Сага о Билли Киде

Уолтер Бёрнс

Сага о Билли Киде

УОЛТЕР НОУБЛ БЁРНС

САГА О БИЛЛИ КИДЕ

1926

Garden City Publishing Co., Inc. · Гарден-Сити, Нью-Йорк

СВЕДЕНИЯ ОБ ИЗДАНИИ

Авторское право, 1925, 1926: Doubleday, Page & Company. Все права защищены.

Напечатано в Соединённых Штатах Америки в типографии Country Life Press, Гарден-Сити, Нью-Йорк.

Моей жене

СОДЕРЖАНИЕ

I. Король долины 1

II. Властелин гор 25

III. Грозовые тучи 43

IV. Первая кровь 54

V. Кид 63

VI. Дитя тёмной звезды 83

VII. Око за око 100

VIII. Тринадцать против одного 109

IX. Утренняя прогулка шерифа 120

X. Трёхдневная битва 135

XI. Человек, притворившийся мёртвым 167

XII. Мир на волоске 173

XIII. Незнакомец из Техасского выступа 193

XIV. Красавица старого Форт-Самнера 208

XV. В западне 230

XVI. Нависшая тень 248

XVII. Небольшая партия в монте 264

XVIII. Манящие чёрные глаза 292

XIX. Свидание с судьбой 303

XX. Адский угол 331

XXI. Конец пути 343

ГЛАВА I

КОРОЛЬ ДОЛИНЫ

Джон Чизум знал толк в коровах. Этим приблизительно исчерпывались все его познания. Поэтому с годами он стал скотопромышленным королём. Не мелким властителем нескольких разбросанных загонов, а по божественному праву ума, дальновидности и понимания скота — бесспорным монархом, владычествовавшим над огромными стадами и бескрайними пастбищами. На вершине своей карьеры он владел большим количеством скота, чем любой другой человек в Соединённых Штатах, если не во всём мире, и сто тысяч голов, отмеченных его знаменитым тавром «Лонг-Рейл и Джингл-Боб», паслись почти на половине территории Нью-Мексико, от уступов Льяно-Эстакадо на западе до Рио-Гранде и от Севен-Риверс и Хорнадо-дель-Муэрто на юге до реки Канейдиан на севере.

Чизум прибыл в Нью-Мексико в 1867 году как поселенец, но поселенец королевского размаха. Его самого и всё его достояние доставила туда вовсе не «прерийная шхуна», раздувшаяся от натянутого на дуги белого полотна, с высоко нагромождёнными домашними пожитками и постельными принадлежностями и с кастрюлями и сковородками, звеневшими на каждом ухабе. Он прибыл с десятью тысячами голов скота и свитой загорелых и обветренных всадников техасских пампасов, с обозом повозок, табуном сменных ковбойских лошадей и всей пылью, грохотом, пышностью и великолепием королевского шествия по пограничным землям. Он не подавал заявки на четверть секции казённой земли, чтобы построить там хижину, пахать и трудиться ради скудного пропитания, а застолбил себе целое королевство, простиравшееся за все четыре горизонта нового мира пастбищ.

Из округа Кончо в Техасе он отправился в своё великое переселение ещё дальше на запад. Его путь лежал через земли, поросшие мескитом и опунцией, к югу от Льяно-Эстакадо, к переправе Хорсхед через Пекос. Затем его огромное стадо двинулось вверх по долине Пекоса на север — нескончаемая колонна коров, голова которой скрывалась за одним горизонтом, а хвост — за другим, медленно и извилисто плывшая вперёд, словно живая река, по десять миль в день через волны низкой травы безлесной пустоши.

Скот в стаде Чизума принадлежал к старинной техасской длиннорогой породе; единственной, какую знал Юго-Запад в те давние времена; это были потомки животных, завезённых из Андалусии в Мексику во времена испанского завоевания; поджарые, гибкие, чуткие и проворные, как олени, полудикие оттого, что и зимой и летом сами добывали себе пропитание на открытых пастбищах без всякого присмотра; с длинными белыми и сизыми, гладкими и блестящими рогами, изогнутыми, как ятаганы, острыми, как штыки, и нередко достигавшими шести футов от кончика до кончика. Теперь такого скота не встретишь нигде между Рио-Гранде и канадской границей. Эти животные исчезли, подобно бизонам, их порода растворилась в результате скрещивания, и только капля их буйной крови осталась в помесях тучных, холёных шортгорнов, чёрных ангусов и беломордых герефордов, которые теперь пасутся на их прежних землях.

