Императрица

Юлия Белова

Императрица

Глава 1

Вечер в кабинете Повелительницы Аркахаллы тонул в трепетном свете свечей — их пламя дрожало, отбрасывая на стены причудливые тени, будто шепчущие о грядущих бурях. В этом полумраке собрались самые преданные люди Анны — те, кто прошёл с ней сквозь все испытания, кто без колебаний отдал бы за неё жизнь и ради кого она сама была готова на любые жертвы.

С самого утра Анна не знала покоя: подгоняла последние дела, лихорадочно набрасывала план будущего, раздавала указания, словно пыталась удержать ускользающий порядок. Она готовилась покинуть это место — и лишь когда всё было приведено в безупречную готовность, решилась на тяжёлый разговор, тяжесть которого ощущалась в каждом её движении.

— Ты что?! — первой, как и следовало ожидать, взорвалась Нина, голос её раскатился по комнате, словно удар грома. — Феру, держи меня, или я сейчас настучу по этой дурной голове!

Бывшая наложница пылала гневом — в её глазах метались искры, а пальцы сжимались в кулаки. Тавер, стоявший рядом, осторожно обхватил её за талию: он знал, что в таком состоянии Нина способна на всё. И не зря — девушка и правда дёрнулась в сторону Повелительницы, будто сама судьба требовала немедленного возмездия. Ферухе, к которой взывала Нина, и не думала её сдерживать: в её взгляде читалось, что она с радостью присоединилась бы к расправе. Мысль о том, что их Повелительница собирается отправиться на войну, казалась им немыслимой, абсурдной, почти кощунственной.

— Я не буду стоять в стороне, — спокойно, но твёрдо произнесла Анна, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Это идеальная возможность осуществить то, к чему я шла столько лет. Вы все прекрасно знаете: в подобных ситуациях моя главная цель — минимизировать потери с нашей стороны. Это не безрассудство — это расчёт. И это мой шанс.

Ферухе лишь возвела глаза к тёмному потолку, словно взывая к небесам:

— О боги, дайте мне терпения…

Молчаливый Сайс, всегда находивший выход из любой неловкости, тихо подал девушкам стаканы с успокоительным настоем. Воздух тут же наполнился терпким ароматом мяты, смешавшимся с запахом воска и старого дерева. Ферухе осушила свой стакан одним большим глотком, будто пыталась смыть с себя остатки потрясения. Нина, напротив, пила осторожно, маленькими глотками, словно каждое мгновение теперь требовало от неё предельной сосредоточенности. Лишь Чоксо оставался невозмутимым — его спокойствие было подобно тихой гавани в бушующем море, и именно оно придавало Анне сил, напоминая, что среди бури есть точка опоры.

Вдруг Нина резко подняла руку, требуя тишины. Все замерли, жадно глядя на неё, будто от её следующих слов зависела сама судьба мира. Тавер чуть крепче сжал её талию, мысленно благодаря себя за то, что вовремя проявил предусмотрительность.

— Погодите, погодите… — пробормотала Нина, и в её голосе вдруг прозвучало не столько возмущение, сколько озарение. Она застыла, переваривая какую‑то мысль, а затем её глаза широко раскрылись. — Ты! — вскрикнула она, резко подавшись вперёд. Тавер мысленно похвалил себя за хватку: будь он хоть на миг невнимательнее, Нина наверняка бы бросилась на Повелительницу, осыпая её «воспитательными» пинками. — Это ведь всё твоих рук дело?! Даже меня одурачила! Ах ты, маленькая, хитрая… Склоняю голову перед твоим коварством. Надо же было так всё обставить!

Ферухе и Сайс переглянулись — в их взглядах мелькнуло подозрение, которое тут же сменилось ошеломляющим пониманием. Они посмотрели сначала на невозмутимую Анну, потом на Нину, и вдруг всё встало на свои места: недавние события проносились в их памяти, складываясь в единую картину, словно кусочки мозаики, которые наконец нашли своё место. Ферухе схватилась за сердце, будто её вдруг пронзила острая боль от осознания истины. Сайс вскочил на ноги, не в силах сдержать эмоции, — стакан выскользнул из его пальцев и с глухим стуком упал на пол, разлетевшись на осколки.

— Так это действительно правда?! — выкрикнул он, голос его дрожал от смеси гнева и изумления. — А не слишком ли… всё это?

Анна встретила их потрясённые взгляды спокойно, без тени раскаяния.

