Императрица

Слезы тихо покатились по её щекам. Анна удивлённо коснулась мокрой кожи, будто только сейчас поняла, что плачет. Ферухе тут же обняла её, крепко, по‑сестрински, прижимая к себе, словно могла своим теплом заслонить её от всех бед.

— Всё будет хорошо, — тихо прошептала она, и в этих словах не было пустых обещаний — только вера, которую она изо всех сил старалась сделать крепкой, чтобы её хватило на двоих.

***

Нина бродила по полутёмной конюшне, бормоча себе под нос проклятия — тихие, яростные, сплетавшиеся в неразборчивую вязь слов. Она пыталась оседлать свою лошадь, но всё шло наперекосяк: то седло сползало вбок, то упряжь никак не хотела затягиваться, будто сама судьба дразнила её этой упрямой непослушностью. Бедная лошадь косилась на хозяйку шоколадным, почти обиженным взглядом, переминалась с ноги на ногу, но терпела — терпеливо и с достоинством, как умеют только благородные животные.

— Почему мне кажется, что слова «упёртая дура» относятся вовсе не к лошади? — прозвучал за спиной чуть насмешливый, но не злой голос Тавера.

В тот же миг седло, будто в подтверждение его слов, окончательно съехало в сторону и с глухим стуком рухнуло на землю, подняв лёгкое облачко пыли у ног Нины.

— Проклятье! — рыкнула она и, не сдержавшись, пнула упрямую вещь ногой.

Лошадь нервно забила копытом, будто хотела сказать: «Ну хватит уже!» Тавер тихо хмыкнул, мягко отодвинул Нину в сторону, поднял седло и принялся ловко, уверенно, без лишней суеты возиться с упряжью. У него всё получалось легко, будто само дело ложилось в руки, и уже через пару мгновений лошадь стояла готовая к дороге — спокойная, собранная, словно и не было всей этой суматохи.

Нина молча наблюдала за ним. Что-то в этих спокойных, уверенных движениях действовало на неё как тихая, невидимая вода, смывающая раздражение. Когда Тавер провёл ладонью по могучей шее лошади — медленно, ласково, по-хозяйски, — в груди у Нины вдруг шевельнулось что-то странное, тёплое и пугающее одновременно. Ей вдруг отчаянно захотелось почувствовать эту шершавую, сильную руку на своей коже — просто чтобы убедиться, что мир всё ещё твёрдый, настоящий, осязаемый. Испугавшись собственных мыслей, она резко встряхнула головой, прогоняя наваждение.

Тавер обернулся. Нина изо всех сил старалась выглядеть равнодушной, холодной, будто её вообще ничего не тревожит. Она молилась про себя, чтобы лицо не выдало ни одной из этих постыдных, сбивающих с толку мыслей.

— Почему ты так злишься? — спросил Тавер, не отводя взгляда. — Повелительница — взрослый человек. Она сама принимает решения. Под её властью — целые государства. И, прошу заметить, вполне процветающие. Ты что, не доверяешь ей?

— При чём здесь доверие? — резко бросила Нина, складывая руки на груди, словно этим жестом могла отгородиться не только от вопросов, но и от собственных чувств.

Весь её вид говорил: «Не лезь ко мне с разговорами, телохранитель». Но Тавер не отступил.

— И всё же? Почему?

Нина шумно выдохнула, опустила руки. Подойдя ближе, она положила ладонь рядом с рукой Тавера — на тёплую, гладкую шею лошади. Её рука рядом с его широкой, загрубевшей от битв и дорог ладонью казалась совсем маленькой, хрупкой, почти детской. И этот контраст неожиданно успокоил её, будто напомнил: рядом есть кто-то сильный, на кого можно опереться, даже если ты никогда в этом не признаешься.

— Ты говоришь: «Повелительница, управляющая государствами»… — проговорила она тихо, не глядя на Тавера. — Но для меня, для Феру, Сайса и Чоксо она значит куда больше. Она нам родная. Я до сих пор не знаю, почему в ту ночь не прошла мимо рабыни, сидевшей в темноте. Сколько их было до неё и сколько после… Но пройти мимо Анны я не смогла. И не понимаю, почему вообще заговорила с ней. Может, на то была воля богов? Может, они решили, что мы нужны друг другу? Так или иначе, это случилось. И когда я впервые заговорила с ней, я почувствовала родственную душу. Между нами возникла связь — крепкая, как стальной трос, который не разорвать. Любой из нас, не задумываясь, отдаст за неё жизнь. И она сделает то же самое ради нас. Мы волнуемся, переживаем, любим… Я люблю её. И потому мне невыносимо видеть, как она, гонясь за своей целью, теряет собственное счастье. Меня злит, что она всегда думает о ком-то другом, а не о себе. Злит, что, следуя этой своей клятве, она в конце концов потеряет себя… И вот в такие минуты я правда жалею, что в ту ночь не прошла мимо!

