Сага о Билли Киде

«Нередко обезумевшее стадо врезалось в другое стадо и обращало в бегство и его, а на следующий день, когда оба стада успокаивались, разделить скот становилось большой работой, иногда растягивавшейся на несколько дней. Ковбои не могли разглядеть тавра на туловищах своих коров, затерявшихся среди нескольких тысяч чужих животных. Им приходилось въезжать в стадо верхом и с трудом пробираться между животными, отыскивая собственные клейма. Но где бы ни находился бычок с меткой „Джингл-Боб“ — в самом центре стада или у дальнего края, за тысячей спин, — спутать его было невозможно. Ему достаточно было показать голову, чтобы его тотчас опознали.

«Могу сказать, что, увидев однажды „Джингл-Боб“, вы уже никогда его не забывали. Он самым странным образом преображал коровью красоту. Поджарый, длинноногий бычок старой пастбищной породы, с нелепо длинными рогами, с полупугливой, полузадиристой и совершенно тупой физиономией, и без того был диковинным созданием; но „Джингл-Боб“, словно венчавший его чудовищную голову четырьмя ушами, двумя торчащими вверх и двумя болтающимися книзу, добавлял последний нелепый штрих и делал его похожим на самого дьявола.

«О ранчо Саут-Спринг у меня остались только счастливые воспоминания. Мой дядя Джон так никогда и не женился — на это он тоже был слишком занят, — и хозяйкой дома была я. Каждый день с утра до вечера я была занята домашними делами и распоряжалась прислугой. Во время весенних и осенних сборов скота, когда ковбои возвращались с пастбищ, мне приходилось всё время быть на ногах. Дом постоянно был полон людей; ранчо представляло собой целый маленький мир; я не смогла бы почувствовать одиночество, даже если бы захотела.

«Каждый человек на Юго-Западе, с которым стоило познакомиться, и многие, с кем знакомиться не стоило, рано или поздно бывали гостями под гостеприимной крышей дяди Джона. Я встречала их всех — губернаторов, законодателей, дельцов, армейских офицеров, игроков, грабителей, убийц — и относилась ко всем одинаково. Кто они были, на приём, оказываемый им, не влияло. Иногда человек прискакивал во весь опор, наспех ел и так же поспешно уезжал. Отряд помощников шерифа, появлявшийся следом немного погодя, объяснял причину его спешки. Продолжительность пребывания гостя иной раз зависела от того, насколько далеко он успел уйти от шерифа.

«Билли Кид часто приезжал к нам и иногда оставался на неделю или две. Зная его репутацию дурного человека и убийцы, я помню, как испугалась, когда он приехал впервые. Я сидела в гостиной, когда мне сообщили, что прибыл этот знаменитый отчаянный преступник. Меня охватила паника. Я представляла его во всей зловещей уродливости кровожадного людоеда. Я почти не сомневалась, что он перережет мне горло, если ему не понравится моя внешность.

«Сердце у меня подступило к горлу, когда я услышала его шаги на крыльце и поняла, что дядя Джон вводит его в дом. Как сквозь сон, я услышала, как дядя Джон, взмахнув рукой, произнёс: „Салли, это мой друг, Билли Кид“. Передо мной стоял миловидный юноша с ясными глазами, держа шляпу в руке и улыбаясь мне. Я машинально протянула ему руку, и он пожал её своей рукой, такой же маленькой, как моя.

«„Здравствуйте, мисс Чизум, рад с вами познакомиться“, — сказал он с почтительным поклоном, воспользовавшись оборотом, который был обязательным правилом хорошего тона на фронтире.

«„Так вы Билли Кид?“ — выдохнула я.

«„Так меня называют“, — протянул он мягким голосом.

«Я опустилась на диван и хохотала, пока из глаз у меня не потекли слёзы. Должно быть, он принял меня за сумасшедшую, но и сам рассмеялся.

«„Ну что ж, — сказала я, когда снова смогла говорить, — разумеется, я должна вам кое-что объяснить и принести извинения. Но, видите ли, я… я не ожидала увидеть вас таким“.

«„Да, — добродушно ответил он, — я понимаю“.

«И мы оба снова расхохотались.