— Я не понимаю, почему вы все так удивляетесь, — произнесла она твёрдо, и в тишине кабинета её слова прозвучали особенно весомо. — Вы были со мной всё это время. Вы знали, ради чего я всё это делаю. И вы всегда знали, что ради достижения цели я готова пойти на всё.

— Нет, ну лично я ничего не имею против, — искренне произнесла бывшая наложница, слегка склонив голову, будто отдавая дань уважения чужой изощрённой хитрости. — Напротив, склоняю голову перед твоей коварностью и ловкостью. В этом ты превзошла всех нас.

Анна держалась с поразительным хладнокровием — со стороны могло показаться, что происходящее её едва ли трогает. Её поза была расслабленной, голос — ровным, почти безразличным. Но тот, кто умел замечать детали, не пропустил бы, как побелели костяшки её пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла, словно она пыталась удержать саму себя от порыва вскочить и закричать.

— Нет уж, дудки! — фыркнула Нина и демонстративно скрестила руки на груди, будто возводя невидимую стену упрямства. — Хватит с меня того, что в Варгалу и Левинию вы ездили без меня! Теперь не отвертитесь — я в деле. И точка.

— На меня даже не смотри, — коротко отрезала Ферухе, гордо вздёрнув подбородок. — Это даже не обсуждается.

Сайс не проронил ни слова, но его взгляд говорил громче любых клятв. А Чоксо… о нём и вовсе не стоило беспокоиться: он последовал бы за Анной хоть на край света, хоть в самую преисподнюю — и сделал бы это без лишних слов, просто потому, что иначе не умел. Анна, хоть и не подавала виду, ощущала в груди тёплое, почти невесомое чувство благодарности — за эту слепую веру, за преданность, которая не требовала доказательств.

— Но кто-то же должен остаться, чтобы присмотреть за всем здесь, — вновь попыталась она мягко отговорить друзей, будто надеялась, что на этот раз доводы окажутся весомее эмоций.

— Да ладно, ты ведь уже обо всём позаботилась, правда? — хмыкнула Нина, и в её голосе прозвучала не насмешка, а скорее восхищение чужой предусмотрительностью. — Конечно же позаботилась. Тут и сомневаться нечего. По пути сюда я встретила взмыленного секретаря — загрузила бедолагу работой по самое горло. И Магнеш как раз вовремя воскрес… — она на мгновение замолчала, задумчиво вглядываясь в лицо Анны. — И ведь даже это… Знаешь, я начинаю тебя бояться. Так, о чём это я? Ах да. Все министры под клятвой. Если вдруг кто-то додумается испытать судьбу — прикажи Дэнизу его обезглавить, и дело с концом. Но ты ведь и это уже сделала, да?

Анна промолчала. Её молчание было красноречивее любого признания. Поняв, что этим тихим безмолвием Повелительница подтвердила все их догадки, Нина снова выругалась — коротко, с досадой, будто злилась не на Анну, а на собственную проницательность.

— Прошу прощения, — подал голос Тавер, до этого хранивший молчание. Его голос прозвучал неожиданно громко в этой напряжённой тишине. — Но что, во имя всех богов, здесь происходит?

И, возможно, зря он напомнил о себе. До этого момента Нина, казалось, вполне уютно чувствовала себя в его объятиях — словно тяжесть чужих рук на талии была ей даже приятна. Но стоило ему заговорить, как она вздрогнула, будто её окатили ледяной водой. Опустив взгляд на его руки, она сердито фыркнула, словно разъярённая кошка, и резко отпрянула, разрывая контакт. Щёки её вспыхнули стыдливым румянцем, но в этот раз никто не обратил на это внимания — даже сам Тавер. Его взгляд был прикован к Анне, полный растерянности и тревоги.

— Вы все ведёте какую-то игру, и один только я ничего не понимаю, — продолжил он, и в его голосе послышалась горькая обида. — И знаете, мне это до жути не нравится.

Нина хмыкнула. Ферухе слегка покраснела, будто ей стало неловко за всю эту сцену, а Сайс отвёл взгляд, уставившись в тёмный угол комнаты.

— Не дорос ещё, — огрызнулась Нина, но в её словах не было настоящей злости — лишь привычная колкость, ставшая почти лаской.

— Нужно признать, что он уже стал одним из нас, — спокойно заметила Анна, и её голос прозвучал как окончательное решение, не терпящее возражений.

— К тому же он под клятвой, — тихо добавила Ферухе, словно это было самым важным аргументом из всех.