— Ты так не думаешь. И никогда не жалела, — вклинился в их разговор спокойный, чуть усталый голос Сайса.

Они оба обернулись. Сайс стоял в проёме двери, прислонившись плечом к деревянной балке. В его взгляде не было осуждения — только тихая, выстраданная мудрость человека, который слишком многое видел и потому не спешил судить чужие чувства.

Нина резко отпрянула от Тавера — так стремительно, будто сама испугалась той близости, что на мгновение возникла между ними. Для Тавера это стало тихим, почти незаметным разочарованием — он лишь чуть заметно нахмурился, но ничего не сказал. Сайс тем временем подошёл к лошадям Анны и Ферухе и принялся деловито готовить их к выезду: проверял подпруги, ощупывал ремни, будто искал в этих простых, механических движениях опору, чтобы не выдать, сколько всего крутится у него в голове.

— А ты откуда знаешь? — буркнула Нина, снова складывая руки на груди — этот жест уже стал для неё чем-то вроде доспеха.

— Знаю, и всё, — спокойно ответил Сайс, не поднимая глаз, будто и так было ясно, что спорить тут бесполезно. — Как знаю и то, что, несмотря на все свои крики, ты не повернёшь назад, а поедешь с нами.

— Ещё чего! — фыркнула она, но в этом фырканье уже не было прежней злости — скорее, упрямая попытка удержать хоть какую-то броню между собой и правдой, которую все и так видели.

Сайс закончил с лошадьми и обернулся. В его взгляде не было ни насмешки, ни упрёка — только усталость человека, который слишком много знает и потому не хочет лишний раз ранить словами.

— Я волнуюсь об Анне не меньше твоего, — произнёс он ровно, но в этой ровности слышалась тяжесть. — Как лекарь я против её затеи. Ей нужен покой, хорошее питание, отдых и как можно меньше стресса. Но как её близкий друг, почти брат, я поддержу её во всём.

— Ну конечно, — снова фыркнула Нина, но теперь в этом звуке сквозила не злость, а скорее обида на саму невозможность всё исправить.

— Не нужно осуждать и винить, — продолжил Сайс и направился к своей лошади, но на полпути снова остановился, будто слова не давали ему просто уйти в привычную рутину. — Хорошенько подумай: почему она не хочет возвращаться? Не потому ли, что в первую её беременность её отравили? Она потеряла дитя и сама едва не умерла.

— Такого больше не повторится, — тут же отозвалась Нина, выпалила эти слова, как щит, но в голосе не было той твёрдой уверенности, которую ей хотелось бы слышать самой. Как бы она ни отрицала, как бы ни клялась, что теперь всё будет иначе, риск всегда будет висеть над Анной, как остриё над натянутой нитью. Таков удел тех, кто стоит у власти — их бремя, их плата за большую силу.

— Как бы мы ни старались уберечь её от всех невзгод, самый страшный враг всегда будет оставаться рядом с ней, — Сайс снова обернулся к Нине и коснулся пальцем виска, словно показывая, где прячется настоящая опасность. — Этот враг живёт здесь. Это страх. Порой он бывает самым сильным и самым опасным из всех возможных врагов. Я был тем, кто нашёл её тогда… лежащую на полу, в луже собственной крови… Я понимаю и даже разделяю её страх.

Лекарь ненадолго замолчал, и тишина в конюшне стала густой, почти осязаемой. Нина и Тавер тоже хранили молчание. Тавер знал о той трагедии лишь по рассказам — в тот момент его ещё не было в Аркахалле, и потому он не мог ни добавить, ни опровергнуть, ни даже по-настоящему прочувствовать всю глубину той боли. Ему оставалось только стоять и слушать, чувствуя себя одновременно лишним и отчаянно нужным.

— К чему я веду, — Сайс встряхнул головой, словно сбрасывая с себя тяжёлые воспоминания, и голос его снова стал ровным, деловым, но от этого не менее искренним. — Вместо того чтобы сейчас ругаться с ней и выводить на негативные эмоции, лучше поддержать и помочь. Я не говорю, что нужно слепо следовать за ней в огонь. Но быть рядом и мягко, осторожно прикрыть, когда станет слишком жарко, — это мы точно в силах.