«Мы с Билли Кидом стали большими друзьями. Он, несомненно, был дурным человеком, но столь же несомненно, что не во всём был дурен. У него было немало достойных восхищения качеств. Если он был врагом, то был врагом, но если был другом, то был другом. Его переполняли беззаботное веселье и добродушие. Что касалось одежды, он всегда выглядел так, словно его только что вынули из шляпной коробки. В белой широкополой шляпе, тёмных пиджаке и жилете, серых брюках навыпуск поверх сапог, серой фланелевой рубашке и чёрном галстуке, завязанном простым узлом, а иной раз — поверите ли? — ещё и с цветком в петлице, он представлял собой лихую фигуру и был настоящим щёголем. Полагаю, говорить о подобном человеке как о джентльмене покажется нелепым, но с самого начала и до конца нашей долгой дружбы во всех личных отношениях со мной он был воплощением учтивости и таким обходительным маленьким джентльменом, какого мне только доводилось встречать.

«Сколько раз мы с Билли Кидом скакали верхом по окрестностям и сколько приятных вечеров проводили, часами беседуя на передней галерее дома. Под домом, пересекая угол кухни, протекал ручей, полный рыбы, и я часто сидела на заднем крыльце в кресле-качалке, а Билли насаживал мне наживку на крючок, и я вылавливала к обеду целую связку окуней.

«Когда дядя Джон сажал свои тополя, он и его братья, Питцер и Джеймс, посадили три молодых деревца близко друг к другу и, согнув их стволы внутрь, связали их вместе. Со временем три дерева срослись в одно, и оно стоит там по сей день, высоченный исполин, опирающийся внизу на широкие тройные арки, образованные тремя первоначальными стволами. Я помню, как тронут был Билли, когда я впервые показала ему „Дерево трёх братьев“ и рассказала, что оно должно было олицетворять любовь этих троих друг к другу, как и говорил дядя Джон, когда сажали деревца. Ведь он был ещё мальчиком, знаете ли, и глубоко в его маленьком ожесточённом сердце, должно быть, сохранилась капля нежности; и, быть может, думая о любви и ласке, которых была лишена его собственная жизнь, он выглядел таким тоскливым и несчастным, что я почувствовала необходимость его развеселить. „Не надо плакать“, — сказала я своему чувствительному головорезу.

«Шериф Пэт Гарретт был ещё одним частым гостем на ранчо. Человек необычайно высокого роста, но вовсе не нескладный и не неловкий; напротив, двигался он с какой-то покачивающейся грацией, в которой чувствовались сила и уверенность. Несмотря на кривоватый рот и кривоватую улыбку, от которых всё его лицо казалось перекошенным, это был на редкость красивый мужчина. Казалось, из его спокойных серых глаз на вас смотрел невозмутимый, уравновешенный дух. Поэзии в Гарретте было совсем мало — лиричности в нём было примерно столько же, сколько в одном из его шестизарядных револьверов, — и всё же лицо старого бойца приграничья чем-то смутно напоминало лицо Эдгара Аллана По. Он выглядел меланхоличным и трагическим, но умел быть приветливым и общительным, а когда его душу согревал крепкий старомодный тодди, он становился душой компании, которая имела обыкновение собираться по вечерам на крыльце. Он был живописным рассказчиком; жизнь охотника на бизонов, шерифа, бойца и преследователя преступников дала ему богатый запас занимательных историй, и большинство его рассказов опиралось на собственный опыт.

«Ему были свойственны непринуждённость и товарищеская сердечность южанина, и подружиться с ним было легко. Но у него было много врагов, которые ненавидели его всей душой; и это было нетрудно понять, поскольку, за что бы он ни взялся, он доводил дело до конца „хоть сквозь ад и потоп“, как любил говорить сам, и если при этом один-другой человек получал рану или погибал, ему это было совершенно безразлично.

«После того как его избрали шерифом округа Линкольн и он порвал тесную дружбу с Билли Кидом, сделавшись его непримиримым врагом, я слышала, как люди предлагали держать пари, что, если эти двое когда-нибудь встретятся, Билли его убьёт. Все считали Билли более опасным человеком, стрелявшим быстрее и вернее. Несомненно, так оно и было. Но в действительности исход ожесточённой вражды между этими двумя — преступником и шерифом — определился не сравнительными боевыми качествами противников, а удачей или, как сказали бы иные, судьбой. Гарретт убил Кида не потому, что был лучшим бойцом, а потому, что Киду пришло время умереть. Много лет спустя, когда настал черёд Гарретта, ветерана многих схваток убил человек, которого как бойца можно было бы причислить к любителям. Гарретт и Кид были находчивыми. Отчаянными бойцами. Но когда пробил их час, они были так же беспомощны, как младенцы, и не могли ни спастись, ни защитить себя.