Направляя движение и охраняя стадо от паники или набегов индейцев, ковбои во время долгих переходов ехали в голове, по флангам и в хвосте стада и на ночных стоянках под звёздами напевали коровам свои колыбельные песни; на поясах у них висели шестизарядные револьверы, а винтовки были приторочены к лукам сёдел; сами они составляли полудикое племя людей, рождённых для седла на техасских равнинах, столь искусных наездников, каких только знал свет, столь же ловких в обращении с оружием, как и в верховой езде, суровых парней, готовых к любой потасовке; мужество и верность были столь же неотъемлемой частью их наследства, как лишения и опасности.

Долгое путешествие закончилось в тридцати пяти милях к северу от нынешнего небольшого города Розуэлл. Там, где Пекос делает крутой изгиб, а долина расширяется плоскими лугами, окаймлёнными холмами с плоскими вершинами, Чизум основал ранчо в тополиной роще на берегу реки, впоследствии прославившееся на всём Юго-Западе под названием Боске-Гранде, и принялся упорной борьбой добывать себе процветание и королевское величие.

Чизум родился в Теннесси в 1824 году. Его семья была связана с Югом с тех пор, как первый её английский предок ступил на землю Виргинии в ранний колониальный период. Его отца и мать звали Клейборн и Люси Чизум. Не было нужды спрашивать, из какой части страны родом человек по имени Клейборн; это имя столь же южное, как кукурузная каша, сорговая патока или кукурузные лепёшки. Когда Джон Чизум родился, сам Теннесси ещё оставался пограничным штатом. Дикая страна по ту сторону Миссисипи стала территорией Соединённых Штатов всего двадцать один год назад благодаря покупке Джефферсоном Луизианы у Наполеона.

Будучи уроженцем пограничных земель, Клейборн Чизум обладал сильным духом первопроходца и в 1837 году, погрузив в крытый фургон свою семью, всё домашнее имущество и семейные святыни, отправился на запад через дикие, почти нехоженые земли за Миссисипи и поселился неподалёку от нынешнего города Париж, чуть южнее Ред-Ривер, северной границы Техаса.

Техас тогда был республикой и оставался ею до 1843 года, когда вошёл в Союз. Война за его независимость завершилась победой всего годом раньше. Санта-Ана и его мексиканская армия, разбитые при Сан-Хасинто, навсегда отступили за Рио-Гранде, а новая, ликующая нация всё ещё оглашала окрестности рассказами о решительной победе храброго старого Сэма Хьюстона и о героизме Крокетта, Трэвиса, Боуи и других мучеников за свободу Техаса, павших в Аламо.

Здесь, на пограничных землях, Джон Чизум вырос и стал мужчиной. Если что-то и выделяло его в молодые годы более всего остального, так это здравый деловой смысл, способность ясно разглядеть возможности будущего в благоприятных обстоятельствах сегодняшнего дня — качество, называемое дальновидностью. Пока другие молодые люди шли куда глаза глядят, он следовал определённому плану достижения успеха. Пока они танцевали, он неуклонно двигался вперёд. Пока они ради забавы стреляли по мишеням, он со всей серьёзностью целился в будущее.

Поселенцы начинали прибывать во всё большем числе. Земли хватало на всех, и получить её можно было за бесценок. Земли должно было хватать ещё долгие годы. Но в будущем настало бы время, когда земля стала бы дорогой. Поэтому молодой Чизум приобретал землю. На своей земле он разметил место для города Париж. Он помог построить первый дом этого будущего города. Он наблюдал, как рос город, и по мере его роста росло его собственное состояние. Он стал подрядчиком и строителем. Он построил первое здание суда в Париже. В этой работе впервые проявился гений этого человека. Всем своим существом он был строителем — сперва строителем городов, позднее, в Нью-Мексико, строителем штата, а в конечном счёте, по своему отношению к Юго-Западу и всей стране, строителем империи.

В 1854 году он занялся скотоводством. На протяжении трёх лет он ежегодно перегонял скот в Шривпорт на Ред-Ривер в Луизиане, откуда его отправляли на рынки городов на Миссисипи — Мемфиса, Виксберга, Натчеза и Нового Орлеана — на пароходах. В поисках лучших пастбищ он в 1857 году перебрался в округ Дентон, а затем, в 1863 году, в округ Кончо. Он оставался на реке Кончо, пока в 1867 году не снялся с места и не отправился в Нью-Мексико.

