Сага о Билли Киде

Его идеалом был идеал Христа, и он честно старался ему следовать. Он по-детски верил в изначальную доброту человечества. Поскольку в нём самом не было зла, он не подозревал его и в других. Сам руководствуясь чистыми побуждениями, он не мог представить, до каких крайностей способны дойти страсть и ненависть. «Убийство» было для него словом из словаря, но в глубине души он не имел подлинного представления о том, что оно означает. И вот в каком-то прекрасном неведении он проходил через собственную трагическую драму, словно сэр Галахад, спокойно устремивший взор на Святой Грааль.

Недостаток телесной отваги он искупал нравственным мужеством. За то, что считал правильным, он стоял непоколебимо, и ни опасность, ни насилие, ни угроза смерти не могли отклонить его ни на волос вправо или влево. Беда заключалась в том, что в юности он не стал священнослужителем. Из него вышел бы идеальный пастор какой-нибудь маленькой церкви в тихой сельской местности, а защищённый от невзгод пасторский дом, где его окружали бы родные и друзья, стал бы естественной средой для его духовной жизни. Ему предназначалось уютное кресло и книга в тёплом уголке у весело пылающего очага. То, как сурово-насмешливые обстоятельства исказили его жизненный путь, кажется скорее иронической загадкой судьбы, чем психологической проблемой. Он превратился в пешку в безумной игре, закруженной вихрем. Рождённый для умственного труда и мирного домашнего счастья, не питавший в душе никакой тяги к приключениям, он оказался вынужден возглавить вооружённую сторону в кровавой междоусобице на буйном и беззаконном пограничье.

Миссис Максуин была человеком совершенно иного склада. Она была доброй христианкой, но вовсе не кроткой и смиренной; скорее воинственной, проникнутой духом старых ковенантеров — пресвитериан тех боевых времён, когда по пограничным болотам рыскали конные налётчики. Когда её муж приобрёл известность как адвокат в Линкольне, ему часто приходилось ездить далеко, в отдалённые городки, чтобы вести дела в суде. Во все такие поездки добрый человек брал в седельные сумки Библию и, как бы тяжело ни далась дневная дорога и как бы ни утомила его дневная работа, никогда не бывал слишком усталым, чтобы перед сном прочесть главу, затем встать на колени и помолиться. Жена всецело одобряла это.

«Но, — убеждала она, — если кладёшь Библию в один карман седельных сумок, носи в другом шестизарядный револьвер. И если кто-нибудь вздумает ударить тебя по правой щеке, не теряй времени, подставляя ему левую, а доставай револьвер и непременно стреляй первым».

«Зачем мне носить револьвер?» — ответил кроткий Максуин. «Я не могу представить себе таких обстоятельств, которые заставили бы меня лишить жизни другого человека».

Если Максуин был идеалистом и мечтателем, его жена отличалась сугубой практичностью. Она ясно видела жизнь благодаря острому взгляду и проницательному уму. В ней было нечто от копья Итуриэля, при прикосновении которого притворство, мошенничество и обман являлись во всей своей неприкрытой сущности. Относительно окружавших её мужчин она не питала никаких иллюзий. Она прожила в Линкольне совсем недолго, когда уже разглядела за видимостью дружелюбия Мёрфи его истинную сущность и поняла, насколько он опасен. В её характере было отчётливо женственное начало, но не менее отчётливо проявлялось бесстрашие. Позднее, в годы вражды, когда подверглось испытанию мужество мужчин и женщин, она не оставалась на заднем плане, безмолвно сидя дома и проливая бесполезные слёзы, но действовала в самой гуще событий, всеми доступными средствами боролась со своими врагами и врагами мужа и держалась с бесстрашием Баярда — «без страха и упрёка». Среди множества отважных женщин, что страдали и несли свой крест с твёрдым сердцем и безропотной стойкостью в годы долгой трагедии войны в округе Линкольн, именно она была выдающейся героиней.

