Императрица

Из темноты донёсся странный звук — лёгкий, едва уловимый цокот, будто когти скользнули по каменному полу. И вдруг в круг света шагнул огромный зверь. Его шерсть отливала белизной, словно снег в лунном свете, а глаза горели пронзительным синим огнём. Волк низко склонил голову, не сводя с гостей пристального взгляда, в котором не было ни ярости, ни любопытства — только холодная оценка.

Кто-то из пришедших невольно попятился, а рука первого говорившего метнулась к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти.

— Не нужно делать резких движений, — снова прозвучал тот же женский голос, ровный, как течение реки. — Она не станет атаковать, если в этом не будет необходимости.

Из мрака, будто выступив из самой тени, появилась невысокая женщина — скорее даже девушка. Её наряд был непривычен для этих мест: строгий, лишённый кружев и вышивки, будто скроенный для дороги или битвы. Волосы скрывал тёмный покров, и только линия подбородка да тонкий профиль выдавали её юность. Она остановилась рядом с волчицей и, не торопясь, положила руку на её голову, мягко почесав за ухом. Зверь чуть прикрыл глаза, будто принимая эту ласку как должное.

Второй незнакомец, до этого хранивший молчание, вдруг хлопнул в ладоши — звук прозвучал неожиданно громко в этой густой тишине. Он откинул капюшон, и его лицо, открытое и почти весёлое, странно контрастировало с напряжённой атмосферой.

— Браво, Повелительница, вы сумели нас заинтересовать, — проговорил он, и в голосе его слышалось не раздражение, а азарт. — Убери оружие, Ваний. Если нам хотели бы навредить, то уже сделали бы это.

Первый говоривший, всё ещё хмурясь, медленно склонил голову и опустил руку, отпуская рукоять. Второй шагнул вперёд, рассекая мрак уверенным движением, будто сам свет хотел следовать за ним.

— Известная на весь континент Великая Анна Баладжар, она же Белая Волчица, тагир Варгалы, владелица Левинии, Повелительница солнечной Аркахаллы… — мужчина произнёс эти титулы медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, и лёгким кивком сбросил со лба упрямый каштановый локон, будто стряхивал с себя лишнюю важность момента.

— Лестно, что сам царь Эрадаса, Аналисий Кошин, знает о моих скромных заслугах, — улыбнулась Анна, и в этой улыбке скользнуло что-то едва уловимое — не торжество, а скорее холодная уверенность человека, привыкшего к тяжести чужих взглядов. — Рада, что вы не отмахнулись от моего предложения.

— Кажется, вы даже не сомневались в этом, — хмыкнул царь, и в его голосе прозвучала не насмешка, а искреннее любопытство, приправленное долей восхищения.

— Вы ведь сами сказали, что моё имя сейчас известно многим, — спокойно отозвалась Анна, чуть склонив голову. — А мне ли не знать, как падки на любопытство сильные мира сего. Я всего лишь надеялась, что любопытство окажется сильнее осторожности.

— И всё же, какова истинная причина нашей встречи? — не отступал царь, вглядываясь в её лицо, будто пытался прочесть за вежливой улыбкой скрытые мотивы.

— Думаю, нам лучше пройти в другое место для беседы, — Анна сделала лёгкий жест рукой — не приказ, но и не просьба; движение, которое само по себе диктовало условия.

Царь Аналисий не стал возражать. В его глазах мелькнуло то самое нетерпение, что бывает у человека, стоящего на пороге важной тайны.

— Государь, — предостерегающе окликнул его Ваний, голос его звучал глухо, будто пробивался сквозь плотный слой тревоги.

Царь услышал, но лишь небрежно махнул рукой — жест, в котором было больше усталости от вечных предостережений, чем пренебрежения. Властелин этих земель был заинтригован, и эта интрига перевешивала любые сомнения.

Анна двинулась вперёд лёгкой, почти невесомой поступью, ни разу не обернувшись, чтобы проверить, следуют ли за ней гости. Казалось, она и так знала: они пойдут. Луна, бросив короткий взгляд на незнакомцев, бесшумно скользнула следом за хозяйкой, будто тень, обретшая форму. Царь шёл за Анной с едва заметной улыбкой, в которой смешивались азарт и лёгкая дерзость — будто он сам бросал вызов собственной осторожности.

