Императрица

Сайс взял её за руку, чтобы послушать пульс, и пальцы его на мгновение сжались чуть крепче — не от силы, а от напряжения.

— Я буду задавать вопросы, а ты отвечай честно, пожалуйста, — он посмотрел Анне прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни намёка на снисхождение — только забота, острая, как лезвие. — Тошнота и головокружение начались с Оттаморы?

Анна хотела было снова отмахнуться, привычно спрятать слабость за гордостью, но встретила его взгляд — и не смогла солгать.

— Всё верно, — кивнула она, опустив ресницы.

— Нина, Феру, — Сайс обернулся к девушкам, — выйдите, пожалуйста.

Нина уже открыла рот, чтобы возразить, но Ферухе настойчиво потянула её к двери.

— Да что случилось, наконец? — не выдержала Нина, едва за ними закрылась дверь.

Ферухе тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Красные дни Анны. Их нет.

Только теперь Нина поняла, что в руках у Ферухе были те самые тряпицы, которые женщины держат на случай таких дней. В её глазах вспыхнули изумление и робкая, почти стыдливая надежда.

До них долетел голос Анны — чуть дрожащий, упрямый:

— Это всего лишь случайность. Этого не может быть…

— Позволь мне убедиться в этом, — так же тихо, но с искренней, тёплой заботой ответил Сайс.

Девушки замерли у двери, крепко вцепившись друг в друга пальцами, будто только эта хватка не давала им рассыпаться от волнения. Именно такими их и застал Тавер.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, нахмурившись.

Но Нина даже не взглянула на него.

— Ты думаешь, что…? — прошептала она, обращаясь только к Ферухе.

— Пусть Рохан благословит её, — ответила Ферухе, и голос её дрогнул от слёз. — Она как никто заслужила счастье.

Тавер переводил взгляд с одной на другую, чувствуя себя так, будто все вокруг говорят на незнакомом языке. Это незнание раздражало его, но он сдерживался.

Дверь открылась, и на пороге появился Сайс. Он аккуратно прикрыл её за собой, словно хотел удержать внутри ту самую тайну, которая только что родилась.

— Ну? Что? — набросились на него девушки.

— Да что такое? — уже не выдержал Тавер, голос его прозвучал чуть резче обычного.

— Феру оказалась права, — с нескрываемой радостью объявил Сайс, и даже его сдержанное лицо озарилось улыбкой.

Девушки бросились друг к другу, обнялись, смеясь и плача одновременно. Ферухе шептала молитвы Рохану, не скрывая слёз. Нина кинулась к Сайсу, крепко обняла его, а потом, не думая, обхватила и Тавера. Тот на мгновение замер, а потом механически обнял её в ответ, всё ещё не понимая, что происходит.

— Пойдём к ней! — рванулась Нина к двери.

— Постой, — остановил её Сайс. — Дай ей время свыкнуться с этой мыслью.

— Да, наверное, ты прав, — согласилась Нина, и в её согласии слышалось не разочарование, а уважение к той тишине, которая сейчас была нужна Анне.

— Кто-нибудь объяснит мне, в чём дело? — снова спросил Тавер, и теперь в его голосе звучало не раздражение, а искренняя просьба.

Сайс посмотрел на него с лёгкой, тёплой усмешкой.

— Наша Повелительница ждёт ребёнка.

Тавер застыл, переваривая эти слова. Потом изумлённо перевёл взгляд на Сайса, затем на Нину. Та улыбнулась и кивнула. На мгновение на его лице вспыхнула широкая, светлая улыбка, а затем брови сошлись в лёгком, привычном хмуром изгибе.

— Постойте, — сказал он, будто вдруг увидел подвох. — А кто отец?

Нина закатила глаза, а Ферухе тихонько рассмеялась.

— Ардэн, конечно. Кто же ещё? — ответила Нина.

Улыбка снова озарила лицо Тавера, на этот раз — ещё шире, ещё искреннее.

— Значит, наш Ардэн, хмурый генерал Ардэн Тадж, станет отцом?

Нина снова кивнула, и в этом кивке было столько тихой радости, что она, казалось, могла осветить весь этот тёмный коридор.

***

Пока за дверью звенел тихий, счастливый смех, пока друзья шептались, обнимались и шептали молитвы, сама Анна всё так же сидела на краю кровати — будто боялась пошевелиться, будто любое движение могло разрушить эту хрупкую, едва родившуюся правду.

