Императрица

Ближе к вечеру Джэбрал вместе с Соно вернулись в дом. Усталость навалилась не тяжёлой физической тяжестью — та была привычной, почти родной, — а чем-то куда более изматывающим: моральной усталостью, горьким осадком от собственных слов и поступков. Он снова и снова прокручивал в голове вчерашнюю сцену с Анной, и каждое слово, сорвавшееся с языка, теперь кололо, как заноза. Зря он тогда сорвался. Зря пытался выставить себя сильнее, чем был.

Теперь, глядя на всё это со стороны, Джэбрал вдруг отчётливо понял, насколько тяжек груз управления — пусть даже это была не огромная империя, а маленькая, потрёпанная страна, едва державшаяся на краю пропасти. Раньше он командовал шайкой отчаянных головорезов и карманников, которым нечего было терять и которые жили одним днём. Теперь под его крылом были целые семьи, их надежды, страхи, их будущее. И каждое решение, даже самое незначительное, могло сломать чью-то жизнь. Это было тяжело. Невыносимо тяжело.

Мысли кружились, как осенние листья на ветру: правильно ли он поступил? Может, стоило действовать иначе? Может, где-то он выбрал не ту дорогу, свернул не туда, и теперь все эти люди расплачиваются за его ошибки? И в который раз эта тяжесть заставила его взглянуть на Анну совсем другими глазами. Она была не просто сильной — она была из тех, кто держит небо на плечах и даже не морщится от тяжести. Сильнейший человек, которого он когда-либо встречал.

Джэбрал знал: Повелительница ждёт от него отчёта. Но он не мог явиться к ней, пропахший потом, пылью и кровью — не потому, что боялся её осуждения, а потому, что сам не хотел видеть в её взгляде отвращение к этой своей грубой, неопрятной стороне. Поэтому первым делом он направился в свои покои, чтобы смыть с себя день, словно пытался стереть и те чувства, что разъедали изнутри. Тёплая вода смывала грязь, но не могла унести вину. После он переоделся, стараясь не смотреть на своё отражение — будто боялся увидеть в нём кого-то чужого.

Уже выходя из комнаты и направляясь к покоям Повелительницы, Джэбрал вдруг замер. В пустом, тихом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, сидела маленькая девочка и плакала так горько, будто у неё разбилось всё на свете. Мужчина на мгновение застыл, окидывая взглядом пустой коридор, словно надеялся увидеть где-то рядом её мать или кого-то из слуг, кто должен был присматривать за ребёнком. Но никого не было. Только она — крохотная, потерянная, с дрожащими плечами и мокрым от слёз лицом.

Чей это ребёнок? Служанки? Или… та самая девочка, которую Анна привезла из дома работорговца? В груди снова шевельнулось неприятное чувство вины — он даже не удосужился спросить, как устроились эти девушки, что с ними, где они спят, что едят. Как будто их судьба не имела значения. А теперь вот эта девочка сидела здесь, одинокая и беспомощная, и разрывала ему сердце своими всхлипами.

— Эй, ты чего ревёшь? — неловко, почти грубо спросил он, будто хотел спрятать за этим резким тоном свою растерянность.

Девочка подняла голову, и Джэбрал смог разглядеть её заплаканное личико. Она была милой — по-настоящему милой, несмотря на всю эту грязь и слёзы. Только слишком уж худой: будто ветер мог унести её, если дунет посильнее. Чуть округлить щёчки, вытереть сопли — и эти большие серые глаза покорили бы не одно сердце.

— Я… потерялась, — пролепетала она сквозь рыдания, голос дрожал, слова рассыпались, как бусины с порванной нитки.

Это Джэбрал и так понял. Он напряг память, пытаясь вспомнить, куда могли разместить спасённых девушек. Зная Анну, он не сомневался: она наверняка поселила их где-то поблизости от себя, чтобы держать под присмотром, чтобы в любой момент можно было прийти на помощь. И от этого осознания вина снова кольнула, острее прежнего.

— Ты одна гуляла? — спросил он, стараясь говорить мягче, хотя голос всё равно звучал грубовато, непривычно для такого хрупкого существа.

— Мамочка болеет… — снова всхлипнула девочка, размазывая слёзы по лицу грязными пальчиками. — Я… увидела эти цветочки в окне и захотела подарить их мамочке, чтобы порадовать… Она очень любит цветы…

Под конец рассказа она снова разрыдалась — громко, отчаянно, по-детски искренне. Слова её были сбивчивыми, детскими, милыми и оттого ещё более горькими, а слёзы размывали смысл, заставляя Джэбрала напрягать все силы, чтобы разобрать, что она пытается сказать. Он стоял перед ней, огромный, неловкий, и впервые за долгое время чувствовал себя совершенно беспомощным — будто весь его опыт, вся его сила и власть не стоили ни гроша перед этим маленьким, разбитым горем.