В те дни Линкольн был оживлённым городком. Это был административный центр округа Линкольн, занимавшего пятую часть Нью-Мексико и по площади равнявшегося Пенсильвании, включая территории нынешних округов Линкольн, Чавес, Эдди, Отеро и часть округа Донья-Ана. Он служил главным торговым центром обширной области, простиравшейся на двести миль в каждом направлении, с высокими холмами, земледельческими каньонами, долинами и плоскогорьями, в известной степени отгороженной от внешнего мира сторожевыми хребтами гор Капитан, Хикарилья, Уайт, Сакраменто, Гуадалупе, Орган и Сан-Андрес. Воды этой области стекали на восток в Пекос по рекам Бонито, Руидосо, Ондо, Фелис, Пеньяско и Севен-Риверс — прозрачным потокам, питаемым горными снегами, шумно бегущим по мелям и перекатам, разливающимся в тихие заводи, столь же прекрасным и певучим, как их названия. В Линкольн, живописно расположенный там, где каньон Бонито раскрывается в широкие пойменные луга и пахотные земли, со всей этой области съезжались люди торговать.

Львиная доля всей торговли приходилась на лавку Мёрфи, помещавшуюся в большом двухэтажном здании из саманного кирпича, которое по всей округе знали под названием «Большая лавка» и которое в самом деле было самым значительным заведением такого рода во всём восточном Нью-Мексико. Обозы Мёрфи постоянно находились в пути, доставляя товары и припасы из Лас-Вегаса, Санта-Фе и с конечной железнодорожной станции в Тринидаде, а Линкольн в ту пору процветания был полон людей, приезжавших за многие мили ради покупок и торговли. Гостиница Мёрфи на противоположной стороне дороги от Большой лавки едва могла вместить всех приезжих, а деньги день и ночь звенели на стойке салуна Мёрфи, который на изнывающем от жажды пограничье был словно тень скалы в иссушённой земле.

С тех пор как городок был основан ещё в пятидесятые годы, жизнь в Линкольне шла под бойкий мотив. Временами на селение обрушивались отряды воинственных апачей. Напоминанием о тех суровых днях до сих пор служит круглая каменная башня с амбразурами и бойницами, из которых первые поселенцы отстреливались от индейцев. Скотоворы, бандиты и беглецы от правосудия находили в маленьком селении, уютно укрытом среди гор, надёжное убежище и место встреч. Сюда забредали игроки. Открывались салуны. За городом постепенно закрепилась репутация обители беззакония. Крутым он был с самого начала.

Братья Хорреллы немало поспособствовали его зловещей славе. Их было пятеро: Бен, Билл, Джек, Том и Боб; уроженцы Техаса, буйная, строптивая и упрямая компания. Однажды вечером они прискакали со стороны Руидосо и ради забавы устроили в селении стрельбу. Жители вступили с ними в спор о достоинствах этой шутки, и, когда дым рассеялся, констебль Мартинес, бывший шериф Гиллам, Дейв Уорнер и Билл Хоррелл были мертвы — причём Билл Хоррелл, можно сказать, пал мучеником за своё чувство юмора. Оскорблённые тем, что горожане не оценили их шутки, оставшиеся братья Хорреллы объявили Линкольну войну. Однажды ночью они явились снова, на сей раз в сопровождении нескольких охочих до драки техасских приятелей, и уже не ради забавы, а ради мести. В саманном доме, который и теперь стоит под сенью церкви Сан-Хуан, как раз шли танцы. Скрипки играли вальс, когда вошедшие Хорреллы дополнили их музыку аккомпанементом шестизарядных револьверов, после которого на танцевальном полу остались лежать бездыханными одна женщина и четверо мужчин, в том числе отец Хуана Патрона. Вскоре после этого братья Хорреллы отвернулись от своей нелепой, но трагической маленькой войны и вернулись домой, в Техас. В Линкольне до сих пор называют эту двухактную кровавую мелодраму, выросшую из шутки, войной Хорреллов.