Она не могла поверить, что под её сердцем растёт новая жизнь. Пальцы невольно легли на живот, но не в жесте гордости или предвкушения — а в осторожном, почти испуганном прикосновении, словно она пыталась нащупать то, во что ещё не смела поверить.

В памяти вдруг вспыхнул тот самый день — тот, что навсегда разделил её жизнь на «до» и «после». Трагичный, безжалостный, выжженный болью до самого дна. Тогда она потеряла первенца — и вместе с ним, казалось, потеряла и саму возможность когда‑либо снова испытать это тихое, сокровенное счастье. С тех пор Анна давно уже смирилась с этой пустотой. Она приняла её как неизбежность, как холодный, но твёрдый камень, на котором можно строить новую жизнь. И целиком, без остатка, посвятила себя другому: мести, долгу, служению государству — всему тому, что не требовало от неё быть слабой, не заставляло надеяться и бояться одновременно.

А теперь… теперь эта тишина внутри вдруг наполнилась чем‑то новым. Не криком, не торжеством — а тихим, едва уловимым трепетом, от которого становилось и радостно, и страшно.

«И что дальше?» — этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый и простой, как камень на ладони.

Анна подняла взгляд на тёмное окно, где ночь уже окончательно вступила в свои права, и звёзды казались далёкими и равнодушными свидетелями её смятения. Впереди ждала не просто дорога — её путь теперь вёл сквозь войны, заговоры, чужие амбиции и собственную гордость. И теперь ей предстояло идти по нему не одной.

Мысль об Ардэне пришла сама собой — не как утешение, а как ещё одна грань этой новой реальности. Он узнает. И что он почувствует? Радость, смятение, страх за неё — или тяжесть ответственности, которую он всегда принимал как должное? Она не знала. Но впервые за долгое время в груди шевельнулось не только чувство долга, но и что‑то тёплое, живое — желание, чтобы он был рядом.

Тихие голоса за дверью вдруг стихли. Кто‑то осторожно постучал.

— Анна… можно? — прозвучал голос Нины, мягкий, но настойчивый.

Повелительница медленно опустила руку, выпрямилась, пытаясь вернуть себе привычную осанку. Но в этом движении уже не было прежней стальной отрешённости — в нём сквозила новая, пока ещё робкая решимость.

— Входи, — тихо сказала она, и в этом слове прозвучало не разрешение, а признание: да, жизнь меняется. Да, она готова принять это. Даже если пока ещё боится.

***

Утро разлилось по общему залу постоялого двора тёплым, рассеянным светом, будто само солнце старалось быть помягче, не слепить глаза. Вся компания уже собралась за столом, неспешно завтракала, а Анну никто не стал будить — после вчерашнего ей особенно нужен был покой. Да и с вечера к ней так никто и не зашёл: каждый будто боялся нарушить ту хрупкую тишину, в которой ей предстояло остаться наедине с новой, ещё непривычной правдой.

— Доброе утро, — прозвучал голос Повелительницы, спокойный, чуть приглушённый, как бывает, когда человек ещё не до конца проснулся, но уже готов встретить день.

— Доброе, — ответили ей нестройным хором, и в этом ответе слышалось не просто приветствие, а что-то большее: осторожное, бережное отношение, словно они боялись спугнуть её новым тоном.

Нина и Ферухе не смогли сдержать улыбок — они смотрели на подругу так, будто видели в ней не прежнюю Анну, твёрдую и неприступную, а кого-то нового, уязвимого и оттого ещё более дорогого. Тавер и Сайс держались сдержаннее: их лица оставались спокойными, почти бесстрастными, и казалось, будто всё их внимание поглощено завтраком. Но в этой сосредоточенности на еде было не равнодушие, а старание скрыть волнение, спрятать его за привычными действиями.

Когда хозяйка поставила перед Анной её порцию, Повелительница мягко придержала её руку.

— Пожалуйста, соберите нам еды с собой.

— Конечно, конечно, — с улыбкой отозвалась женщина, и в её добродушии не было ни капли наигранности: жители деревни и правда оказались на редкость отзывчивыми и общительными. Они искренне сочувствовали «несчастным путникам» и даже предлагали остаться здесь: мол, и жильё дадут, и работу подберут, стоит только захотеть. В их словах не было корысти — лишь простое человеческое желание помочь тем, кому пришлось нелегко.

— Мы едем обратно? — тихо спросила Нина, вглядываясь в лицо подруги, будто пыталась прочесть в нём хоть намёк на сомнение.