Не один лишь дух прирождённого первопроходца побуждал Джона Чизума продвигаться всё дальше на запад. Его влекла надежда найти рынки сбыта. На севере рынков не было. От Кончо прямо на север, до меховых факторий Компании Гудзонова залива в Канаде, тянулась сплошная полоса дикой страны без городов и поселенцев, населённой индейцами и служившей пастбищем только бизонам и антилопам. За восточными границами Техаса рынки существовали в Шривпорте, Литл-Роке и Бакстер-Спрингс. Рынки были и на юге, в техасских портах Мексиканского залива. Но прибыль на этих восточных и южных рынках была невелика, а путь к ним — долог и труден. Как ни странно, лучшие рынки Чизума находились на западе.

В юго-западном углу Соединённых Штатов испанские поселения процветали уже более двухсот пятидесяти лет. Оньяте основал Санта-Фе в 1608 году; город был ровесником Джеймстауна; он уже представлял собой крепкое селение, когда пилигримы высадились у Плимутской скалы. Когда Чизум обратил свой взор к Нью-Мексико, Санта-Фе был главным городом Юго-Запада, разбогатевшим на торговле по Санта-Феской тропе. Население земли, некогда подвластной Его Католическому Величеству королю Испании, значительно увеличилось благодаря массовому притоку американских поселенцев. Санта-Фе, Таос, Лас-Вегас, Эль-Пасо и Альбукерке сулили техасскому скотоводу богатые рынки сбыта. Тусон и Прескотт в Аризоне; Денвер, Пуэбло и Тринидад в Колорадо маячили в золотой дали. Особенно заманчивыми представлялись перспективы выгодных государственных контрактов на поставку говядины в индейские резервации и военные гарнизоны. Форт-Самнер находился в долине Пекоса; Форт-Стэнтон и резервация апачей-мескалеро лежали сразу за её западной окраиной. И вот, подобно Коронадо, искавшему Семь городов Сиболы и легендарную золотую Кивиру, Чизум на своём ковбойском пони последовал за мечтой на запад. Старый кавалерист искал мираж, современный скотопромышленник — рынок. Искания Коронадо были чистым приключением, искания Чизума — чистым делом.

Положение со скотом в Техасе было необычным. Война мятежа лишила штат мужчин. Тысячи тех, кто ушёл сражаться под звёздами и полосами Конфедерации, оставили свои кости на далёких полях сражений. За четыре года войны деловая жизнь почти замерла; многие плантации заросли сорняками, многие ранчо остались без хозяев. Рабов освободили, деньги Конфедерации обесценились. Проигранное дело означало потерянные состояния и почти утраченную надежду. После капитуляции Ли промышленности Техаса пришлось начинать с нуля.

Миллионы голов скота на вольных пастбищах почти ничего не стоили. Их можно было купить по доллару за голову, но покупателей не находилось, потому что не было денег. Телят, родившихся в годы войны, оставляли без тавра. Никто не знал, кому принадлежат эти бесхозные животные. Забрать их не считалось воровством. Тот, кто ставил на них тавро, становился их владельцем. Однако возможность приобретать скот даром вовсе не вызывала всеобщего восторга. Это была игра на будущих ценах. Зачем владеть тысячей бычков, которых нельзя продать? Клеймение бесхозного скота не приобрело широкого размаха, пока цены не подали признаков роста. Лишь сравнительно немногие предусмотрительные люди успели воспользоваться благоприятным случаем и заложили основы своих состояний при помощи лассо и таврильного железа. Наличие рынков сбыта означало бы разницу между нищетой и богатством. Но рынков не было.

Занималась заря нового дня. Первый слабый отблеск перемен начинал проступать на тёмном горизонте. 1367 год был чреват судьбоносными событиями в истории Запада. Эпоха крытых фургонов и старых переселенческих трактов подходила к концу. Приближалась эпоха железных дорог. С завершением строительства Юнион-Пасифик сквозная транспортная линия соединила два океана. Канзасско-Тихоокеанская железная дорога быстро продвигалась на запад, и Нью-Йорк с Сан-Франциско внезапно сделались соседями. Богатые рынки Востока наконец открылись прериям.

Рынки сбыта! Волшебная сила рынков за одну ночь преобразила всё скотоводческое положение Техаса. Процветание лавиной обрушилось на пастбища. Трагедия обернулась золотым дном. Из штата, бедного скотом, Техас превратился в штат, богатый скотом. Вчерашняя корова за доллар стала сегодняшней коровой за двадцать долларов. Первое стадо двинулось на север, к Абилину. Вскоре сотни тысяч длиннорогих животных устремились к железным дорогам через Ред-Ривер, Индейские территории, Стейкед-Плейнс и Ничейную землю, по тропам длиной в тысячу и две тысячи миль из всех уголков Техаса — с побережья Мексиканского залива, от Рио-Гранде, Нуэсеса, Фрио, Колорадо и Бразоса.