В Линкольне многие мужчины умирали в сапогах; одни погибали в бою, другие таинственно исчезали, и хоронили их то тут, то там по всему городку. По какой-то причине в Линкольне до недавних лет так и не появилось кладбища. Тайно убитых людей и хоронили тайно; могилы остальных поначалу отмечали маленькими деревянными крестами с именами. Со временем эти кресты рассыпались; никто не ставил новых, потому что никому не было дела; имена покойников исчезали из памяти живых, а могилы их забывались. В Линкольне вам расскажут, будто некий человек во времена своего могущества держал на службе отборных убийц, которые действовали как его Ангелы-истребители, или даниты, и без лишнего шума устраняли всякого из его врагов, кого он обрекал на гибель. Эту историю обычно отвергают как выдумку недоброжелателей, и не осталось ровным счётом никаких доказательств, способных её подтвердить; однако в наиболее определённом своём изложении она оценивает число подобных исчезновений «примерно в двадцать пять»: главным образом это были мексиканцы, которых, как рассказывают, заворачивали в одеяла, бросали в неглубокие ямы и засыпали землёй.

Время от времени кости безымянных покойников, покоящихся в забытых могилах, выворачивает из земли какой-нибудь мексиканец, когда пашет участок или копается в огороде. Такие находки столь многочисленны, что о них почти не говорят. «Хосе Кастро сегодня выпахал череп на своём кукурузном поле». «Хуан Сильва, окучивая лук, выкопал бедренную кость». Хм! Вот и всё. И кажется, что могилы здесь повсюду, хотя места их известны лишь приблизительно.

«Вон там, в углу моего палисадника, похоронен какой-то мужчина», — говорит миссис Лена Морган, хозяйка гостиницы «Бонито-инн», у которой я остановился. «Кто? О, я не имею ни малейшего понятия. Точного места я не знаю. Где-то возле того куста роз. Но это ещё ничего. В саду есть ещё три или четыре могилы».

Сегодня требуется немалое усилие воображения, чтобы представить Линкольн таким оживлённым, многолюдным торговым местом, каким он был пятьдесят лет назад. С окончанием войны в округе Линкольн селение уснуло и с тех пор уже не просыпалось. Оно всё ещё дремлет в своём живописном каньоне, грезя, быть может, о кровавом прошлом. Если железная дорога так никогда и не придёт, чтобы связать его с далёким миром, оно может проспать ещё тысячу лет.

Теперь вы увидите Линкольн точно таким, каким его знали Мёрфи, Максуин и Билли Кид. Селение — анахронизм, этакий город-мумия, выглядящий так, словно его столь же заботливо забальзамировали, как какого-нибудь древнего фараона, чтобы сохранить для современного взгляда поразительно живую картину пограничной жизни полувековой давности.

Единственной улицей ему служит извилистая просёлочная дорога, некогда бывшая целой милей трагедий. Триста его жителей, главным образом мексиканцы, обитают в причудливых домах из саманного кирпича. Здесь нет ни тротуаров, ни электрического освещения, ни водопровода. По ночам в домах горят старомодные керосиновые лампы и свечи. Бережливые хозяйки подставляют лохани под пенящиеся потоки, стекающие с крыш во время дождя. Старая лавка Мёрфи обветшала и покрылась пятнами от непогоды, её наружная штукатурка местами осыпалась, обнажив саманные кирпичи. Теперь её называют зданием суда; большой зал на втором этаже используют для судебных заседаний в дни слушаний; комнаты нижнего этажа служат жильём нескольким семьям, чья многочисленная детвора с воплями играет на местах прежних убийств и среди затянутой паутиной, будто населённой призраками пустоты верхних комнат.