Анна молча ела, размеренно и сосредоточенно, словно сама эта рутина помогала ей держать чувства под контролем. Наконец она подняла глаза на Нину.

— Мы продолжим путь. И я устала в сотый раз повторять одно и то же: если кого-то что-то не устраивает, я вас не держу, — проговорила она хмуро и снова склонилась над тарелкой, будто хотела спрятаться за этим простым действием от всех вопросов и упрёков.

Нина и Ферухе озадаченно переглянулись. Сайс нахмурился, сдвинув брови, а Тавер отвернулся к окну, делая вид, что происходящее там — скользящие по стеклу солнечные блики, далёкие очертания холмов — интересует его куда больше, чем разговор за столом.

— Но разве теперь… — осторожно начала Ферухе, подбирая слова, словно ступала по тонкому льду.

Анна со стуком положила ложку на стол. Звук вышел неожиданно резким, гулким, будто удар маленького молоточка, и даже хозяин, выглянувший из кладовой, удивлённо приподнял брови, пытаясь понять, кто нарушил утреннюю тишину. Анна тут же виновато улыбнулась ему. Бородатый мужчина шутливо погрозил ей пальцем, словно выговаривая за излишнюю горячность, и снова скрылся в полумраке кладовой.

Повелительница повернулась к своим друзьям. Теперь в её взгляде не было и тени улыбки — только твёрдость, в которой чувствовалась не жестокость, а решимость, выкованная из боли и опыта.

— Несмотря на… — она запнулась, подбирая правильные слова, стараясь, чтобы они прозвучали не как оправдание, а как констатация факта. — На последние новости, я не намерена менять свои планы.

— Последние новости? — Нина не скрывала изумления, голос её дрожал от смеси тревоги и возмущения. — Анна, ты беременна! Это чудо, понимаешь? После трагедии с вашим с Одашем сыном ты и подумать не могла, что когда-нибудь снова сможешь зачать. А теперь ты собираешься рисковать жизнью этого ребёнка. Ради чего? Ради мести? Ты в своём уме вообще? Сайс, а ты почему молчишь?

— Говори тише. Люди могут услышать, на каком языке ты говоришь, — вместо ожидаемой поддержки резко шикнул на неё лекарь, и в его голосе слышалась не холодность, а страх — страх того, что чужие уши услышат слишком многое.

— Да плевать я хотела на них! — резко ответила Нина, и в этой вспышке было столько искренней, отчаянной заботы, что она казалась почти криком души. — Кто-то должен вразумить эту упрямую женщину! Разве ехать столько времени верхом на лошади, спать на сырой земле, мокнуть под дождём и жариться под палящим солнцем не вредно для беременной? И это не говоря уже о других опасностях — о разбойниках, о незнакомых царях, которые, возможно, с радостью сдадут нас королю Астарина!

— Конечно, это может навредить, — согласился Сайс, но тут же, поймав на себе тяжёлый, неподвижный взгляд Анны, поспешил добавить: — Но женщины Вакхалии всю беременность проводят именно в таких условиях — и рожают крепких, здоровых детей. В этом есть своя правда: выносливость — не слабость, а сила, закалённая жизнью.

В зале повисла тишина, густая и неловкая, словно все вдруг почувствовали, как хрупок этот момент, как легко можно было бы разрушить то, что Анна с таким трудом удерживала внутри себя — свою решимость, свою ответственность, свою готовность идти вперёд, несмотря ни на что.

Нина смотрела на Сайса, сощурив глаза так, будто пыталась разглядеть в нём не старого друга, а чужого, непонятного человека.

— Браво, Сайс, — покачав головой, процедила она, и в этом «браво» не было ни капли восхищения — только горькая насмешка.

— Нина, хватит, — твёрдо оборвала её Анна, голос прозвучал как щелчок кнута — коротко и безапелляционно. — Вопрос закрыт. Я не буду ничего менять.

— Да ты точно с ума сошла, — не унималась бывшая наложница, слова срывались с её губ, будто острые осколки. — Хорошо. Я уверена, что Ардэн уж точно сможет тебя вразумить. Он точно не станет сидеть сложа руки.