Джэбрал шумно выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимую тяжесть, и присел на корточки рядом с девочкой — так, чтобы не нависать над ней громадой, не пугать ещё сильнее.

— Как тебя зовут?

— Тисса, — пискнула она, голос дрожал, как тоненькая струнка на ветру.

— Вот что, Тисса, хватит лить слёзы, а то тут скоро целое озеро наберётся. А я, знаешь ли, очень плохо плаваю, — он нарочно сказал это с нарочитой серьёзностью, чуть нахмурив брови, будто речь шла о настоящей беде.

— Неправда! — выпалила девочка, и в этом возгласе вдруг прорвалось что-то живое, почти сердитое — будто она забыла на миг про своё горе и бросилась защищать истину с отчаянной детской прямотой.

— Нет, я действительно отвратительный пловец.

— Я не об этом!

— А о чём?

— Про озеро! Ты врёшь. Я не могу столько наплакать.

Джэбрал едва сдержал улыбку.

— Ну, знаешь ли, у тебя неплохо получается. Вон, гляди, уже целая лужа собралась.

Тисса тут же перестала всхлипывать и опустила глаза, внимательно разглядывая пол у своих ног. Не увидев там никакой лужи, она подняла на него взгляд, полный строгого осуждения — такой серьёзный, что Джэбрал едва не рассмеялся. Но сдержался: в этом взгляде было столько достоинства, что смеяться казалось почти преступлением.

Властелин всё-таки улыбнулся — тихо, тепло, без насмешки. Девочка и правда была забавной. В ней не было ни капли притворства, ни тени взрослой хитрости — только чистая, незамутнённая прямота, от которой внутри что-то тихо сжималось.

— Раз ты наконец успокоилась, пойдём тогда искать твою мамочку, — предложил он, стараясь говорить спокойно, без напора.

Но взгляд Тиссы тут же изменился — в нём вспыхнуло насторожённое недоверие, почти страх. Она даже сделала полшажка назад, инстинктивно прижимаясь к холодной стене, словно та могла её защитить.

— Мамочка запрещает мне ходить с чужими людьми, — отрезала она твёрдо, будто повторяла заученное правило, которое нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах.

— А бродить в одиночестве по чужому дому — можно? — чуть поддразнил он, но, заметив, как снова заблестели слёзы в её глазах, поспешно добавил, уже совсем другим тоном: — Меня зовут Джэбрал. Вот видишь, теперь ты знаешь моё имя, а значит, мы больше не незнакомцы. Так?

Тисса ненадолго задумалась, склонив голову набок, будто взвешивала каждое слово, проверяя его на честность. Потом медленно, осторожно кивнула.

Джэбрал подхватил её на руки. Она оказалась лёгкой, почти невесомой — будто держал в руках не ребёнка, а хрупкую птичку, которая вот-вот вспорхнёт и улетит.

— Цветочки! — вдруг воскликнула Тисса, широко распахнув глаза.

Только теперь он заметил у их ног небольшой букетик. Цветы выглядели жалко: подвявшие бутоны печально склонили головки, лепестки уже теряли яркость, будто устали держаться прямо. Но для Тиссы они явно значили куда больше, чем просто сорванные стебли.

Он поднял букетик и бережно зажал его в пальцах.

Тисса доверчиво обхватила ручонками его шею и уткнулась носом в плечо — так просто, так естественно, будто всю жизнь только и делала, что доверялась ему. Джэбрал на мгновение замер, ощущая эту хрупкую доверчивость, и вдруг почувствовал, как что-то внутри него тихо треснуло.

Прикинув, где Анна могла разместить спасённых девушек, он решительно направился в сторону её покоев. Если их там нет, там он хотя бы сможет получить подсказку.

— А твой папа тоже был в том месте вместе с вами? — неожиданно для самого себя спросил он. Вопрос вырвался сам собой, будто какая-то часть его хотела знать, откуда пришла эта маленькая, упрямая, смешная девочка.

— Нет, — тихо ответила она, не поднимая головы. — Он умер, когда я была ещё совсем маленькой. Если бы папа был с нами, нас бы не забрали те злые люди…

Детская простота этих слов ударила куда сильнее любого крика. В них не было ни пафоса, ни драмы — только голая, неприкрытая правда, от которой становилось горько и стыдно за всё взрослое, жестокое, равнодушное.

— А ты кто? — вдруг спросила Тисса, нарушая тишину, которая успела сгуститься между ними.

— Один из стражей Повелительницы?

— Можно и так сказать, — после небольшой заминки ответил он. Ему вдруг стало неловко от этого звания — слишком громкое, слишком важное для того, кем он был на самом деле.

— Повелительница хорошая…

— Да, она такая.