Весь день колоритные мексиканцы сидят то на солнце, то в тени на длинной передней веранде лавки Пенфилда, прежде принадлежавшей Максуину и построенной в соперничество с лавкой Мёрфи, без конца курят папиросы в жёлтой бумаге и без конца судачат по-испански. Если внимательно рассмотреть массивные деревянные ставни старого здания, то между наружным и внутренним слоями дерева можно обнаружить толстый стальной лист, предназначавшийся для защиты от пуль во времена междоусобицы, когда лавка была своего рода крепостью. Лишь изредка на пустынной, безмолвной улице можно заметить какие-нибудь признаки жизни. Быть может, это женщина в капоре от солнца, с корзиной на руке, идущая за покупками. Или высокая груда люцерны на скрипучей, дребезжащей телеге, которую тащат тощие, точно пугала, пони, давно заслуживающие отправки на живодёрню. Или мексиканец в высокой остроконечной шляпе, везущий из гор дрова на ослике. Воздух так неподвижен, что слышно журчание асекии за придорожными садами и сонную песню, которую Бонито поёт среди ив в низинах. Высокие серые стены каньона усеяны пиньоновыми соснами и дубовым кустарником. Выше по каньону сквозь просвет в холмах виднеется исполинское пурпурное плечо горы Капитан.

С трудом верится, что это мирное селение когда-то служило сценой кровавой вендетты. Осталось лишь несколько старожилов, которые ещё помнят истории былых диких времён хотя бы с некоторой точностью в подробностях. Если вам когда-нибудь доведётся побывать в Линкольне, разыщите Мигеля Луну или Флоренсио Чавеса. Они живут там с детства и знают каждое место в городке, за которым стоит какая-нибудь история. Их своеобразные рассказы оживят для вас забытое прошлое.

Вон прямо на дороге, где та курица купается в пыли посреди колеи, скажут вам, был убит шериф Брейди. А там, перед маленькой церковью Сан-Хуан, упал замертво Джордж Хиндман с пулей в сердце. Почти прямо через дорогу находится место убийства адвоката Чепмена. На заднем дворе небольшого домика Хулио Салеса, увитого виноградными лозами, погибли пятеро мужчин в ту ночь, когда дом Максуина был охвачен пламенем. Из того верхнего окна возле угла здания суда Билли Кид застрелил Оллингера; у подножия лестницы внутри мрачного старого здания вы увидите отверстие в стене, оставленное пулей Кида после того, как она прошла сквозь сердце помощника шерифа Белла. Ниже по улице, на дверной притолоке дома Монтанья, теперь наполовину скрытые белой краской, видны буквы «K-I-D», которые Кид в праздную минуту вырезал там своим перочинным ножом. Единственные вещественные свидетельства деятельности Кида, оставшиеся в Линкольне, — эта пулевая пробоина и три буквы, вырезанные на дверном косяке. Кид не был гением созидания.

«Видите, там, у реки, под тополем стоит чалый конь», — говорит Мигель Луна. «Так вот, именно там наутро после перестрелки нашли мёртвого Билла Хоррелла. Какой-то малый отрезал ему палец, чтобы стащить кольцо».

ГЛАВА III

ГРОЗОВЫЕ ТУЧИ

Джон Чизум обвинял Мёрфи в краже своего скота. В этих обвинениях он не стеснялся в выражениях. Чизум громогласно разносил их по всем четырём сторонам света. А Мёрфи в своих горах смеялся ему в лицо. Где доказательства? И даже если бы доказательства нашлись, где был закон, способный его наказать?

Поначалу скотоводческое ранчо Мёрфи находилось на равнинах Каррисосо, примерно в тридцати милях к западу от Линкольна. Это было неудобно далеко от долины Пекос — и стад Чизума. Он перенёс его в район Севен-Риверс, примыкавший к долине Пекос, и его стадо в три тысячи голов прославилось как чудесное стадо. Когда о нём заходила речь, жители гор, дружившие с Мёрфи, посмеивались, прикрывая рот ладонью; жители долины, дружившие с Чизумом, свирепо хмурились. Как ни странно, если верить рассказам, число животных в стаде никогда не менялось. Ежегодно Мёрфи продавал скот тысячами голов, но его стадо, подобно неистощимому сосуду с маслом у вдовы, оставалось прежним.