— Ну, не знаю, — не унималась Нина, но все понимали: это уже не недоверие, а просто её способ держаться на расстоянии, не показывая, как сильно она привыкла к нему. — Лично я до сих пор ему не доверяю.

Но в комнате повисла тишина, в которой все без слов признали: Тавер действительно стал частью их маленькой, сплочённой команды. И потому Анна решилась — она раскрыла перед ним свою историю, обнажила ту часть своей души, которую берегла пуще жизни.

Тавер был… удивлён. Это было слишком слабо сказано. Он был потрясён до глубины души. Его рука непроизвольно взметнулась вверх и взъерошила волосы на затылке, будто он пытался привести в порядок не причёску, а собственные мысли. Первым вопросом, который сумел сорваться с его губ, был:

— Известно ли об этой тайне вашему королю?

Анна ответила честно:

— Об этом знают лишь те, кто сейчас находится в этой комнате, и генерал Тадж. А ещё — ты. Но помни о клятве, которую принёс, и о том, что ждёт того, кто посмеет её нарушить.

Тавер медленно склонился в почтительном поклоне, и в этом движении было не только уважение, но и признание чего-то большего — признание её власти, её силы и той невероятной ноши, которую она несла.

— Спасибо вам, светлейшая, за доверие, — проговорил он тихо, и в этих словах прозвучала вся его благодарность, вся его готовность стоять рядом, даже если впереди их ждала неизвестность.

Повелительница чутко уловила эту перемену: за привычной маской беззаботности, которую Тавер так ловко носил, в этот миг проступила чистая, неприкрытая искренность. И Анна поняла — он не играл, не пытался казаться храбрее или равнодушнее. Он действительно был здесь, целиком и полностью, со всеми своими сомнениями и страхами.

Тогда она заговорила — не спеша, будто каждое слово приходилось вынимать из самых тёмных уголков души. В общих чертах она обрисовала свой замысел, и в тишине кабинета эти слова прозвучали как приговор. Многолетняя игра, сплетённая из тысяч мелких ходов, из взглядов, намёков, тайных распоряжений и предательств, сводилась к одной беспощадной цели: низвергнуть короля Астарина Григориана Лиффинстена в бездну отчаяния.

Анна хотела, чтобы он познал ту самую пустоту, которая когда‑то поглотила её семью. Не просто лишиться власти — нет, этого было бы слишком мало. Она жаждала, чтобы Лиффинстен прочувствовал каждую ступень падения: чтобы от него один за другим отворачивались союзники, будто он уже стал призраком, тенью прежнего владыки; чтобы он терял страну — кусок за куском, как теряют кровь, капля за каплей; чтобы утратил семью, людей, доверие тех, кто клялся ему в верности; чтобы с его головы сорвали корону, а из рук вырвали трон.

Она хотела видеть, как рушится его мир — медленно, неотвратимо, жестоко. И только когда он до дна испьёт чашу унижения и потери, только тогда она сможет сказать, что долг перед родными исполнен, что их боль наконец нашла свой отголосок в боли того, кто всё это устроил.

***

Они достигли Оттаморы на закате — в тот час, когда небо наливалось густой багрянцем, а тени становились длинными и зловещими. Путь их пролегал через торговую площадь, и Анна едва узнала это место. Прежде здесь кипела жизнь: над площадью витал густой запах пряностей и кожи, звенели монеты, зазывалы выкрикивали хвалебные речи, расхваливая «товар», а на помостах стояли рабы — испуганные, но ещё не утратившие робкой надежды. Теперь же площадь была пуста, словно её вымели не только от людей, но и от самой памяти о прежней суете. На помостах больше не теснились люди, не слышалось криков, не звенели кошельки. Тишина лежала на площади тяжёлым покрывалом. Это было первое и непреложное условие Анны: пока Джэбрал не примет этот запрет, он не станет властелином этих земель.

Сама не заметив того, Анна свернула на единственную дорогу, намертво врезавшуюся в её память. Она вела к одному из дворов — ничем не примечательному на первый взгляд. Такой же просторный двор, множество построек, а в центре — большой двухэтажный дом из красного кирпича, где прежде жил хозяин. Всё здесь было знакомо до боли, до щемящего чувства в груди, которое Анна старательно прятала за маской холодной решимости.

Она знала, что Тиэл Вижна больше нет в живых — об этом позаботился Ардэн. Но кто теперь стоял во главе этого места? Этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неотступный.