«Я близко знала обоих этих людей, и каждый из них по-своему вошёл в историю. В Билли Киде добро перемешивалось со злом, а в Пэте Гарретте зло — с добром. Оба были людьми до мозга костей, оба — замечательными личностями. Что бы они ни делали на свете и что бы о них ни думал свет, они были моими друзьями. Оба были настоящими мужчинами. С обоими стоило познакомиться».

Джон Чизум умер в Юрика-Спрингс, штат Миссури, в 1884 году и похоронен в Парисе, штат Техас, где прошло его детство, а памятником ему служит основанный им город. История уделила ему совсем мало внимания. В печатных хрониках его имя попадается здесь и там, но биографических подробностей до удивления мало. Он остаётся смутной фигурой, которую время от времени освещает лишь какой-нибудь эпизод, словно горную вершину, на миг озарённую солнечным лучом, пробившимся сквозь туман. До сих пор сохранился дагеротипический портрет старого скотоводческого короля, который верхом на ковбойском пони, в одной рубашке, пришёл к богатству и власти. На нём видно доброе, простое, честное лицо с живыми, проницательными глазами, а в квадратном подбородке и очертании широкого рта угадываются сила и решительность. Трудно назвать этот портрет внушительным. Но было бы несправедливо не причислить Джона Чизума к великим первопроходцам и пионерам Юго-Запада. С начала и до конца он был созидательной силой — строителем. Быть может, не архитектором цивилизации, но работником, который в поте лица закладывал те краеугольные камни, на которых поднялись цивилизация, закон и порядок.

Годы преобразили нижнюю долину Пекоса. К северу, в пределах видимости от ранчо Саут-Спринг, ныне стоит Розуэлл — главный город восточного Нью-Мексико с десятью тысячами жителей, асфальтированными улицами, внушительными деловыми зданиями и прекрасными домами, утопающими в зелени деревьев. Когда-то засушливые равнины теперь цветут, словно розы. Артезианская вода из неисчерпаемого подземного водоёма бьёт из тысячи скважин, орошая поля и сады. Вдоль пути, по которому стада Чизума гнали на рынок, теперь проходит железная дорога.

Ранчо Саут-Спринг перешло во владение Х. Дж. Хагермана, бывшего губернатора Нью-Мексико, построившего железную дорогу, и до сих пор принадлежит его семье. От гладкого макадамового шоссе к величественному кирпичному особняку Хагерманов ведёт широкая, поистине королевская аллея, над которой гигантские тополя со стволами в пять футов диаметром сплетают свои ветви. Это те самые саженцы, которые Джон Чизум привёз из Лас-Вегаса на мулах в составе каравана. Там, где длиннорогий скот Чизума некогда щипал бизонью траву, теперь на люцерновых пастбищах пасутся стада чистокровных герефордов. Большие сады, посаженные Чизумом, ныне старые и узловатые, по-прежнему расцветают в положенное время года и гнутся под тяжестью яблок, персиков и груш. Живая изгородь из роз, посаженная Чизумом, доносит до наших дней благоуханное предание о прежних временах. Алые потомки птиц, привезённых Чизумом из Теннесси, танагры, перелетают с дерева на куст, как стрелы живого пламени, а виргинские перепела полагают воспоминания о старом скотоводческом короле на музыку, и их звонкие переливчатые крики разносятся по всей долине.

В укромном уголке под высокими тополями, неподалёку от конюшен, стоит разрушающийся остаток старой стены из саманного кирпича. Это всё, что сохранилось от прежнего дома Джона Чизума, некогда обители уюта, доброго веселья и поистине царского гостеприимства, места встреч всего Юго-Запада. Эта старая разрушенная стена — сама трагедия. Прошлое бьётся о неё, словно смутная волна. Она стоит, подобно памятнику, на страже умерших лет. За ней обитают призраки. Шум ветра в тополях над ней подобен погребальному плачу. Она словно скорбная песнь, отягощённая печалью воспоминаний. Те дни миновали.