Когда в конюшню вошли Анна и Ферухе, все лошади уже стояли оседланные и готовые к дороге, а люди, собравшиеся здесь, хранили непривычную, собранную тишину. Казалось, что недавняя ссора растворилась, будто её и не было вовсе — не из-за забывчивости, а из-за того, что перед лицом общего пути мелкие обиды становились просто лишними.

— Едем, — коротко, без лишних слов приказала Анна, и в этом приказе не было ни резкости, ни гнева — только спокойная, выверенная решимость. — Чоксо и Луна нас заждались.

Все, не сговариваясь, сделали вид, что никакой ссоры и вовсе не было. Не потому, что забыли, а потому, что знали: впереди их ждёт нечто куда более серьёзное, чем собственные обиды. И сейчас важнее было держаться вместе.

***

Эрадос, столица царства Эрадараса, встретила путников сумерками, густыми и тяжёлыми, будто небо само решило набросить на город мокрый, серый плащ. Моросящий дождь лился без злобы, но с упорством — мелкие капли оседали на плащах, стекали по лицам, забирались за воротники, и в этом неприятном, липком холоде чувствовалась какая-то равнодушная, почти механическая враждебность большого города, не привыкшего к чужакам.

Заплатив страже положенную пошлину, группа въехала в город сквозь массивные ворота — громадные, из тёмного дерева, прошитые железными полосами так плотно, что казалось, сами доски уже не помнят, из чего они сделаны. Ворота глухо скрипнули, пропуская их внутрь, и этот скрип прозвучал как предупреждение: здесь чужие голоса звучат тише, а чужие планы — хрупче.

— Простите, уважаемый, а как нам проехать в заведение дядьки Солода? — спросила Анна у стражника, стоявшего у ворот.

Тавер бросил на неё короткий, настороженный взгляд и нахмурился. Он-то был уверен, что цель их приезда — личная встреча с царём, официальная аудиенция, протокол и все те громоздкие условности, которыми окружены правители. Но Анна, как всегда, шла своей дорогой, и у неё явно имелся какой-то иной, пока скрытый от всех план. Телохранитель перевёл взгляд на Чоксо, словно надеясь прочесть ответ в его бесстрастном лице, но напарник, как и следовало ожидать, не спешил ни объяснять, ни подсказывать. Со временем Тавер уже почти привык к этой своей роли — роли стороннего наблюдателя, которому доверяют лишь охранять спину, но не посвящают в замыслы.

— Это вы хорошо придумали, — добродушно отозвался полноватый стражник, поправляя кожаный нагрудник. — У дядьки Солода сейчас тепло, сухо и есть вкусный облепиховый чай. С ним не пропадёшь. А вы впервые в столице?

— Впервые, — спокойно подтвердила Анна, не моргнув глазом. — Сами мы не местные. У сестры на свадьбе были, вот и решили через столицу проехать. Там нам про это место и сказали.

Нина и Ферухе переглянулись с лёгким недоумением и плохо скрытым недовольством: Анна и стражник говорили не на общем языке, а на местном наречии, резком и певучем одновременно. Они не понимали ни слова и только изредка ловили отдельные интонации, по которым пытались угадать, о чём идёт речь. Сайс, заметив их растерянность, тихонько, почти шёпотом, переводил им отдельные фразы, стараясь не привлекать лишнего внимания.

— Это да, столицу хоть раз да посетить надо, — снова покивал стражник и, не отказывая себе в удовольствии поболтать, подробно объяснил, как добраться до таверны дядьки Солода. Напоследок он кивнул в сторону Луны и добавил уже с отеческой заботой:

— Занятная у вас собачка. Но вы бы её на поводок привязали. У нас за бродячими псами следят строго, отлавливают и уводят. Не хотелось бы, чтобы такую красавицу забрали.

— Спасибо, что предупредили, — искренне поблагодарила Анна, и в её голосе прозвучала не просто вежливость, а настоящая благодарность человеку, который хоть немного облегчил им путь в этом чужом, неприветливом городе.

Стражник довольно улыбнулся, поглаживая длинные, закрученные усы, и, махнув на прощание рукой, скрылся в сторожевой будке, где уже пахло горячим чаем и сырыми дровами.

Чоксо молча достал из сумки ремень и кусок верёвки. С этим нехитрым скарбом он направился к Луне. Волчица сразу поняла, что вакхалиец идёт к ней не играть и не гладить по загривку. Её янтарные глаза настороженно сузились, она начала тихонько пятиться, не отводя взгляда, будто пыталась просчитать, в какой момент он сделает резкий выпад.