Спешившись, отряд замер напротив деревянных ворот. Ферухе и Нина с любопытством озирались по сторонам — они не знали, что это за место, и даже не догадывались, что именно здесь Анна когда‑то жила как рабыня. Лишь Сайс и Чоксо хранили молчание, понимая всё без слов. Эти двое знали, какую цену она заплатила за каждый свой шаг, помнили её боль и стыд, её бессилие и ярость. Они встали рядом с Анной, плечом к плечу, выражая молчаливую поддержку — ту самую, что порой дороже любых слов.

По едва заметному знаку Анны Чоксо подошёл к воротам вплотную и громко постучал. Во дворе тут же залились лаем собаки — их голоса прозвучали резко, почти угрожающе. Вскоре небольшое окошко в воротах приоткрылось, и в проёме показался хмурый лоб, прищуренные глаза и кривая, некогда сломанная переносица дежурного.

— Чего надо? — буркнул мужчина, голос его звучал грубо, с налётом привычной подозрительности.

— Госпожа желает поговорить с хозяином, — чётко, выговаривая каждое слово всеобщего языка, произнёс Чоксо.

— Хозяина дома нет. Шли бы вы по добру, по здорову, а то сейчас собак спущу! — рявкнул дежурный, и в его словах слышалась не столько угроза, сколько желание поскорее избавиться от незваных гостей.

Видя, что такими методами дела не решить, Тавер мягко отодвинул Чоксо в сторону и встал так, чтобы человек в окошке мог его разглядеть. И его не просто увидели — его узнали. В глазах дежурного мелькнул испуг, а следом послышался тихий, сдавленный вздох и приглушённые ругательства.

— Да‑да, это я, — произнёс Тавер с самодовольной, чуть насмешливой улыбкой, словно наслаждаясь этим мгновением. — А теперь будь хорошим мальчиком и открой эту дрянную калитку. Моя госпожа не любит ждать. Долгое ожидание портит ей настроение, а когда оно портится у неё, оно сильно портится и у меня.

Мужик за воротами оказался понятливым. Окошко тут же захлопнулось с резким стуком. Послышался скрежет отодвигаемого засова, а затем ворота со скрипом отворились, будто неохотно уступая дорогу непрошеным гостям.

Тавер бросил на Чоксо победный взгляд, но вакхалиец по‑прежнему не обращал на него внимания. Спокойно отступив в сторону, он уступил дорогу своей госпоже. Анна вошла во двор, ступая твёрдо и ровно, будто каждый шаг был заранее просчитан. Рядом с ней мягкой, бесшумной поступью шла огромная белая волчица — Луна. Её присутствие добавляло сцене какой‑то первобытной силы, словно сама природа шла рядом с Повелительницей.

Люди, выскочившие на шум, при виде Тавера начинали нервно переглядываться, бормотать ругательства и отступать на шаг. Кто‑то, вероятно, новый управляющий, низко поклонился Таверу и принялся быстро лепетать что‑то, нервно комкая в руках какую‑то тряпку. Они даже не подозревали, кто на самом деле владел этой властью — кто стоял перед ними, спокойный и холодный, словно сама судьба.

Анна не обратила на них внимания. Она шла дальше, вглубь двора, мимо больших длинных сараев, где когда‑то держали рабов. Теперь они были пусты, двери распахнуты настежь — словно нарочно, чтобы каждый мог убедиться: здесь больше нет пленников. Это была не просто пустота — это была демонстрация, знак перемен, пусть и вымученных, горьких.

Но Повелительница не остановилась. Она продолжала идти вперёд, огибая сараи, углубляясь в лабиринт построек. Строения постепенно сменялись открытыми загонами и покосившимися бараками — эти, напротив, были наглухо закрыты. На каждой двери висели тяжёлые металлические замки, холодные и неприступные, будто скрывали за собой не просто вещи, а чьи‑то сломанные судьбы.

— Куда она?.. Стойте! Госпожа! Там ничего нет! Господин Тавер, там ничего нет! Всего лишь продовольственные склады! — завопил мужчина, тот самый, что прежде кланялся Таверу. Голос его сорвался на визгливую ноту, в нём слышался не просто испуг — в нём звенела паника, будто он пытался удержать саму судьбу от рокового шага.