Нина сложила руки на груди и откинулась на спинку стула, словно каждое движение должно было подчеркнуть её уверенность. В мыслях она уже видела эту сцену: хмурый, суровый Ардэн, который, узнав обо всём, не станет слушать никаких доводов, просто возьмёт Анну за руку и уведёт прочь от этой безумной затеи. Старый вояка Ардэн будет отличным отцом — в этом Нина не сомневалась ни на миг. Хотя, признаться, ей до сих пор было странно представлять этого угрюмого генерала в роли заботливого родителя. Но она верила: он — единственный, кто способен пробиться сквозь эту непробиваемую броню упрямства, в которую Анна так старательно куталась.

Анна потянулась за стаканом с морсом, будто этот простой жест мог заслонить её от всех вопросов. Она двигалась спокойно, почти лениво, но что-то в её взгляде заставило Нину вдруг напрячься — какая-то тень, мелькнувшая на долю мгновения и тут же спрятавшаяся за привычной маской невозмутимости. И тут её осенило.

— Постой, — прошептала она, и голос её вдруг стал тише, но от этого только страшнее. — Только не говори, что ты не собираешься сообщать Ардэну о беременности!

Теперь на Анну смотрели все. Даже Тавер, который всё это время старательно делал вид, что его куда больше интересует узор на деревянной балке под потолком, чем их перепалка, резко обернулся, и в его взгляде читалось не любопытство, а тревога — та самая, что появляется, когда понимаешь: сейчас прозвучит что-то, способное всё перевернуть.

— Я никому ничего не собираюсь говорить, — спокойно, почти буднично произнесла Анна, подтверждая худшие опасения Нины.

— Но разве отец не генерал Тадж? — тихо, едва слышно спросила Ферухе, и тут же поймала на себе три возмущённых взгляда. Она растерянно пожала плечами. — Что?

Нина отвернулась от Ферухе, будто ей было невыносимо видеть эту невинную растерянность.

— Анна, я тебя не понимаю, — в её голосе уже не было злости — только усталость и обида, горькие, как пепел. — Ладно, ты не хочешь отказываться от встречи с царём, хочешь продолжать путь. Но почему ты не скажешь Ардэну о ребёнке?

— Хватит! — неожиданно громко, почти резко выкрикнула Анна, и этот голос, обычно такой ровный, вдруг прозвучал как раскат грома в тесной комнате. — Я повторяю в последний раз: ничего менять я не собираюсь, и ничего никому говорить — тоже. Забыли обо всём. Считайте, что это прямой приказ вашей Повелительницы. Если кого-то что-то не устраивает — уходите.

С этими словами она откинулась на спинку стула, скрестив руки, и на её лице застыла та самая маска, которую знали все: холодная, непроницаемая, словно высеченная из камня.

Вскочив со своего места, Нина шумно выдохнула, будто из неё разом вырвали весь воздух. Уперев руки в стол, она сердито смотрела на подругу, и в её глазах плескалась не просто обида — там была настоящая буря, готовая вот-вот прорваться наружу.

— А знаешь, что, Повелительница? Наверное, мне действительно лучше уйти, — прошипела она, и каждое слово было как удар.

— Дверь в той стороне, — холодно бросила Анна, коротким, небрежным жестом указав на выход.

Нина резко выдохнула сквозь стиснутые зубы, развернулась так резко, что стул с жалобным скрипом отъехал назад, и, не оглядываясь, выскользнула за дверь, оставив после себя звенящую тишину.

Ферухе замерла, переводя растерянный взгляд с закрытой двери на невозмутимо сидящую рядом Анну. Она не знала, что делать: броситься за подругой, попытаться что-то сказать или просто сидеть и ждать, когда эта ледяная маска наконец треснет. Её пальцы нервно теребили край платка, выдавая внутреннюю борьбу.

Сайс тихо опустил голову на руки, словно тяжесть этого разговора вдруг стала физически ощутимой, и теперь ему нужно было хоть на мгновение спрятаться от всех этих взглядов, от этой правды, от этой боли, которая расползалась по комнате, как тёмная вода.

***

Ферухе нашла Анну в комнате — та яростно запихивала вещи в дорожную сумку. Каждое движение было резким, злым, будто Анна хотела наказать не только упрямые складки ткани, но и саму судьбу, что так бесцеремонно вмешалась в её планы. Аркахалонке на мгновение даже стало жаль несчастную сумку: казалось, ещё немного — и грубая ткань просто лопнет под напором скомканных одежд.

Услышав за спиной осторожные шаги, Анна резко обернулась — в её взгляде уже горела готовность к обороне, будто она заранее знала, что сейчас начнётся новый раунд спора.

— Только не нужно всего этого, Феру, — сразу выставила она невидимый щит, голос звучал жёстко, почти грубо.