Когда Чоксо одним быстрым, точным движением накинул на её шею ремень, Луна недовольно зарычала, низко наклонив голову, и замотала мордой, пытаясь сбросить эту унизительную упряжь. Поняв, что так просто избавиться от ремня не выйдет, она сменила тактику: рык стал глубже, злее, почти утробным, она опустила голову ещё ниже и обнажила клыки, глядя на Чоксо с той самой холодной яростью, которая бывает только у зверей, защищающих свою свободу.

Вакхалиец смотрел на неё, чуть прищурившись, но не делал ни единого лишнего жеста и не произносил ни слова. В этом молчании было что-то древнее, первобытное — будто два хищника замерли друг против друга, проверяя, кто первым отведёт взгляд. Остальные стояли чуть поодаль и с напряжённым любопытством наблюдали за этим молчаливым противостоянием, в котором решалось не просто, удастся ли привязать волчицу, а кто здесь сильнее духом.

— Луна, — одного этого слова, тихого, но твёрдого, оказалось достаточно, чтобы волчица тут же опустила вздыбленную шерсть и расслабилась. Она перевела на Анну взгляд, полный укоризны и почти человеческой обиды, будто хотела сказать: «Ну вот зачем ты позволяешь с собой так обращаться?»

— Ну-ну, девочка моя, так надо. Потерпи немного, — мягко проговорила Анна, и в её голосе звучало не приказание, а просьба, обращённая к близкому существу.

Луна ещё немного поворчала — скорее для вида, чтобы сохранить достоинство, чем от настоящей злости, — и безропотно позволила Чоксо повести себя дальше. Но сдаваться просто так она, конечно, не собиралась. Когда они поравнялись с широкой, мутной лужей, волчица вдруг резко прыгнула в неё, взметнув целый фонтан грязной воды и брызг, которые с ног до головы окатили вакхалийца.

Свита Повелительницы не выдержала — раздался дружный смех, искренний, тёплый, разгонявший промозглую сырость вечера. Сама Луна, довольная своей маленькой местью, спокойно пошла дальше, будто ничего особенного и не случилось, а этот мокрый спектакль был всего лишь частью её законных прав.

Когда Чоксо, уже изрядно перепачканный, снова взгромоздился на лошадь, отряд двинулся дальше. Стражник так подробно растолковал дорогу, что нужное место они отыскали быстро, не плутая по тёмным, петляющим переулкам.

Таверна «У дядьки Солода» манила к себе, как маяк в ненастную ночь: из окон лился яркий, золотистый свет, а по улице плыли такие густые, аппетитные запахи, что у всех невольно заурчало в животах. Казалось, сама таверна шептала: «Заходите, здесь тепло, здесь сытно, здесь можно хоть ненадолго забыть о дороге».

Оставив коней под присмотром Луны — та уселась неподалёку, гордо и внимательно оглядывая округу, словно брала на себя обязанности стража, — компания вошла внутрь.

Внутри таверна оказалась удивительно похожей на ту, где они останавливались раньше: те же грубоватые, но добротные столы, те же лавки, сколоченные на совесть. Даже хозяин за стойкой напоминал прежнего — такой же крепкий, с живыми глазами и лёгкой усмешкой, будто знал какую-то приятную тайну. Но запахи здесь были особенные: к тёплому аромату печёного хлеба примешивался густой дух жареного мяса, пряных трав и чего-то ещё, домашнего, уютного. Неудивительно, что зал был почти полон: люди сидели тесно, разговаривали негромко, смеялись вполголоса, и в этом шуме чувствовалась особая сплочённость тех, кто ищет укрытия от непогоды.

Ещё одним приятным открытием стала чистота: пусть мебель и не блистала роскошью, но всё было опрятным, выскобленным, будто хозяин лично следил за каждой доской.

Компания разделилась. Пока Тавер, Сайс, Нина и Ферухе с трудом отыскали едва ли не последний свободный столик и расселись, стараясь не мешать соседям, Анна вместе с Чоксо направилась прямиком к хозяину.

— Доброго вечера, — приветливо сказала Анна.

— И вам не хворать, сударыня, — весело отозвался мужчина, но в его улыбке мелькнуло что-то осторожное, едва уловимое.

— Чем вы можете согреть нас? — спросила Повелительница, стараясь говорить просто, без намёка на власть, чтобы не спугнуть эту уютную, почти домашнюю атмосферу.