А вот его сопровождающему вся эта затея по-прежнему была не по душе. Ваний хмурился, и тень недовольства ложилась на его лицо резкими линиями. Он решился на ещё одну попытку и, шагнув вперёд, крепко схватил царя за руку:

— Государь, разумно ли это? Мы не знаем, что ждёт нас за этими дверями.

— Ваний, прекрати истерить, — голос Аналисия прозвучал неожиданно твёрдо, без раздражения, но с той стальной нотой, которая не терпит возражений. — Если бы от нас хотели избавиться, она не стала бы раскрывать своё инкогнито.

— А если это и не она вовсе? — не сдавался Ваний, в его голосе сквозила не просто тревога, а страх за того, кого он привык оберегать любой ценой.

— Хватит, — твёрдо отрезал Аналисий, сбрасывая руку советника, но тут же смягчил резкость жеста лёгкой усмешкой. — Я иду. И ты пойдёшь следом.

Ваний лишь крепче сжал губы. Он понимал этот взгляд царя — молодого, неженатого, ещё не уставшего от тяжести трона. Неудивительно, что молодая женщина, окутанная покровом тайн, заинтриговала его. Но интуиция шептала Ванию, что за этой интригой скрывается нечто большее, чем просто игра амбиций.

В гостиной, куда их привела Анна, уже ждали трое: две женщины и молодой парень. Комната была обставлена сдержанно, без показной роскоши, но в каждой детали чувствовалась власть — не кричащая, а спокойная, уверенная, как течение глубокой реки.

Повелительница неспешно опустилась в одно из кресел, словно занимала не мебель, а своё законное место. Двое стражей бесшумно встали за её спиной — тени, готовые стать бурей по одному её слову. Луна легла у её ног, положив тяжёлую голову на лапы, но глаза её оставались насторожёнными, сканируя каждого вошедшего.

Аналисий сел напротив, с любопытством оглядываясь по сторонам, будто пытался уловить невидимые нити, связывающие эту комнату с судьбами целых народов. Его люди, повинуясь негласной дисциплине, заняли позиции позади него, зеркально повторяя расстановку сил в комнате.

— Позвольте представить, государь, моих самых доверенных людей, — ровным голосом произнесла Анна, обводя взглядом своих спутников так, словно этим жестом давала им негласное разрешение быть настороже. — Нина, Ферухе, Сайс.

Аналисий медленно обвёл взглядом каждого из спутников Анны — словно пересчитывал не людей, а угрозы, прикидывая, сколько ударов придётся отразить, если разговор свернёт не туда. Затем он снова повернулся к Повелительнице, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование, будто он только что обнаружил, что редкая драгоценность оказалась подделкой.

— Итак, — начал царь, и голос его прозвучал неожиданно сухо, без прежней игривости, — позвольте узнать причину нашей встречи? Впрочем, у меня есть догадки, но хотелось бы услышать всё от вас.

Анна чуть наклонила голову — лёгкое движение, в котором не было ни покорности, ни вызова, лишь холодная готовность говорить прямо.

— Хорошо, не буду ходить вокруг да около. Ваши догадки, вероятнее всего, верны. Мне нужна помощь Эрадаса в войне с Астарином, — сказала она спокойно, без пафоса, будто просила не о судьбоносном союзе, а о чаше воды в жаркий день.

Царь усмехнулся и покачал головой — так взрослый качает головой, слушая наивные рассуждения ребёнка, который всерьёз верит, что может остановить бурю одним криком.

— «Светлейшая» — так ведь у вас принято обращаться к женщинам правящего рода? — уточнил он, и в этом вопросе сквозила не вежливость, а желание подчеркнуть дистанцию. После её едва заметного кивка он продолжил, разводя руками с нарочитой беспомощностью: — У нас с Астарином долгая совместная история. Более семидесяти лет из них — мир и сотрудничество. А Аркахалла… — он снова развёл руками, словно предлагая ей самой додумать невысказанное. — Сами понимаете, что портить отношения с ближайшим соседом в угоду вам, так сказать, не с руки. Я много слышал о вас. В основном — как о мудром правителе и дальновидном политике. Честно говоря, я даже разочарован.

