в Робин Гуда Нью-Мексико — героического разбойника, наделённого всеми благородными качествами и ведущего борьбу простого народа против тирании богатства и власти.

По всему Нью-Мексико можно услышать бесчисленные истории, в которых Билли Кид выступает полумифическим героем. Их рассказывают у каждого костра на пастбищах; они оживляют зимние вечера в каждом мексиканском доме. В каждой, несомненно, есть зерно правды, но на всех лежит отпечаток искусства трубадуров. Вы не найдёте их в книгах, и главный их интерес, пожалуй, заключается в том, что это образцы устного предания, сохраняемого в памяти и передаваемого рассказчиками от одного поколения к следующему в гомеровской череде. Это фольклор в самом процессе становления. Поскольку каждый рассказ прибавляет здесь немного драматизма, а там — живописную подробность, невольно задумываешься, какой облик примут эти легенды с течением времени и в каких героических пропорциях предстанет Билли Кид в сказках, рассказываемых у домашнего очага, лет через сто или около того.

ГЛАВА VI

ДИТЯ ТЁМНОЙ ЗВЕЗДЫ

На протяжении всей своей жизни, полной мрачных приключений, Билли Кид был известен не под настоящим именем, а под прозвищем. Его подлинное имя, в сущности, не так уж важно; как бы его ни звали, стрелял бы он столь же метко; но звали его Уильям Х. Бонни, и родился он в Нью-Йорке 23 ноября 1859 года. Уильям Х. и Кэтлин Бонни, его родители, о прошлом которых ничего не известно, переселились в 1862 году в Коффивилл, штат Канзас, взяв с собой трёхлетнего Билли и его младшего брата, ещё младенца по имени Эдвард.

Когда маленький Билли Бонни, едва научившись ходить, бродил по улицам Коффивилла, городок представлял собой всего лишь кучку лачуг на малоизвестной окраине обжитых земель, в стороне от боевых действий Гражданской войны, которая тогда шла полным ходом. Всё, что известно о семье Бонни за время её пребывания в этом маленьком канзасском городке, сводится к тому, что отец Билли умер и был там похоронен. Вскоре после этого вдова с двумя детьми перебралась в Колорадо.

В те дни Колорадо было самым дальним Западом, лежавшим за Великой американской пустыней и получившим смутную славу страны золота благодаря золотоискательской лихорадке у Пайкс-Пика несколькими годами раньше; Денвер, главный город края, насчитывал всего две-три тысячи жителей и сообщался с внешним миром посредством конной почты, доставлявшей письма в Ливенворт за десять дней по тарифу двадцать пять центов за унцию. Каким образом миссис Бонни пересекла равнины и в каком именно городе Колорадо поселилась, неизвестно; но, где бы это ни было, она вышла замуж за человека по фамилии Антрим и вскоре отправилась в Санта-Фе, средоточие старинной испанской цивилизации в верхнем течении Рио-Гранде.

Должно быть, маленькая семья ехала в повозке, следуя горной ветвью Санта-Фейской тропы через мексиканское селение Тринидад с его домами из адоба, стоявшее на реке Потерянных Душ, затем через перевал Ратон в Нью-Мексико; и нетрудно вообразить, как маленький Билли широко раскрывал глаза от изумления, когда почти прямо над его головой вздымались четырёхугольные бастионы пика Фишер, по-своему прекраснейшего среди гор, а плосковершинные горы Ратон уступами спускались к горизонту вереницей столовых возвышенностей. Там, на севере, поднимались две вершины Испанских пиков; а вдоль юго-западной части неба громоздился белый хаос Сангре-де-Кристо, гор Крови Христовой, названных так первыми падре, которым вечные снега представились обагрёнными закатом. Склоны покрывали сосновые леса; долины походили на глубокие чаши, наполненные сиреневатой дымкой; а неровная дорога для повозок лепилась к гранитным стенам и огибала обрывы, где всего в нескольких дюймах от края зияла пропасть глубиной в тысячу футов, точно так же, как и широкое автомобильное шоссе через перевал в наши дни.

После прибытия в Санта-Фе Билли и его мать несколько отчётливее выступают на полотне повествования. Мальчику тогда было пять лет, и он прожил в этом живописном старом городе три года, в течение которых его мать содержала пансион. Кое-кто из старожилов и поныне помнит этого ребёнка — бойкого уличного сорванца, игравшего с мексиканскими детьми, катавшего шарики возле старого Дворца, овеянного преданиями, пускавшего волчки на земле, освящённой первыми падре и конкистадорами; вместе с другими маленькими оборванцами, восторженно поклонявшимися героям, ходившего по пятам за Китом Карсоном всякий раз, когда прославленный старый разведчик и боец с индейцами приезжал в город из своего дома в Таосе, находившегося в девяноста милях; не отрывавшего глаз от торжественного великолепия религиозных празднеств и процессий и приходившего в восторг при виде караванов крытых фургонов, каждое лето прибывавших по Санта-Фейской тропе и наполнявших старинную площадь суетой и возбуждением далёких романтических приключений.