К её удивлению, после этих слов лицо хозяина будто слегка потемнело, улыбка сползла, и он стал сдержаннее. Анна переглянулась с Чоксо: они говорили на общем языке, и вакхалиец всё понимал, но, как и она, не мог взять в толк, что именно так резко изменило настроение мужчины.

— Есть сливовица и пиво, есть облепиховый чай, куриный бульон как раз подоспел, — перечислил хозяин, и теперь в его голосе звучала не радушие, а какая-то сухая готовность обслужить, не более.

— Первое нам не надо, а вот чай и бульон — самое то. И хлеб свежий есть? А то запахи у вас с ума сводят, — проговорила Анна, и в подтверждение её слов желудок громко, почти виновато заурчал.

Едва она уточнила, что алкоголя им не нужно, лицо хозяина снова просветлело, будто с него сняли невидимую тяжесть. Анна отметила это про себя: похоже, ему было важно именно это.

— Есть, конечно, — снова заулыбался он уже искренне. — И жареная свинина тоже.

Пока Анна договаривалась о заказе, Чоксо негромко и внимательно осматривал зал, скользя взглядом по лицам, по тому, как люди сидят, о чём шепчутся, кто смотрит в их сторону, а кто старательно делает вид, что не замечает новых гостей.

Заказ ушёл на кухню, а в руки Анны легла чашка с горячим, ароматным чаем. Он и правда оказался необыкновенно вкусным — не зря стражник хвалил дядьку Солода.

— Ох и вкусный у вас чай, дядька Солод, — с искренним удовольствием похвалила Анна.

— А то! У дядьки Солода всё вкусно, — беззлобно, по-хозяйски похвастался тот.

— А ещё я слышала, что дядька Солод может найти любого человека в городе, — небрежно, будто между делом, обронила Повелительница. Это и было главной причиной, по которой они пришли именно сюда.

— Смотря кто говорит, — коротко отозвался хозяин.

На первый взгляд, в его поведении ничего не изменилось: тот же лёгкий прищур, та же привычная улыбка. Но острый взгляд Анны не пропустил мелькнувшую в его глазах настороженность. Не простой человек этот дядька Солод, ох не простой…

— Добрые люди говорят, — произнесла Анна условную фразу, тихую, но значимую.

— Имя, — просто и без лишних слов сказал мужчина.

Анна достала из сумки небольшой лист бумаги и протянула ему. Хозяин взял его, быстро пробежал глазами и тут же куда-то направился, на ходу бросив листок в огонь. Пламя жадно лизнуло бумагу, и она исчезла, будто её и не было.

Анна и Чоксо, прихватив свои чашки, вернулись к остальным за стол.

— Я так понимаю, мне снова никто ничего не объяснит? — ворчливо, но без настоящей обиды проворчал Тавер.

— Какой смышлёный мальчик, — поддразнила его Нина, отсалютовав чашкой с чаем.

Между советницей и телохранителем тут же завязался шутливый спор, а Ферухе, как всегда, пыталась их примирить, мягко урезонивая обоих. Анна же сидела чуть в стороне, молча наслаждаясь горячим чаем и редкой минутой, когда можно было просто быть, не принимая решений, не отдавая приказов, не взвешивая каждое слово.

Вскоре им принесли заказ, и все, забыв про споры и тревоги, принялись за еду. В этот миг даже будущее казалось не таким пугающим, а дорога — чуть менее длинной.

Где‑то спустя час в зал вошёл ещё один посетитель. В нём не было ничего примечательного — такой же промокший до нитки путник, как и все, кто искал укрытия от дождя. Он стряхнул с одежды капли, но капюшон не снял — тот по-прежнему скрывал лицо, отбрасывая глубокую тень. Незнакомец направился прямиком к стойке, где стоял хозяин таверны.

Из‑за этого капюшона невозможно было даже угадать, мужчина это или женщина. По очертаниям фигуры казалось, что всё‑таки мужчина, хотя Анна прекрасно знала: в Аркахалле встречались женщины, чьи плечи и стать могли затмить многих воинов.

Перекинувшись с дядькой Солодом парой коротких фраз, незнакомец развернулся и пошёл прямо к столику, за которым сидела Анна со своей свитой. Мужчины в их компании тут же подобрались, движения стали тише, незаметнее — и в то же время каждый из них едва ощутимо положил руку на рукоять оружия.

Незнакомец замер у их стола. Анна, которую тепло еды и чая почти убаюкало, медленно подняла на него сонные, но мгновенно прояснившиеся глаза.