Теперь настала очередь Анны усмехнуться — коротко, почти незаметно, так, что эту усмешку можно было принять за игру тени на лице. А вот её люди, напротив, потемнели лицами: Нина стиснула зубы, Ферухе едва заметно подалась вперёд, а Сайс сжал кулаки, хоть и старался держать себя в руках. Им было невыносимо слышать, как с их Повелительницей говорят, будто с неопытной девчонкой, которую нужно мягко вразумить. Тавер и Чоксо бесшумно приблизились к Анне, встав чуть впереди, словно живые щиты. Стража царя тут же отзеркалила их движение — шаг в шаг, жест в жест, и воздух в комнате будто потяжелел от напряжения.

— Скажу честно, сначала вы меня заинтересовали, — продолжал царь, будто не замечая этой молчаливой схватки взглядов и поз. — Попасть в моё государство инкогнито, добраться до самой столицы, суметь подкинуть мне на стол своё приглашение… И всё это ради просьбы о помощи? Не понимаю, на что вы рассчитывали. Что я растаю от ваших красивых глаз и очаровательной улыбки? — Он на мгновение склонил голову, словно любуясь ею, но в этом жесте не было восхищения — только холодный расчёт. — Хотя, каюсь, устоять перед такой красивой женщиной тяжело. Я ведь до сих пор не женат. Или… в этом и заключался ваш план? Впрочем, я даже готов согласиться.

Ваний, который к этому моменту тоже сбросил капюшон, на миг потерял привычную невозмутимость: его брови взлетели вверх, а лицо на секунду стало почти комично удивлённым. Он тут же попытался вернуть маску спокойствия, но люди Анны успели заметить этот прокол — и в их взглядах мелькнуло злое удовлетворение: даже советник царя не верил в эту нелепую игру.

Но следующий вопрос царя заставил Сайса так сильно сжать кулаки, что побелели костяшки, а Нину — едва заметно вздрогнуть. При этом Анна осталась неподвижной, будто высеченной из камня.

— Вы ведь так и достигли власти в Аркахалле? Всего лишь влюбив в себя наследника Повелителя? — спросил царь, жадно наблюдая за её реакцией, и на губах его играла ядовитая усмешка, будто он уже видел, как эта стрела вонзается в её гордость.

Люди Анны едва сдерживали себя. Они привыкли к таким ударам, знали, что их Повелительница умеет держать лицо, но каждый раз, когда кто-то пытался смешать её заслуги с грязью, кровь кипела в жилах, требуя немедленного возмездия. Анна же не выказала ни единой эмоции. Она прекрасно понимала, что сидящий перед ней человек намеренно пытается вывести её из равновесия, сталкивая в ней гордость и долг, чтобы увидеть хоть какую-то слабость. И ещё она видела, как он сам себе противоречит: только что расхваливал её как мудрого политика, а теперь пытался унизить, сводя всё к интригам спальни.

— Армия Аркахаллы считается одной из сильнейших и наиболее многочисленных. По сравнению с вами Астарин слаб. И тем не менее вам нужна помощь? В таком случае я бы посоветовал вам сменить полководцев, но это, конечно, ваше дело, — царь поднёс к лицу чашку с чаем, понюхал напиток, будто проверяя, не подмешали ли в него яд, и снова поставил на столик, так и не сделав ни глотка. — Я могу выделить вам помощь. Но при одном условии. Вы станете моей женой. Ради Повелительницы Аркахаллы я ничего не сделаю, а вот ради жены… Подумайте, светлейшая. Я буду ждать ответа до завтрашнего заката.

В комнате повисла звенящая тишина. Анне вдруг стало почти жаль несчастного Вания: он выглядел так, будто вот-вот рухнет без чувств — лицо посерело, пальцы судорожно сжимали край плаща. Сама же Повелительница, в отличие от царя, спокойно сделала глоток чая, наблюдая поверх чашки за своим собеседником. В её взгляде не было ни возмущения, ни растерянности — только острый, беспощадный расчёт.