В краже скота Чизума не было ни трудностей, ни опасности. Скотоворы не дожидались лунного света. Они совершали набеги средь бела дня. Скот без присмотра бродил по безграничным равнинам, не разделённым никакими изгородями. Воров некому было увидеть. Им оставалось только согнать небольшое стадо, угнать его в холмы — и дело было сделано.

Джесси Эванс, Джордж Дэвис, его брат — фамилия Эванс была прозвищем, принятым на пограничье, — Фрэнк Бейкер и Билли Мортон, как говорили, стояли во главе похитителей и набивали карманы золотом, угоняя скот Чизума. Говорили, что многие другие люди того же сорта преуспевали ничуть не хуже. Почти не проходило дня, чтобы где-нибудь между Боске-Редондо и горами Гуадалупе вольные разбойники не взимали со стад Чизума дань, то большую, то меньшую. Ярость Чизума была бесплодна. Вернувшись в свои горы, скотоворы оказывались в безопасности среди друзей. Шерифом округа Линкольн был Джеймс А. Брейди из городка Линкольн. В качестве шерифа он олицетворял всё то подобие закона, какое здесь существовало. Но своей должностью он был обязан политическому покровительству Мёрфи, и желание Мёрфи было для Брейди приказом.

Время от времени Чизум добивался выдачи ордеров на арест воров. Когда шериф Брейди никак не мог уклониться от этого, он арестовывал виновных и заключал их в линкольнскую тюрьму. Сделав столько, он с юридической точки зрения уже не мог быть обвинён в пренебрежении обязанностями. Но линкольнская тюрьма была такой же великолепной шуткой, как и чудесное стадо Мёрфи. Она представляла собой крошечную саманную лачугу, стоявшую сразу за лавкой Мёрфи. Заключённый мог бы прорезать себе путь наружу сквозь ломкие саманные кирпичи с помощью хорошего перочинного ножа. Но мало кому из арестантов хотелось утруждать себя подобной работой. Обычно они предпочитали вышибить дверь ногой.

Такие побеги сделались обычным делом и давали повод обвинять шерифа в халатности, поэтому в конце концов он поставил хорошую дверь, которую уже нельзя было вышибить ногами. Тогда, если по ордерам, выданным по заявлению Чизума, в тюрьму сажали угонщиков скота, у их друзей вошло в моду ночью въезжать в город с большой показной удалью и стрельбой из револьверов, для вида заставлять услужливого тюремщика Мёрфи отдать ключи и с шиком освобождать заключённых.

Наконец дело зашло в тупик. Чизум добился ареста воров, которые не сумели выбраться из тюрьмы, выбив дверь или проделав отверстие в стене, и которых приятели по небрежности забыли освободить. Казалось, положение приближалось к кризису. Мёрфи встревожился и вызвал своего адвоката Максуина.

«Вы будете защищать этих людей в суде», — сказал он.

«Я не стану их защищать», — ответил Максуин.

Глаза Мёрфи стали жёсткими. Это был бунт.

«Я держу вас на жалованье как своего адвоката», — холодно заметил он. «Люди, которым я плачу, исполняют мои приказания».

«Эти люди — воры», — возразил Максуин. «Я это знаю; и вы это знаете. Как адвокат, я отказываюсь защищать людей, которым нет оправдания ни по закону, ни по совести».

С этого мгновения работа Максуина в качестве адвоката Мёрфи прекратилась.

Чизум немедленно нанял Максуина. Представляя Чизума, Максуин выступил обвинителем против тех самых воров, которых Мёрфи приказал ему защищать. Их признали виновными и отправили в тюрьму. Свидетельствами на суде было установлено, что Мёрфи был их покровителем и сообщником и не только покупал у них краденый скот, но и постоянно скупал краденый скот у воров, промышлявших грабежом стад Чизума.