ГЛАВА II

ВЛАСТЕЛИН ГОР

С ранчо Саут-Спринг в ясную погоду за голыми холмистыми равнинами, в ста милях к западу по прямой, можно увидеть пурпурную вершину Эль-Капитана, поднимающуюся над горизонтом. Почти в тени этой горы набирала мощь новая сила, готовая бросить вызов господству Чизума, — сила дерзкая, зловещая и хищная. Было неизбежно, что рано или поздно Король долины и Властелин гор столкнутся друг с другом. Они были соперниками в делах; их владения граничили друг с другом; собственная выгода порождала зависть и ненависть. Так начали сгущаться тучи войны; поначалу не больше человеческой ладони, с годами они всё темнели и угрожающе разрастались, пока наконец не разразились громовыми раскатами войны в округе Линкольн, самой кровавой вендетты в истории Юго-Запада.

Примерно в то время, когда Чизум обосновался в долине Пекоса, майор Л. Г. Мёрфи, прибывший в Нью-Мексико с Калифорнийской колонной во время Гражданской войны, был уволен из армии Соединённых Штатов в форте Стэнтон, старом военном посту, существовавшем с 1854 года и расположенном в девяти милях от Линкольна. Несколько лет он совместно с полковником Эмилем Фрицем, уволенным со службы одновременно с ним, держал маркитантскую лавку при форте. Он продал свою долю в этом предприятии по предложению коменданта, майора Гленденнинга, который высказал неодобрение его способам вести дела.

Но Мёрфи уже успел оценить торговые возможности густонаселённого горного края, со всех сторон отделённого от остальных поселений Нью-Мексико полузасушливыми равнинами, и перебрался в Линкольн, где открыл другую лавку, взяв в компаньоны Джона Райли и Джеймса Долана. Со временем он обзавёлся и другими деловыми интересами — скотоводческим ранчо, мукомольной мельницей, гостиницей, салуном — и занялся политикой. За несколько лет он стал самым богатым человеком в горах и политической силой, с которой приходилось считаться в округе Линкольн.

Мёрфи готовили к священническому сану, но в последний момент он вместо Церкви выбрал армию. Он обладал известной учёностью, придававшей ему вес в глазах сурового пограничья. В его характере сочетались священническая изощрённость и солдатская отвага. Обладая склонностью к интригам и заговорам, которая могла бы прославить его при дворе какого-нибудь средневекового монарха, этот Макиавелли пограничья был искусным дипломатом и никогда не бывал столь любезен и обходителен, как тогда, когда замышлял погубить врага. Но какими бы ни были его побуждения и замыслы, они скрывались за холодным, непроницаемым лицом. Проницательный, хитрый и скрытный, он оставался в тени собственных махинаций, предоставляя другим осуществлять его планы. Противники называли его вероломным, беспринципным и бессердечным, но, был ли он в действительности так чёрен, как его изображали, нет оснований сомневаться, что он был одним из самых опасных людей, какие когда-либо скрывали зловещий замысел за улыбкой.

Его компаньоны были его марионетками. Он был мозгом, они — орудиями. Райли был пронырливым, злобным маленьким интриганом, действовавшим исподтишка и обладавшим даром подкапываться, вынюхивать и выведывать тайны. Долан был горячей головой и отчаянным забиякой. В слаженности совместной работы этого триумвирата нельзя было найти изъяна. Мёрфи был главнокомандующим, Райли — шпионом и разведчиком, Долан — бойцом.

Судьба выплетает странные узоры. Когда в 1875 году процветание Мёрфи достигло высшей точки, Александр А. Максуин и его молодая жена, миссис Сьюзен Хаммер Максуин, отправились сухопутным путём в Нью-Мексико из своего дома в Атчисоне, штат Канзас. Максуин родился в Шарлоттауне на острове Принца Эдуарда и получил образование, готовившее его к служению пресвитерианским пастором. Когда перед ним уже открылась возможность занять кафедру проповедника, он решил избрать юридическую профессию, переехал в Канзас, окончил юридический факультет Вашингтонского университета, тогда известного учебного заведения в Сент-Луисе, впервые вывесил свою адвокатскую вывеску в Юрике, штат Канзас, а позднее вёл практику в Атчисоне. Миссис Максуин родилась в Геттисберге, штат Пенсильвания, где её предки, первые колонисты, поселились в 1731 году, и возводила свою родословную к Шпанглерам, известным воинской славой при дворе Фридриха Барбароссы и во времена Крестовых походов.

Максуины поженились в Атчисоне. Поскольку здоровье Максуина было не слишком крепким, они решили переселиться в Нью-Мексико, где под вечным солнцем и на сухом, чистом воздухе он рассчитывал восстановить силы и устроить свою адвокатскую практику. Предварительно они наметили местом назначения Санта-Фе; однако собирались после приезда осмотреться и поселиться в том развивающемся городе, который, по их мнению, сулил наиболее многообещающие возможности честолюбивому молодому адвокату.