«Нужно как можно скорее узнать, что сейчас происходит на фронте, — думала она, удерживая на лице маску спокойствия. — Неужели у них действительно всё так плохо, что царь, даже не выслушав моих условий, делает такое предложение, уверенный, что я его приму? Или же он просто настолько глуп и слеп?»

Она на мгновение вспомнила о своём козыре, спрятанном в рукаве, и уголки её губ едва заметно дрогнули — но не от улыбки, а от холодной уверенности. Она всё больше склонялась ко второй версии.

Царь поднялся на ноги — движение вышло нарочито плавным, будто он репетировал его годами. С усмешкой, прилепившейся к губам, словно маска, он склонился перед Анной, не столько в поклоне, сколько в демонстративном жесте превосходства. Затем, неспешно обведя взглядом её людей, он задержался на Ириде — чуть дольше, чем требовали приличия.

— Нужно внимательно смотреть, на ком женятся мои министры, — произнёс он, будто размышляя вслух, но в этих словах звенела отчётливая угроза, тонкая, как лезвие кинжала, скрытого в складках плаща.

Ирида ничем не выдала ни гнева, ни тревоги — её лицо оставалось гладким, словно высеченным из мрамора. Не зря она прошла школу Повелительницы, да ещё и под надзором Нины: там учили не просто держать удар, а превращать молчание в оружие.

Анна дождалась, пока царь приблизится к дверям — пока он уже почти поверил, что партия сыграна, что он поставил мат одним дерзким ходом. И лишь тогда она сделала свой выпад.

— Государь, — окликнула она негромко, но так, что звук будто врезался в воздух, рассекая его.

Царь обернулся — и в его взгляде плескалось торжество, почти мальчишеское ликование. Неужели он и правда вообразил, что она сейчас склонится, примет его абсурдное предложение, станет той самой покорной королевой, о которой шепчутся придворные?

Анна отставила чашку и поднялась. Она была невысока, куда ниже царя, и в этот миг казалась почти хрупкой. Но сила, исходившая от неё, не имела ничего общего с ростом или статью — она была как ледяной ветер, который не видишь, но кожей чувствуешь, как он пробирает до костей. На мгновение улыбка царя дрогнула, поблекла, будто её смыло внезапным порывом. Но он тут же взял себя в руки, расправил плечи, возвращая себе вид победителя.

— Позвольте в знак уважения дать вам встречный совет, — спокойно произнесла Анна, и её голос звучал ровно, без надрыва, но в нём уже звенела сталь. — Но прежде чем услышать его, послушайте следующее. Эрадас прекрасен. Его жители не зря славятся своей доброжелательностью и отзывчивостью. Пройдя этот путь, я и мои люди видели лишь добро.

От этих слов осанка царя стала ещё ровнее, будто всё это было его личной заслугой, плодом его мудрого правления. Он сел на трон меньше года назад, после смерти отца — молодой, с горячей кровью, с мечтами и амбициями, но и с той самой неопытностью, которая прячется за надменностью, как клинок — за бархатной обивкой. Анна видела это. Она знала, что сейчас разобьёт его уверенность в мелкие осколки — и сделает это не криком, а правдой, острой и безжалостной.

— И какая жалость, — продолжила она, и теперь её голос стал холодным, твёрдым, словно отлитым из чугуна, — что царь совсем не похож на свой народ. Он глух и слеп. Не слышит их мольбы о справедливости, не видит их страданий. И даже не догадывается, что его нагло водят за нос.

Брови царя сошлись на переносице, и от былой улыбки не осталось и следа — она растаяла, как утренний туман под палящим солнцем. Ваний зашипел, словно змея, и рванулся вперёд, но между ним и Анной тут же возникла белая волчица. Луна склонила голову, её синие глаза полыхнули ледяным огнём, а из груди вырвалось низкое, вибрирующее рычание — такое, от которого кровь стыла в жилах. Ваний замер, будто наткнувшись на невидимую стену, и не сводил испуганного взгляда с зверя.

Царь положил руку на плечо советника и мягко, но твёрдо потянул его назад. Ваний попятился, не отрывая глаз от волчицы, пока не упёрся спиной в грудь стражника.