Затем почти на двадцать лет наступила эпоха баснословных прибылей на скотопрогонных тропах. Абилин, Ньютон, Уичито, Колдуэлл, Эллсуорт, Хейс-Сити, Огалалла и Додж-Сити один за другим пережили свой недолгий час кипучей жизни в качестве столиц на концах скотопрогонных путей. Перегоны скота поднимали их на гребень приливной волны славы, богатства и лихорадочной жизни, а прекращаясь, оставляли на мели, в унылой безвестности степных посёлков. Но в недолгие романтические годы своего расцвета они были самыми колоритными, самыми живописными, самыми беззаконными, самыми суровыми городами старого фронтира; салуны, игорные заведения и танцевальные залы гремели; на улицах полыхали выстрелы шестизарядных револьверов; ковбои стреляли по светильникам; каждое утро к завтраку — по покойнику; виски, фаро, женщины, разгул и беспорядки днём и ночью; а где-нибудь в голой прерии непременно находилось кладбище Бут-Хилл, тесно заполненное могилами тех, кто расплатился с музыкантом и ушёл в великую тьму, не сняв сапог.

Джон Чизум не почувствовал приближения великой перемены, которой предстояло превратить техасские пастбища в золотые прииски. Немногим это удалось. Новое процветание нагрянуло как гром среди ясного неба, почти без знаков и предвестий своего приближения. Но, в конце концов, в его движении на запад заключалась здравая мудрость. Приход железных дорог, поднявший цены на скот в Техасе, точно так же поднял их и в Нью-Мексико. Бычок в Лас-Вегасе стоил столько же, сколько бычок в Абилине. От пастбищ на Кончо до рынков Канзаса лежало полторы тысячи миль, а перегон занимал два месяца. В Нью-Мексико рынки были под рукой, а до железнодорожных пунктов отправки скота в Канзасе от Пекоса было не дальше, чем от Кончо.

Когда Джон Чизум обосновался в Нью-Мексико, долина Пекоса была дикой землёй. Апачи-мескалеро, укрывавшиеся в горных твердынях к западу, считали его вторгшиеся стада законной добычей для постоянных грабительских набегов. Мексиканские налётчики часто налетали вихрем через Рио-Гранде и уносились обратно, угоняя его скот и лошадей. Белые скотокрады тоже не бездействовали, и в конечном счёте его стада терпели от их набегов более серьёзные потери, чем от мексиканцев и индейцев. Первый крупный государственный контракт предусматривал поставку десяти тысяч голов убойного скота в Форт-Самнер, где почти десять тысяч индейцев содержались на попечении правительства. Пока это количество животных откармливалось на пастбищах Боске-Гранде, более половины из них украли, и для выполнения контракта ему пришлось пригнать ещё одно стадо из Техаса. Он получил ещё один заказ от Форт-Стэнтона на тысячу сто бычков. Он купил этот скот в Трикхэме, штат Техас, по восемнадцать долларов золотом за голову, а за поставку в военный форт должен был получить по тридцать пять долларов за голову. Здесь открывалась перспектива солидной прибыли. Но во время перегона через горы Гуадалупе на него напали апачи и угнали всё стадо. Чизум прибыл в Форт-Стэнтон с шестью бычками. Ему повезло больше, когда мексиканские разбойники собрали тысячу двести его лошадей и направились со своей добычей обратно к Рио-Гранде. Чизум и четверо его людей отправились по их следу и, настигнув грабителей у переправы Хорсхед через Пекос, убили троих и отбили табун. Так шла жизнь на этой обширной и беззаконной пограничной земле.

Но Чизум наконец нашёл свои рынки. Он с размахом воспользовался новыми возможностями. С годами его дело разрослось до гигантских размеров. Он расширил радиус сбыта до самых дальних краёв карты Юго-Запада, прихватив заодно Колорадо и Канзас. В течение двух лет, на вершине своего процветания, он перегнал пять тысяч голов скота в Тусон, шесть тысяч в резервацию апачей Сан-Карлос в Аризоне, четыре тысячи к реке Хила и шесть тысяч в Додж-Сити. Не проходило ни одного сезона, чтобы одновременно три или четыре его стада не направлялись к разным рынкам. Несмотря на огромные масштабы его операций и столь же огромные кражи, численность его скота ежегодно возрастала. В 1876 году под его тавром родилось пятнадцать тысяч телят, и из Техаса постоянно поступали новые партии скота.