Позднее, когда во время междоусобицы уже пролилась первая кровь и Максуин был тайно намечен следующей жертвой мести Мёрфи, Джон Райли, всё ещё внешне сохранявший дружелюбие по собственным соображениям, заглянул в дом Максуинов с визитом, который он назвал исключительно дружеским. На поясе у него не было шестизарядного револьвера; по внешним признакам он явился с миром. Но дружеский визит пришёлся на одиннадцать часов вечера, когда Райли имел все основания рассчитывать застать Максуина с женой одних.

Однако вместо этого он обнаружил Максуина в гостиной в обществе приятных друзей. Приятные друзья с подозрением отнеслись к скрытному сообщнику Мёрфи, который, впрочем, прикрыл приветливой болтливостью всякое удивление, какое мог испытывать. Все они единодушно, с этаким дружеским видом, навели на Райли свои шестизарядные револьверы и, пока он стоял с поднятыми руками, отобрали у него большой револьвер, спрятанный не в обычном заднем кармане брюк, а во внутреннем кармане пиджака, откуда он, если угодно сделать выводы, мог неожиданно выхватить оружие самым обыденным жестом, который едва ли вызвал бы подозрения.

Когда револьвер доставали из кармана, на пол упала записная книжка. Её поднял Сэм Корбетт. После того как Райли указали на дверь, несмотря на его протесты против негостеприимного приёма и заверения в отсутствии каких бы то ни было злодейских намерений, Максуин и его друзья с интересом осмотрели книжку. В ней содержался длинный перечень имён — двадцать пять или тридцать, как говорили, — известных угонщиков скота; против каждого имени было записано количество голов, которые Мёрфи купил по пять долларов за голову, а сумма каждой покупки была аккуратно подсчитана по всем правилам деловой бухгалтерии.

Красноречивые записи в карманной бухгалтерской книжке Райли давали вещественную подсказку к разгадке успехов Мёрфи в получении государственных контрактов. Цены, которые предлагал Мёрфи, неизменно оказывались самыми низкими. Каким образом ему удавалось назначать цены, представлявшие собой самый низкий возможный предел стоимости говядины и припасов для армейских постов и индейских резерваций, долго оставалось загадкой для его побеждённых конкурентов. Теперь тайна раскрылась. Вот перед ними был ответ, написанный чёрным по белому. Но скот, приобретённый по пять долларов за голову, составлял лишь одну статью деловой стратегии Мёрфи. Расследование, проведённое правительством Соединённых Штатов, пролило дополнительный свет на его методы.

Апачи-мескалеро, жившие в резервации в сорока милях к югу от Линкольна, пожаловались, что «мука», которой снабжал их Мёрфи, на самом деле была отрубями. Вдобавок к этому враги Мёрфи утверждали, что по своему контракту он получал плату за припасы для двух тысяч индейцев, хотя в резервации их было всего девятьсот. Ведомство по делам индейцев прислало из Вашингтона мистера Энджелла для расследования. Мёрфи, любезный и обходительный, встретил представителя правительства в Линкольне, окружил его предупредительным вниманием и сопроводил к управлению резервации. Сначала мистер Энджелл осмотрел «муку». Это были отруби; тут не могло быть сомнений. Мёрфи изобразил изумление. Безусловно, подмена была результатом тайных происков его врагов. В будущем он станет тщательнее следить за своими поставками. Ничего подобного больше не повторится. Ну и прекрасно.

Затем мистер Энджелл приготовился пересчитать индейцев. Мёрфи вызвался помочь. Индейцев собрали со всех концов обширной резервации и привели к дому агента. Сидя на переднем крыльце рядом с Мёрфи, мистер Энджелл считал индейцев, проходивших мимо по одному. Счёт дошёл до девятисот. Но они всё шли мимо. Когда шествие закончилось, оказалось, что их две тысячи. Мёрфи победоносно сиял. Казалось, его честность была доказана.