— Странно, отчего же я ни разу не слышал о «страданиях» народа? — с вызовом бросил царь, и в его голосе уже не было прежней уверенности — только защитная злость, острая и неуклюжая.

Повелительница чуть повела плечом — лёгкий, почти небрежный жест, в котором читалось: «Ты и не мог услышать. Тебе не давали». Она знала, что он не верит ни единому её слову. И другого она не ожидала.

— Вы живёте в своём маленьком мирке, где всегда светит солнце, а ваши министры подают вам красивую, но лживую картинку. Но вы ни разу не проверили, соответствуют ли их слова действительности. А ведь король Астарина уже давно запустил свои руки в вашу казну. Вы не знаете, что жители приграничных с ним территорий теряют свои земли. Их просто забирают астаринцы. Платят министру, а тот отбирает владения у собственных людей за неуплату непомерного налога и стоимости аренды — и передаёт эти земли астаринцам.

— Что за бред?! — рявкнул царь, и голос его сорвался на резкий, почти мальчишеский тон, выдавая ту самую неопытность, которую он так старался скрыть.

— Это реальность! — резко осадила его Анна, и в её голосе зазвенела такая сила, что даже пламя в подсвечниках будто притихло. — Уже более шестнадцати семей потеряли всё из‑за этой схемы. Всё, что у них было: дома, поля, последние остатки еды. Они остались на улице, без крова и надежды.

— Слушайте, я не намерен выслушивать эту чушь…

— Ваши торговцы несут убытки, — голос Анны звучал ровно, но в каждом слове звенела острая, безжалостная правда. — Таможенный взнос составляет более пятидесяти трёх процентов от стоимости товара, а их прибыль — всего лишь один золотой. Муж Ириды, министр Насский, пытался донести это до вас, но что в итоге? Его вытурили, заявив, что доказательств недостаточно. Теперь он скитается по всему государству, собирая те самые улики, которые, скорее всего, никогда не дойдут до ваших ушей. Дайте угадаю, что твердили вам ваши умудрённые опытом министры? Что не стоит слушать молодого щенка, получившего должность благодаря заслугам отца?

Царь смотрел на Анну так, будто перед ним вдруг разверзлась бездонная пропасть. В его взгляде мешались удивление, злость и холодный, липкий страх. Откуда она всё это знает? Отдельные слухи ещё можно было счесть выдумкой, но ту самую фразу про «молодого щенка» ему бросили буквально пару дней назад в приватной беседе — в стенах, куда не проникал ни один посторонний взгляд и ни один чужой слух. Как она могла об этом прознать?

— Пусть, по-вашему, я всего лишь женщина, добившаяся власти через постель, — продолжила Анна, и в её голосе не было ни горечи, ни оправдания — только стальная твёрдость. — Но я борюсь за свой народ. Я в ответе за каждого человека в стране, которую поклялась защищать. Это долг любого государя.

— Я не верю ни единому вашему слову, — тихо, почти шёпотом произнёс царь, но в этой тишине прозвучала вся его растерянность, вся его попытка удержать ускользающую уверенность в собственной правоте.

— И я не виню вас в этом, — спокойно отозвалась Анна. — Ваш самый доверенный министр, тот, кто служил ещё вашему отцу, ничего вам не рассказывает. Не ругайте Ролшу слишком сильно: он всего лишь заложник ситуации. Что? Вы и этого не знаете? — она изобразила лёгкое удивление, но в нём не было насмешки — лишь холодная констатация факта. — Впрочем, это не моя тайна. А теперь — вот вам обещанный совет, государь: прислушивайтесь к своему народу. И ещё одно: ваша сестра уже три месяца находится в заложницах у короля Астарина.

— Ты врёшь! — рявкнул царь, и его кулаки сжались так, что побелели костяшки, будто он пытался удержать внутри себя ярость, готовую разорвать его изнутри.

— Зачем мне это, государь? — Анна чуть склонила голову набок, и этот лёгкий жест был страшнее любого крика: в нём сквозила абсолютная уверенность в своей правоте.