Их путешествие на запад было свадебной поездкой, и, пока они неторопливо двигались по дороге Санта-Фе, этот древний путь романтики и приключений казался молодым странникам-молодожёнам дорогой грёз, несомненно ведущей к счастью и богатству. Возможно, всё так и случилось бы, если бы не их случайная встреча с сеньором Мигелем Отеро в Пунта-де-Агуа, некогда знаменитом ориентире на старом грузовом тракте, неподалёку от Лас-Вегаса.

Отеро, происходивший из знатной семьи, был депутатом законодательного собрания территории и знал едва ли не каждого жителя Нью-Мексико. Он направлялся на восток, и его стоянка у Пунта-де-Агуа находилась недалеко от лагеря Максуинов. Когда после ужина у костра он курил сигарету, в холмах завёл свою серенаду койот.

«Этот малый, — крикнул Отеро Максуинам, — воет так, словно их целая дюжина».

Что ж, так оно и было. Максуины рассмеялись. А Отеро направился к их костру, чтобы запросто заглянуть к соседям. Когда он вошёл в круг света, Максуины увидели щеголеватого молодого испанца, лучившегося дружелюбием. «Я сеньор Отеро», — сказал он. Вернее было бы ему сказать: «Я — Судьба». Если бы койот в холмах промолчал той ночью, одна из глав истории Нью-Мексико, написанная кровью, могла бы вообще остаться ненаписанной.

Итак, сеньор Максуин был молодым адвокатом, подыскивавшим хороший город, где можно поселиться и создать процветающую практику. Прекрасно, сеньор Отеро знал как раз такое место. Линкольн. Максуины даже не знали, что на карте существует такой город. Но сеньор Отеро не удивился бы, если бы однажды тот стал крупным центром. Он находился посреди замечательного края. Рос. Становился всё значительнее.

Но, несомненно, сеньор Максуин и его очаровательная жена слышали о сеньоре Мёрфи. Нет? Никогда не слышали о сеньоре Мёрфи? Поразительно странно. Сеньор Отеро ахнул от изумления, обнаружив на свете двух человек, никогда не слышавших о сеньоре Мёрфи. Великий человек, богатый, могущественный, которому суждено совершить удивительные дела. Если сеньор Максуин пожелает отправиться в Линкольн, сеньор Отеро с радостью даст ему рекомендательное письмо к своему дорогому другу, сеньору Мёрфи. Что ж, в конце концов это, пожалуй, была неплохая мысль. Итак, письмо было написано при свете костра. На следующее утро Максуины отправились в Линкольн.

Этот маленький случай кажется до нелепости ничтожным. Ни причины, ни смысла в нём не было; он возник из ничего; просто произошёл. И всё же это загадка сфинкса, столь же необъяснимая, как жизнь, или сила тяготения, или движение звёзд. Почему он произошёл? Почему он вообще должен был произойти? Какие боги задремали у стрелки? Был ли койот каким-то демоном тьмы? Не был ли Отеро Мефистофелем под личиной другого человека? Не обрушила ли какое-нибудь проклятие ведьма, летевшая на метле на фоне луны? Письмо, написанное из простой вежливости незнакомцем, случайно встретившимся им на пути, к человеку, о котором они никогда не слышали, в городе, о существовании которого и не подозревали, изменило весь ход жизни Максуинов, увело их прочь от счастья, которое, по-видимому, было их законным уделом, и втянуло в странное переплетение трагедий, которых они, по-видимому, не заслуживали. Судьба поманила их согнутым пальцем из гор Капитан, и они без колебаний, слепо и беззаботно последовали её зову.

Приезд Максуинов в Линкольн стал событием. Хорошо воспитанные, хорошо одетые и образованные, супруги внесли новую ноту в жизнь селения. Учёность Максуина дала сплетникам пищу для разговоров, а когда хорошенькая миссис Максуин распаковала сундуки и вышла на улицу в платьях по последней моде Канзас-Сити и Сент-Луиса, она вызвала переполох среди жён и дочерей горожан, которым никогда ещё не доводилось любоваться нарядами столь изящными и элегантными. Мёрфи принял супругов с большим радушием. Вскоре Максуин удобно устроился в недавно построенном доме — просторном одноэтажном здании из саманного кирпича, как было принято в этих местах, — и при необычайно благоприятных обстоятельствах приступил к адвокатской практике, причём фирма Мёрфи стала его самым доходным клиентом. Покровительство столь важной особы, как Мёрфи, сразу придало молодому адвокату вес; жители пограничья с немалым энтузиазмом увлекались судебными тяжбами, хотя и не слишком почитали закон, и практика Максуина разрасталась с поразительной быстротой.