— Погода нынче шутить изволит, — прозвучал из‑под капюшона низкий, чуть хрипловатый голос.

— Шутки природы, — спокойно ответила Анна, будто это была самая обычная беседа двух усталых путников.

— Идите за мной, — буркнул он и тут же развернулся, двинувшись к выходу. Он даже не обернулся, чтобы проверить, последуют ли за ним, — будто заранее знал, что так и будет.

И Анна, а следом за ней и вся её свита, послушно поднялись и пошли за ним. У самых дверей Повелительница на мгновение задержалась и обернулась. Дядька Солод, стоявший у стойки, едва заметно улыбнулся и кивнул ей на прощание. «Хваткий и умелый человек, — мелькнуло у Анны в голове. — С таким я бы с удовольствием работала».

Незнакомец ждал их у коновязи. Не говоря ни слова, он отвязал одну из лошадей и с ловкостью, выдававшей в нём опытного наездника, ласточкой взлетел в седло. Замерев, он молча наблюдал, как Анна и её люди рассаживаются по своим лошадям. Но вот чего он точно не ожидал, так это того, что огромная, перепачканная грязью зверюга, привязанная неподалёку, тоже принадлежит этой компании.

— Что это ещё за тварь? Обязательно тащить её с собой? — рявкнул мужчина, а потом, отвернувшись, пробормотал куда‑то в сторону, уже тише: — Мало того, что пришлось тащиться за ними посреди ночи под дождём, так ещё и это…

— Как ваше имя? — спокойно спросила Нина, будто не замечая его раздражения.

Мужчина резко обернулся.

— Моё имя не должно тебя волновать, — грубо отрезал он.

— Потише, парень, не нужно нарываться на неприятности, — тут же осадил его Тавер, голос его звучал ровно, но в этой ровности слышалась сталь.

— Ты явно пожалеешь о своих словах, когда узнаешь, кто перед тобой, — тихо, почти шёпотом добавил Сайс, но все всё равно услышали.

— Мне плевать, — буркнул незнакомец, хотя в голосе его уже не было прежней уверенности.

— А зря, — с лёгкой усмешкой протянула Нина.

— Довольно, — жёстко оборвала перепалку Анна. Её голос прозвучал как щелчок бича — коротко, властно, не терпящий возражений. — Присутствие «собаки» не обсуждается. Делай то, что тебе приказали.

Тон Повелительницы был таким, что сопровождающий больше не решился спорить. Он лишь дёрнул поводья, и его лошадь двинулась вперёд, унося всадника в темноту, туда, куда ему было велено вести этот отряд.

***

Сопровождающий привёл их к массивному каменному особняку — громаде, чьи очертания тонули в ночной тьме и серой пелене дождя. Разглядеть детали здания не было ни малейшей возможности: непогода скрадывала линии, прятала резьбу, сглаживала углы, превращая дом в угрюмый монолит. Да и подъехали они не к парадному входу, а к задним воротам — тем, что предназначались для слуг и подвоза припасов. Так что ни названия улицы, ни даже характера района разглядеть не удалось.

Проводник, будто нарочно, вёл их самыми запутанными тропами: по тёмным закоулкам, мимо глухих заборов, через узкие проходы, где едва разминулись бы две повозки. Казалось, он специально старался, чтобы никто не смог запомнить дорогу — то ли из осторожности, то ли в отместку за прежние стычки. В итоге местность слилась в сплошную череду размытых теней, и даже Чоксо, обычно безошибочно считывавший пространство, лишь хмурился, не в силах составить в голове хоть сколько‑нибудь ясную карту.

— Лошадей оставьте здесь, — буркнул проводник, первым спешившись и заводя своего коня в одноэтажное строение неподалёку.

Как и следовало ожидать, это оказалась конюшня — просторная, ухоженная, рассчитанная на добрый десяток лошадей. Внутри было сухо, чисто, пахло сеном и конским потом, но без той затхлости, что бывает в запущенных местах. Видно было, что работники не ленятся: пол подметён, стойла вычищены, кормушки полны. Чоксо обвёл помещение одобрительным взглядом — в таких местах сразу видно, как здесь относятся к животным.

— Идёмте, вас уже ждут, — снова буркнул проводник, когда остальные, спешившись, с любопытством оглядывались по сторонам. — И эту свою собаку лучше оставьте тут.

— Кажется, я уже озвучила решение по этому поводу, — строго, без тени сомнения произнесла Анна.