Ферухе тихо вздохнула и, не говоря ни слова, мягко, но уверенно забрала у неё сумку. Внутри вещи лежали так, словно их швыряли туда вслепую: скомканные, смятые, впихнутые кое‑как. Сумка казалась набитой до отказа, хотя туда не попало и половины того, что действительно понадобится в дороге. Ферухе вывернула всё обратно на кровать и принялась аккуратно, по одной, складывать вещи, разглаживая каждую складку, будто этим простым действием могла хоть немного успокоить бурю, бушевавшую в душе подруги.

— Почему вы все решили, что знаете, как будет лучше для меня? — не унималась Анна, начав мерить шагами небольшую комнату. Её шаги звучали глухо, размеренно, как удары молота по наковальне. — В конце концов, это моя жизнь… и мой ребёнок!

Произнеся последнее слово, Повелительница вдруг резко остановилась и удивлённо посмотрела на Ферухе — будто сама не ожидала, что оно сорвётся с её губ. Это было впервые со вчерашнего вечера, когда она вслух назвала то, что жило под её сердцем. В этом простом слове вдруг прозвучало не упрямство, не вызов, а тихое, осторожное признание: она наконец приняла этот факт, позволила ему занять своё место в реальности.

— Ты же знаешь, что всё это — забота, — спокойно, без упрёка произнесла Ферухе, продолжая своё дело. — Так мы показываем, что дорожим тобой и волнуемся.

Анна на мгновение замерла, а потом тихо выдохнула и опустила плечи, будто с них свалился тяжёлый, невидимый груз.

— Знаю, — прошептала она, и в этом признании слышалась не слабость, а редкая, почти болезненная искренность.

Ферухе отложила сумку и повернулась к Анне. В её глазах не было ни осуждения, ни давления — только тихая просьба понять.

— Тогда объясни, пожалуйста, — мягко попросила она. — Нина ведь права: твоя беременность — это дар богов. Почему вместо того, чтобы вернуться домой, туда, где безопасно, ты хочешь с головой нырнуть в самую бездну? Неужели жажда мести настолько крепка?

Анна подняла на неё свои синие глаза — и Ферухе вдруг увидела в них то, чего никогда прежде не замечала в своей Повелительнице: самый настоящий, ледяной, пронзительный страх. Чувство, которое, казалось, вообще не имело права существовать рядом с её стальной волей и непреклонной решимостью.

— Я не хочу, чтобы этот ребёнок повторил судьбу нашего с Одашем первенца, — произнесла Анна едва слышно, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она разрывала что-то внутри себя, чтобы выпустить эту правду наружу.

Ферухе замерла, а потом медленно выдохнула. Сердце её сжалось от острой, почти физической жалости и сочувствия. Теперь всё встало на свои места — она наконец поняла, что двигало Анной, какая тень гнала её вперёд, заставляя отвергать любую мысль о покое. Но в то же время…

— Тамиша больше никогда не посмеет повторить содеянное, — тихо, но твёрдо сказала Ферухе, вкладывая в эти слова всю свою уверенность. — Она уже заплатила за то, что сделала. И больше не сможет причинить тебе боль.

— Не Тамиша, так кто-то другой, — покачала головой Анна, и в этом жесте не было упрямства — лишь горькая, выжженная опытом уверенность.

— Мы не допустим этого, — твёрдо, почти с вызовом произнесла Ферухе, будто одной своей волей могла заслонить подругу от любой беды.

— Ты не понимаешь, — с жаром отозвалась Анна, и голос её дрогнул, выдавая ту самую внутреннюю бурю, которую она так старалась скрыть. — Ни ты, ни кто‑либо другой не в силах это изменить!

Она сжимала и разжимала кулаки, словно пыталась удержать в пальцах ускользающую надежду или, напротив, выжать из себя всю слабость, чтобы остаться только сталью и решимостью. Ферухе не стала её торопить, не стала подталкивать словами. Она просто стояла рядом — тихо, неподвижно, как скала, о которую разбиваются волны. И эта тишина была сейчас важнее любых утешений: она давала Анне право выговориться, не боясь, что её перебьют или не поймут.

— Когда Аджерхан убил мою семью, я дала клятву богам, — проговорила Анна, и слова её звучали не как исповедь, а как приговор, высеченный в камне. — Во что бы то ни стало я должна отомстить и вернуть свою страну. И, как ни странно, боги действительно откликнулись на мою просьбу… и одарили меня даром. Ты и сама знаешь: любой, кто даст мне божественную клятву, не сможет ослушаться.