Чтобы дополнить уют своего приятного и гостеприимного дома последней необходимой деталью, миссис Максуин, искусная музыкантша, заказала доставить из Сент-Луиса пианино, и объявление о скором прибытии инструмента стало самой волнующей новостью в Линкольне с тех пор, как братья Хоррелл устроили в городе стрельбу. Отдалённая горная деревушка имела лишь смутное представление о пианино, почерпнутое главным образом из картинок в редко попадавшихся газетах и из рассказов тех немногих местных жителей, кому довелось совершить большое путешествие в Санта-Фе. Скрипки, гитары, банджо, аккордеоны, губные гармоники и жестяные свистульки здесь знали, но пианино — нет. Никогда прежде в Линкольне не было пианино, да, вероятно, в ту пору ни одного не имелось и на всём огромном пространстве между Лас-Вегасом и равниной Льяно-Эстакадо.

Путь первого линкольнского пианино из Сент-Луиса длиною в полторы тысячи миль не обошёлся без любопытных приключений. В Нью-Мексико не было ни единой мили железной дороги. Дорога «Санта-Фе» доходила на западе лишь до Тринидада в южном Колорадо и раньше 1878 года не должна была протянуться южнее гор Ратон. Из Сент-Луиса до Тринидада пианино добиралось поездом. Из Тринидада до Линкольна его с почестями везли на повозке, запряжённой четвёркой лошадей. Едва оно преодолело трудный перевал Ратон и повернуло на юго-восток, к горам Капитан, как его продвижение стало делом общественной важности. Весть о его приближении бежала впереди него; маленькие мексиканские городки по дороге выходили встречать его, словно приехал цирк, и в благоговейном молчании смотрели, как оно проезжает. Для Линкольна настало одно из великих исторических мгновений, когда четвёрка лошадей с драгоценным грузом, покачиваясь на ходу, въехала в город между рядами людей, точно в римском триумфальном шествии, и подала повозку задом к дверям Максуинов.

Линкольн принял своё первое пианино всем сердцем. Этот инструмент стал достижением всего города, придавшим поселению некоторый столичный лоск. Селение гордо расправило плечи и принялось хвастаться своим превосходством над соседними городками. Лас-Крусес, Севен-Риверс, Форт-Самнер были, конечно, недурными городками, но — тут Линкольн самодовольно пожимал плечами — пианино у них не было. И, чтобы придать основания представлению Линкольна о пианино как о своей общей собственности, весь город разделял наслаждение его мелодиями. Когда миссис Максуин пробегала пальцами по клавишам, музыку слышали едва ли не в каждом доме селения — от лавки Мёрфи на одном конце до лавки Хуана Патрона на другом. Мексиканские мальчишки плясали под неё на улице; работники на пойменных сенокосах вдоль Бонито взмахивали косами в её ритме; из-за неё всё селение принялось напевать, петь и насвистывать. Линкольн стал отсчитывать даты своих менее значительных событий от того красного дня календаря, когда прибыло пианино. Если какая-нибудь хозяйка, строго покачивая головой, заявляла, что её петух породы доминик вылупился через два дня после того, как в Линкольн доставили пианино Максуинов, всякие споры о возрасте этой птицы прекращались.

Для пограничья Максуин был до странности неподходящим человеком. Человек высокой культуры и способный адвокат, он был мечтателем, жившим среди идеалов и грёз. Он был религиозен по самой своей природе и совершенно искренне. Среди азартных игроков, сквернословов и драчунов пограничья он был островком христианской добродетели, со всех сторон окружённым бушующим пороком.

Религия была для него не бережно хранимым костюмом, который надевают на воскресную службу, а всё остальное время держат в шкафу; он жил ею каждый час каждого дня. Для него это была не духовная абстракция, а нечто столь же реальное, как солнечный свет. «Во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» было для него не просто стихом из Библии, но золотым правилом повседневного поведения. Нагорная проповедь была для него не только Евангелием, но и законом, столь же обязательным, как если бы она была напечатана в одном из переплетённых в телячью кожу сводов законов на полках его библиотеки.