В 1873 году Чизум оставил Боске-Гранде как свою главную резиденцию и, перебравшись на сорок миль вниз по Пекосу, основал ранчо Саут-Спринг, остававшееся его домом до конца жизни. Там, где река Саут-Спринг вырывается из земли неиссякающим гигантским родником с кристально чистой водой, он построил жилище, достойное скотоводческого короля, и превратил его в одну из достопримечательностей Юго-Запада. Тополя, доставленные из Лас-Вегаса караваном вьючных мулов, он посадил вокруг своего жилища и двумя извилистыми рядами, образовавшими величественную аллею длиной в четверть мили от дороги до дома. Он засеял люцерной восемьсот акров. Он привёз из Арканзаса плодовые деревья и разбил обширные сады с яблонями, грушами, персиками и сливами. Он выписал из Техаса розы, чтобы устроить вокруг дома живую изгородь, а из Теннесси — алых танагр и виргинских перепелов — птиц, неизвестных Нью-Мексико, — и выпустил их на волю в созданном им прекрасном оазисе.

Здесь Чизум с королевской щедростью оказывал гостеприимство по обычаям фронтира. Его большой, раскинувшийся вширь одноэтажный саманный дом с верандами спереди и сзади стоял у дороги между Техасом и Нью-Мексико, и любой незнакомец наравне с приглашённым гостем мог пользоваться кровом и столом сколько пожелает, причём ни денег, ни объяснений от него не требовали. Каждый день к завтраку, обеду и ужину в столовой накрывали стол на двадцать шесть гостей — по двенадцать с каждой стороны и по одному во главе и в конце стола, — и едва ли за десять лет нашлась хоть одна трапеза, когда все места не были бы заняты.

Из Техаса приехали его братья Питцер, Джеймс и Джефф Чизумы, чтобы помогать ему в делах. Приехала также его племянница, мисс Салли Чизум, дочь Джеймса Чизума, столь хорошенькая девушка, что любому из лихих всадников долины Пекоса могла вскружить голову, — ей предстояло долгие годы царить в его доме в качестве хозяйки.

Мисс Салли Чизум, впоследствии миссис Робертс, ещё жила в Розуэлле в 1924 году — милая, добродушная старушка, хранившая тысячу воспоминаний о днях фронтира.

«Когда в 1875 году я приехала из Техаса на Пекос, — рассказывала миссис Робертс, — я путешествовала с небольшим караваном повозок. Апачи-мескалеро покинули свою резервацию, убивали поселенцев и грабили ранчо. „Смотри, не лишись скальпа“, — со смехом предостерегали меня друзья, когда я уезжала из дома. Однажды под вечер, когда мы приближались к переправе Хорсхед через Пекос, на вершине холма показался отряд апачей. Они долго сидели на своих пони совершенно неподвижно, наблюдая за нами, и их силуэты резко выделялись на фоне красок западного неба, словно группа изваяний.

«Среди наших спутников были старые бойцы, воевавшие с индейцами, и они поспешно поставили повозки кольцом, выпрягли упряжных животных и загнали их внутрь ограждения. В ту ночь никто не спал. Женщины жались друг к другу в повозках; мужчины лежали на земле между колёсами, держа винтовки наготове и неся караул. Где-то во тьме завыл койот, заставив нас вздрогнуть; на мгновение мы приняли его вой за боевой клич индейца. Но нападения не последовало.

«На следующее утро из облака пыли к нам с громким топотом понеслась дюжина всадников. „Индейцы!“ — крикнул кто-то. Наши мужчины взвели курки ружей. Я подумала, что пробил мой последний час, и сочла себя погибшей. Но мнимые краснокожие оказались группой ковбоев, которых дядя Джон Чизум послал встретить нас и благополучно проводить до ранчо Саут-Спринг. Была ли я счастлива? Мне хотелось расцеловать каждого из этих загорелых молодых людей, когда они, смеясь, подъехали к нам и взяли нас под свою защиту.