— Ты… — прошипел он, тыча в неё пальцем, словно хотел проткнуть эту невозмутимость, разбить её вдребезги. — Покиньте мою землю завтра же. Здесь вам больше не рады. — Он резко обернулся к Ириде, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на вину, смешанную с досадой. — А ты…

— Не стоит горячиться, — перебила его Анна, и голос её прозвучал мягко, но так, что спорить было бесполезно. — Девушка здесь совершенно ни при чём. Она лишь предоставила нам ночлег.

Царь снова повернулся к Анне, и в его глазах читалась борьба: между гордостью, яростью и тем самым страхом, что шевельнулся где-то глубоко внутри, стоило ей произнести имя его сестры.

— Мы сделаем так, как вы велели, — спокойно сказала Повелительница, и это спокойствие, эта непоколебимая уверенность только сильнее распаляли его гнев. — Но примите и мой совет: проверьте мои слова. И если вам понадобится моя помощь — просто скажите.

— Мне не нужна будет ничья помощь, — процедил царь, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выдавливал их сквозь стиснутые зубы. — Ведь все ваши слова — всего лишь наглая ложь. Покиньте столицу до заката.

На это Анна лишь чуть пожала плечами — лёгкий, почти небрежный жест, который взбесил царя ещё сильнее. Её невозмутимость казалась ему вызовом, насмешкой над его властью.

Анна с лёгкой улыбкой подняла руку и жестом указала на дверь — не униженно, не покорно, а так, словно сама даровала им право уйти. Рукав её платья чуть съехал, обнажив тонкую кожу предплечья, и на миг этот хрупкий, почти уязвимый изгиб руки странно контрастировал с той стальной волей, что исходила от неё.

Царь резко развернулся и направился к выходу, и его люди поспешили следом, будто боялись остаться наедине с этой женщиной, чьи слова били точнее любого клинка. Но двое из свиты задержались. Из-под глубоких капюшонов было не разглядеть лиц, но Анна кожей чувствовала их взгляды — тяжёлые, цепкие, будто они пытались выхватить из воздуха какую-то ускользающую деталь. Она могла бы поклясться, что эти двое за всю встречу не проронили ни слова — и именно это делало их особенно опасными.

Тавер и Чоксо бесшумно выдвинулись вперёд, закрывая Повелительницу собой, и Тавер с усмешкой, в которой не было ни капли веселья, бросил:

— Что такое, ребятки?

Но ответа не последовало. Вместо слов они резко развернулись и, не оглядываясь, покинули комнату.

Лишь когда за ними закрылась дверь, люди Анны наконец выдохнули — будто только сейчас позволили себе поверить, что буря миновала.

Анна нахмурилась и устало приложила ладонь ко лбу. Даже она сама не ожидала, что взорвётся вот так, обрушив на царя всю правду разом, без оглядки, без осторожных полунамёков. В её изначальных планах было действовать тоньше, осторожнее, раскрывать карты постепенно. Но слова вырвались сами, сметая все расчёты. Можно было, конечно, списать всё на гормоны, на усталость, на нервы — но она не хотела прятаться за такими оправданиями.

Нина тяжело опустилась в кресло, которое ещё недавно занимал царь, и посмотрела на Повелительницу с немым вопросом.

— И что будем делать дальше?

Анна чуть помолчала, собирая мысли, и наконец произнесла:

— Сделаем так, как велел царь. Если он не воспримет мои слова всерьёз, завтра мы покинем это место и двинемся дальше. Неприятно, конечно, потерять такую важную пешку на доске, но ничего не поделаешь.

Нина и Ферухе переглянулись. Они не ожидали, что Анна вот так просто отступит, если план не сработает. Они привыкли, что, если уж она за что-то берётся, то идёт до конца, ломая преграды, словно штормовые волны разбивают скалы. Чтобы она вот так сразу… Может, беременность и правда меняет её? Или же в этом и кроется её новая сила — умение вовремя отступить, чтобы ударить снова, когда враг меньше всего этого ждёт?

***

Царь Аналисий вернулся во дворец, словно буря, ворвавшаяся в тихий дом. Он мчался по коридорам, не замечая ни поклонов слуг, ни испуганных взглядов, будто сам воздух вокруг него раскалился от ярости. Добравшись до кабинета, он с грохотом распахнул двери — так, что одна из створок ударилась о стену и едва не сорвалась с петель.