Увидев, что Анна не замедляет шаг, не оборачивается, не слышит его криков, мужчина, отбросив всякую учтивость, ринулся следом. Но Тавер, нахмурившись так, что на лбу прорезались жёсткие складки, опередил его — широким шагом он оказался впереди, словно щит, готовый заслонить госпожу от чего угодно, даже от её собственной решимости.

Анна остановилась перед одним из бараков. Ей хватило одного короткого, резкого взгляда — и Чоксо, не тратя ни мгновения, одним ударом сбил замок. Дверь распахнулась, и наружу хлынул смрад — тяжёлый, гнилостный запах немытых тел, сырости и человеческих страданий. Он ударил в ноздри, заставляя горло сжиматься от отвращения. Анна едва сдержала порыв отвернуться, подавить тошноту — но не позволила себе слабости.

Внутри люди, сидевшие в полутьме, испуганно расползались в стороны, словно тараканы, застигнутые внезапным светом. Они жмурились, прятали лица в ладонях, втягивали головы в плечи, будто хотели стать невидимыми, исчезнуть, раствориться в этих грязных стенах.

Тот самый мужчина, что пытался остановить Анну, рухнул на колени. Он бормотал что‑то бессвязное, кланялся так низко, что лбом касался земли, и слова его тонули в хриплом шёпоте, полном отчаяния и страха. За спиной Анны глухо выругался Тавер. Чоксо по‑прежнему молчал — его молчание было тяжелее любых проклятий. Даже Луна, обычно невозмутимая, нахмурила морду и принялась тереть лапой нос, будто пыталась стереть этот невыносимый запах. Вонь была настолько густой, что казалась почти осязаемой — а для чуткого волчьего нюха она и вовсе была пыткой.

Повелительница шагнула внутрь. Невольники, съёжившись, жались друг к другу, отползали с её пути, словно боялись даже случайного прикосновения. Анна тихо ступала между ними, обводя несчастных взглядом, и сердце её сжималось от жалости, а в груди клокотали гнев и ярость — ярость, холодная и острая, как лезвие.

Вдруг её ушей достиг странный, жалобный звук. Анна обернулась. У правой стены, на грязном полу, лежала молодая женщина. Она не двигалась — была ли она жива или уже покинула этот мир, понять было невозможно. Рядом с ней, стоя на коленях, плакал ребёнок. Он толкал женщину в плечо, звал её сквозь слёзы, и голос его был тонким, надломленным, полным безысходности.

Ребёнок был настолько чумазым, что невозможно было понять — мальчик это или девочка. Одежда, слишком большая, висела на нём мешковатыми складками, волосы, спутанными колтунами, свисали сосульками. Анна почувствовала, как сердце сжимается в тугой узел. Не раздумывая, она подошла ближе. Чоксо и Луна двинулись следом. Удивительно, но даже волчица не осталась равнодушной к чужому горю. Она подошла вплотную к ребёнку и осторожно коснулась его чумазой щеки своим чёрным бархатным носом. Ребёнок замер, поражённый этим неожиданным жестом, а потом, обернувшись, вдруг протянул руки — не к кому‑то, а именно к Анне. И Повелительница, не колеблясь ни мгновения, подхватила его на руки.

— Не думаю, что это хорошая идея, светлейшая, — тихо, почти шёпотом произнёс Тавер, тоже приблизившись. В его голосе звучала не дерзость, а тревога — осторожность, отточенная годами службы, брала верх даже над сочувствием. Ему было жаль ребёнка, но безопасность Анны стояла для него превыше всего. Взять на руки незнакомого дитя, покрытого грязью, возможно, больного, — это был риск, который телохранитель не мог одобрить. Анна была не тем человеком, чьей безопасностью можно было пренебрегать.

Но Анна не обратила на его слова внимания. Повернувшись к Чоксо, она взглянула на него с молчаливой просьбой. Вакхалиец понял без слов: он присел рядом с лежащей женщиной, проверил пульс, прислушался к дыханию. Затем, выпрямившись, коротко кивнул. Анна облегчённо выдохнула — значит, женщина всё ещё цеплялась за жизнь.

— Как тебя зовут? — тихо спросила Анна у ребёнка, прижимая его к себе.

Но тот продолжал плакать, всхлипывая так, что разобрать хоть слово было невозможно.

В этот момент у входа послышался шум — возня, крики, чьи‑то резкие голоса. Анна обернулась. Там слуги этого дома пытались удержать девушку в простой одежде служанки. Она яростно вырывалась, выкрикивала что‑то, её глаза горели гневом и страхом. Наконец она заметила Анну и её спутников — и на мгновение замерла, будто поражённая увиденным. А затем с новой силой рванулась вперёд, будто сама мысль о том, чтобы остаться в стороне, была для неё невыносима.