Ферухе молча кивнула. Да, она знала. На руках и шеях всех приближённых Анны виднелись тонкие, едва заметные метки — следы той самой клятвы. Но в отличие от многих, эти люди давали её добровольно, зная все последствия до последнего вздоха. И никто из них ни разу не пожалел о своём выборе.

— Но вместе с даром они надели на меня оковы, — продолжила Анна, и теперь в её голосе слышалась не гордость, а тяжесть, которую она носила годами.

Под пристальным, напряжённым взглядом Ферухе она закатала рукав и обнажила левое предплечье. Затем вынула шпильку из волос — ту самую, что удерживала пряди в строгой причёске, — и с силой надавила острым концом на кожу. Так сильно, что выступила капля крови, тёмная и густая, словно смола.

Ферухе тихо вскрикнула и рванулась к подруге, чтобы остановить её, но в следующий миг замерла, будто налетела на невидимую стену. В том месте, куда пришёлся укол, внезапно вспыхнул яркий, золотистый свет — не обжигающий, но такой пронзительный, что на мгновение казалось, будто сама ткань реальности там истончилась. Свет вспыхнул и тут же погас, словно его и не было. Но удивление Ферухе вызвало не это мимолётное сияние, а то, что случилось потом.

На коже Анны проступил причудливый узор — тонкие, переплетающиеся линии, будто кто‑то вышил на её коже невидимую вязь. Узор был золотистым, ярким, почти живым, но с каждой секундой становился всё бледнее, пока не растворился совсем. А крошечная ранка на коже затянулась, словно её и не бывало, — не осталось ни следа, ни шрама, ни намёка на боль.

Ферухе застыла, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на предплечье Анны, будто пыталась запомнить каждую линию, каждый оттенок, чтобы потом убедиться: ей не померещилось.

— Я не знаю, почему моя метка отличается от вашей, — глухо произнесла Анна, по-прежнему не поднимая глаз. — И эта странная сила заживления работает только здесь, на этом месте. Но я точно знаю одно: это знак того, что боги следят за мной. Всегда. И если я хоть немного отклонюсь от своего пути — как было с Одашем и нашим сыном, — они жестоко напомнят мне об этом.

Она замолчала, и тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Ферухе ещё долго не могла собраться с мыслями. Перед её глазами всё ещё стоял этот золотистый узор, вспыхнувший и исчезнувший, как падающая звезда. Она всегда знала, что Анна — любимица богов, но никогда не догадывалась, какой ценой покупается эта «любовь». Теперь страхи и сомнения Анны стали ей до боли понятны. И ещё яснее стало то, почему, несмотря на все тревоги и новости, Анна стремилась закончить начатое — и сделать это как можно скорее.

— Ты всегда можешь рассчитывать на меня, — проговорила Ферухе, сжав кулаки так, что побелели костяшки, и посмотрела на Анну с той самой непоколебимой уверенностью, которая рождается не из слепой веры, а из преданности, проверенной годами. — Что бы ни случилось.

Анна ответила ей печальной, но тёплой улыбкой — улыбкой, в которой было столько благодарности, что она казалась почти болезненной.

— Но позволь спросить, — тихо, осторожно начала Ферухе, не решаясь нарушить хрупкое равновесие, но не в силах больше держать вопрос в себе. — Почему ты не хочешь сообщить эту новость генералу?

Анна медленно подошла к кровати и присела на самый краешек, будто ноги вдруг перестали её держать. Её взгляд устремился куда‑то вдаль, сквозь стены, сквозь время, туда, где жили воспоминания, слишком тяжёлые, чтобы носить их в себе каждый день.

— Ты помнишь, каким счастливым был Одаш, когда мы ждали сына? — спросила она, и голос её стал тише, мягче, почти шёпотом.

Ферухе кивнула, осторожно опускаясь рядом, словно боялась спугнуть эти воспоминания резким движением.

— А помнишь, как ему было больно, когда наш мальчик… — Анна запнулась, будто само слово могло снова разорвать ей сердце. — Он никогда не винил меня в случившемся. Ни разу. Но его взгляд с тех пор изменился. В нём поселилась тень, которую уже ничем не прогнать. Если и с этим ребёнком что‑то случится… я не хочу, чтобы Ардэн страдал так же. Не хочу снова увидеть этот взгляд.