«Больше индейцев мы не встречали, но в первую же мою ночь в Саут-Спринг они подкрались к ранчо и угнали всех лошадей и мулов, какие там были. Они проделали это словно по волшебству; должно быть, их колдовская сила была велика. Они пришли и ушли беззвучно, как призраки. Ни одна собака не залаяла; ни одна душа в доме не проснулась от мирных сновидений. Мы ничего не знали о набеге, пока утром не увидели пустые загоны и повсюду следы мокасин. К тому времени индейцы с угнанным скотом успели уйти на многие мили по дороге к горам. Вот какое приветствие ждало меня в Нью-Мексико.

«Мой дядя Джон Чизум был одним из лучших людей, когда-либо живших на свете, человеком с большим сердцем и щедрой душой. Разговаривал он мало. Говорил, что у него нет времени. Но молчал он приветливо; большую часть времени на его лице играла добрая улыбка. Не то чтобы он не умел говорить. Когда возникала необходимость высказать своё мнение, он выражал его ясно и решительно. Тремя словами он мог сказать больше, чем большинство людей тремя сотнями.

«Он был простым, неприхотливым человеком, из тех, кто довольствуется беконом и фасолью фрихолес. Никаких излишеств. Он жил просто; что годилось для другого, годилось и для него. У него была хорошая одежда для того, что он называл „торжественными случаями“, но мы с ним расходились во мнениях относительно того, какие обстоятельства следует считать „торжественным случаем“, и он редко её надевал. Мягкая серая широкополая шляпа, прямо сидевшая на голове, синяя фланелевая рубашка, иногда жилет и брюки, заправленные в сапоги, составляли его обычный наряд. По одежде его почти невозможно было отличить от рядового ковбоя. Зато к обуви он относился придирчиво, и его сапоги на высоких каблуках шили из самой мягкой и лучшей кожи, какую только можно было купить за деньги.

«Хотя за всю жизнь он ни разу не участвовал в драке, это был храбрый человек. В те дни почти каждый носил шестизарядный револьвер; оружие считалось такой же обычной частью костюма, как рубашка или шляпа; средний мужчина без него чувствовал бы себя неодетым. Но на протяжении всей своей жизни, проведённой на фронтире среди людей, привыкших хвататься за оружие при малейшем поводе, дядя Джон Чизум никогда не носил оружия. Он в одиночку и без оружия разъезжал по всему Юго-Западу, а в те беззаконные времена для этого требовалось настоящее мужество.

«Дядя Джон Чизум был известен ничуть не больше, чем его знаменитое тавро „Длинная полоса и Джингл-Боб“. Ни одно другое тавро в истории не украшало одновременно столько коров. Когда-то им было отмечено сто тысяч голов скота, принадлежавших ему. Теперь оно исчезло с пастбищ; лишь немногие старожилы помнят, как оно выглядело. Для тех, кто никогда его не видел, это загадка. Что такое „Длинная полоса“, догадаться нетрудно. Это была просто длинная черта на боку коровы, тянувшаяся почти от передней до задней части туловища. Но что же такое „Джингл-Боб“? Несмотря на своё бессмысленно звучащее название, это была одна из самых остроумных меток для скота, какие когда-либо изобретали. Многие люди и сегодня, в том числе некоторые скотоводы, представляют её себе как надрез ножом на подгрудке. Но на самом деле её делали глубоким надрезом на обоих ушах, так что одна часть уха свисала вниз, а другая сохраняла своё естественное стоячее положение. Не всякий ковбой умел правильно надрезать уши. При неумелой работе обе половины рассечённого уха либо оставались торчать вверх, либо обе повисали вниз. Чтобы надрезать ухо так, чтобы одна половина свисала, а другая стояла прямо, требовалось немалое мастерство. Дядя Джон доверял эту работу лишь немногим испытанным ковбоям, искусным в изготовлении „Джингл-Боба“.

«По „Длинной полосе“ было легко узнавать скот Чизума, если животные попадались поодиночке или небольшими группами. Это тавро можно было разобрать за милю. Но именно при опознании животных в большом стаде „Джингл-Боб“ доказывал своё право считаться произведением высокого искусства. Например, после панического бегства стада. Ночные паники на скотопрогонных тропах случались часто. Их мог вызвать любой необычный звук — раскат грома, ружейный выстрел, волчий вой или топот скачущей лошади. Стоило этим полудиким, безрассудным животным поддаться страху, как они, спотыкаясь и грохоча копытами, устремлялись прочь в темноту. Иногда, хотя и редко, ковбоям удавалось повернуть их, заставить кружиться на месте и таким образом остановить. Но обычно животные бежали, пока не выбивались из сил, и не одно такое паническое бегство уносило обезумевшее стадо на двадцать или тридцать миль от места ночёвки.