— Что они там делают? Они хотят купить их? Нет! Постойте! — донеслись до Анны её крики, пронзительные и отчаянные, словно последний крик о помощи.

Среди всей этой серой, безразличной толпы Тереса оказалась единственной, кто не застыл в оцепенении, единственной, в чьих глазах вспыхнул живой огонь — огонь тревоги и отчаянной заботы. Остальные будто окаменели: никто не попытался вмешаться, никто не протянул руку помощи, никому не было дела до чужой беды. Даже огромная белая волчица, стоявшая подле ребёнка, не пробудила в них ни страха, ни любопытства — лишь равнодушные взгляды скользили мимо, словно звери и люди здесь давно перестали быть чем‑то из ряда вон выходящим.

Анна тихо, почти беззвучно, кивнула Таверу — и этого едва заметного движения хватило, чтобы он понял приказ. Он шагнул вперёд, властным жестом велел слугам расступиться, и девушку тут же пропустили. Она вбежала внутрь, задыхаясь от спешки, и встала точно между Анной и бесчувственной женщиной на полу — словно пыталась заслонить их обеих от всего мира.

Повелительница внимательно рассматривала её. Платье было опрятным, хоть и явно старым, потёртым на локтях и выцветшим от множества стирок. Но на шее по‑прежнему тускло поблёскивал рабский ошейник — холодное напоминание о том, что внешняя опрятность ничего не значит. Девушке было лет пятнадцать‑шестнадцать — немногим меньше, чем Сайсу. В её чертах угадывалась скрытая красота — та, что расцветает, когда с лица сходит печать изнурения, а в глазах появляется надежда. «Её бы хорошенько откормить», — мелькнуло в голове у Анны, но тут же мысль эта утонула в горечи. Только сейчас Повелительница заметила, что девушка всё это время прижимала к груди небольшую склянку — будто самое дорогое, что у неё осталось.

— Вы хотите купить их? — спросила Тереса, глядя исподлобья, не скрывая ни подозрительности, ни открытой враждебности. Её голос дрожал, но в нём слышалась твёрдость — твёрдость человека, который уже столько раз видел, как надежда оборачивается ловушкой.

— Мы просто хотим помочь, — спокойно ответила Анна.

Слова эти можно было истолковать по‑разному. Для рабов, привыкших к обману и предательству, любая доброта казалась подвохом, особенно когда её предлагали люди, по виду явно не знавшие нужды. Но Тереса либо дошла до той грани отчаяния, где уже не остаётся места осторожности, либо каким‑то внутренним чутьём почувствовала искренность в голосе Анны. Её плечи медленно опустились, напряжение покинуло тело, а во взгляде, только что полном недоверия, мелькнуло что‑то похожее на облегчение.

— Ты знаешь их? — спросила Анна.

Тереса молча кивнула.

— Девочку зовут Тисса, это её мать — Лиша, — добавила она после короткой паузы, будто каждое слово давалось ей с трудом.

— А как зовут тебя?

— Тереса.

— Откуда вы?

— С разных мест, — глухо отозвалась девушка и обвела взглядом всех рабов, теснившихся в полутьме барака. В этом движении не было ни горечи, ни гнева — только пустота, выжженная годами безысходности. — Кто‑то местный, кого‑то пригнали из Астарина или Лешта. Мы с Иррилии.

Упоминание Иррилии ударило Анну, словно ледяной хлыст. В груди вспыхнула ярость — острая, жгучая, почти ослепляющая. Значит, Аджерхан по‑прежнему торгует людьми из Иррилии, словно скотом, не считаясь ни с договорами, ни с обещаниями. Анна уже получала донесения об этом, лелеяла надежду, что с приходом Джэбрала в Оттамору эта мерзость прекратится. Но теперь она видела всё своими глазами — и понимала, что обещания ничего не стоят, если за ними не стоит сила.

В этот момент Лиша вдруг закашлялась — резко, надрывно, будто сама жизнь с трудом удерживалась в её измученном теле. Тереса тут же упала на колени рядом с ней, бережно приподняла её голову и уложила к себе на колени.

— Потерпи, Лиша, я принесла лекарство, — прошептала она и дрожащими пальцами откупорила склянку, которую всё это время хранила у сердца, словно талисман.