Лишь несколько недель спустя мистер Энджелл узнал, что его обманули. Проходя перед ним, индейцы, по указаниям посланцев Мёрфи, скрывались за холмом, затем поворачивали обратно и снова проходили мимо него, двигаясь по непрерывному кругу. Он поспешил вернуться в резервацию, во второй раз собрал индейцев и под охраной запер их в большом загоне, построенном специально для этой цели. Затем он выпускал их по одному. На этот раз ошибиться было невозможно, и подсчёт показал девятьсот человек. Официальный отчёт мистера Энджелла о его расследовании вошёл в государственные архивы в Вашингтоне.

Вскоре после разрыва Максуина с Мёрфи в Линкольн прибыл Дж. Х. Танстолл, англичанин, занимавший у себя на родине высокое общественное положение и обладавший состоянием. И наружностью, и речью, и одеждой он был англичанином до мозга костей, и горожане с весёлым любопытством наблюдали, как он беззаботно прогуливается в клетчатой кепке и коротких брюках до колен, с бульдожьей трубкой в зубах. Но он расположил к себе жителей своей жизнерадостностью, бесцеремонным товарищеским обращением и открытой душой. Жизнь на фронтире очаровала его. Сухой, словно гравированный резцом, пейзаж с белым солнечным светом и чёрными тенями околдовал его. Он пил чистый воздух, словно пьяница вино. Необыкновенные ковбои, необыкновенные мексиканцы, необыкновенные горы приводили его в восторг. И он решил сделать эту необыкновенную страну своим домом. Он купил ранчо на Рио-Фелис, в тридцати милях к югу от Линкольна, завёл там лошадей и скот и обосновался.

Танстолла и Максуина сблизили общие взгляды и симпатии, и вскоре они стали близкими друзьями. Когда Танстолл предложил вступить в деловое товарищество и открыть в Линкольне лавку смешанных товаров, основную часть расходов по которой он соглашался взять на себя, Максуин с воодушевлением согласился, хотя жена отговаривала его, предвидя опасные последствия. Но оба они осуществили свой замысел, построили лавку — большое приземистое здание из саманного кирпича — и закупили обширный запас товаров, вложив во всё предприятие довольно значительные средства. С самого дня, когда новая фирма распахнула свои двери, торговля пошла бойко, и вскоре лавка Максуина и Танстолла стала отнимать у Мёрфи значительную долю покупателей, превращаясь в грозную соперницу его заведения. Затем Максуин вместе с Джоном Чизумом и Танстоллом открыл в одном из помещений своей лавки банк, президентом которого стал Чизум, вице-президентом — Танстолл, а он сам — секретарём, казначеем и управляющим. Когда и банк, и лавка стали процветать, Максуин почувствовал, что наконец-то вышел на верную дорогу к богатству.

Но сэр Галахад безмятежно скакал навстречу своему падению. Поскольку все его действия были открытыми и честными, не нарушали ни нравственных, ни юридических законов и имели одобрение его собственной совести, он оставался слеп к тому зловещему воздействию, какое они оказывали на Мёрфи. Он отправил людей Мёрфи в тюрьму. Он разоблачил его нечестность. Он сделался его соперником в торговле. Он заключил союз с Чизумом. Будучи адвокатом, он продолжал ревностно защищать интересы Чизума прямо под носом у Мёрфи. Он создал могущественное финансовое объединение, которое неизбежно должно было неблагоприятно, если не губительно, сказаться на делах Мёрфи. Но в своей житейской неискушённости и детской вере в прирождённую доброту людей он не понимал, да и не был способен понять, что своими поступками пробудил в Мёрфи озлобление и смертельную ненависть и что в конце концов они должны были побудить этого властелина гор к планам возмездия и мести. Он не подозревал о нарастающей опасности. Волки неслышно шли за ним, прячась в кустарнике, но он беспечно продолжал свой путь, насвистывая беззаботный мотив.