— И ты тоже хороший, — чуть тише, почти шёпотом добавила девочка, будто делилась секретом.

Джэбрал печально улыбнулся. Нет, он был далеко не хорошим. Он знал это лучше кого бы то ни было. И в этот момент ему впервые в жизни стало по-настоящему стыдно за тот путь, который он прошёл, за решения, которые принимал, за жизнь, которую вёл. Стыдно не перед судьями и не перед законами — а перед этой маленькой девочкой, которая смотрела на него доверчивыми серыми глазами и верила, что в нём есть что-то светлое.

Голос Тиссы становился всё тише, растворяясь в тишине коридора, пока совсем не стих. Джэбрал опустил глаза и увидел: девочка наконец задремала, уютно устроившись у него на плече. Сквозь дрёму, почти шёпотом, она вдруг пробормотала:

— Я хотела бы такого папу…

Слова прозвучали так тихо, что на миг ему показалось — он их просто придумал, вытянул из собственных угрызений совести. Но нет: в этой фразе, едва слышной, как шелест осенних листьев, было столько тихой, беззащитной надежды, что у Джэбрала что-то дрогнуло внутри.

Откровенность Тиссы ударила по нему сильнее любого упрёка. Стало ясно: девочке отчаянно не хватало простого, надёжного тепла — того самого мужского плеча, за которым можно спрятаться от всех бед. И то, что она подарила это доверие первому, кто просто не прошёл мимо, резануло по сердцу острой, горькой жалостью.

Из-за поворота вдруг вылетела девушка — лёгкая, стремительная, будто гонимая ветром. Она явно куда-то спешила, и тревога застыла в её глазах, как иней на стекле. На вид ей было не больше шестнадцати. Джэбрал видел её впервые. Не походила она на обычную служанку — значит, одна из тех, кого привела Анна.

Заметив Тессу на его руках, девушка резко остановилась. На мгновение в её взгляде вспыхнуло облегчение — яркое, почти слепящее, — но тут же его смыла новая волна тревоги, настороженности, даже страха. Она будто пыталась понять: друг перед ней или новая беда.

— Ты, наверное, одна из гостий Повелительницы? — как можно мягче спросил Джэбрал. Он чувствовал, что девушка сейчас не готова к долгим разговорам, поэтому сразу добавил, чтобы снять напряжение: — Я нашёл её в коридоре. Она потерялась и плакала. Несу её к матери.

— Я возьму её, — решительно сказала девушка, подходя ближе и протягивая руки.

Она была такой же тоненькой, как и сама Тисса, — будто ветер мог подхватить и унести обеих. Джэбралу стало не по себе при мысли, что эта хрупкая девушка попытается нести ребёнка: казалось, сама может сломаться под этой ношей.

— Не стоит, — покачал он головой. — Лучше покажи дорогу.

Девушка прикусила губу, бросила короткий взгляд на спящую Тессу. Девочка сладко сопела, доверчиво прижавшись к его плечу, позабыв обо всех бедах этого дня. Что-то быстро прикинув в голове, девушка решительно развернулась и пошла вперёд, указывая путь. Джэбрал молча последовал за ней.

Как он и предполагал, комнаты девушек находились неподалёку от покоев Повелительницы — так, чтобы Анна могла в любой момент прийти на помощь, держать всё под присмотром. Девушка распахнула дверь и жестом пропустила Джэбрала вперёд.

И тогда он первым увидел женщину, тяжело опирающуюся на спинку стула. Было видно, что силы почти покинули её: руки мелко дрожали, дыхание вырывалось с усилием, на лбу выступила испарина. В ней, несмотря на слабость, угадывалась прежняя стать, а в голосе, когда она заговорила, звучала тихая, упрямая гордость.

— Лиша! Ты зачем встала? Господин лекарь велел тебе отдыхать! — взволнованно воскликнула девушка и, обогнув Джэбрала, метнулась к подруге, чтобы поддержать её, не дать упасть.

— Ты нашла её, — выдохнула Лиша, и в этом вздохе было столько облегчения, что оно, казалось, заполнило всю комнату. Голос её был слабым, но удивительно красивым — будто даже в изнеможении в нём оставалась какая-то особая, нежная музыка.

— Конечно, нашла, — кивнула девушка и обернулась к Джэбралу. — Пожалуйста, положите её на кровать.

Он оторвал взгляд от Лиши и послушно направился к постели. Осторожно, стараясь не потревожить сон девочки, Джэбрал разомкнул тонкие ручонки, обнимавшие его шею, и бережно уложил Тессу на покрывало.

Девчушка что-то сонно пробормотала, причмокнула губами, повернулась на бок, подсунула ладошку под щёку — и снова погрузилась в глубокий, спокойный сон, где не было ни страха, ни одиночества.

— Спасибо вам, господин, — долетел до него тихий, слабый голос Лиши, в котором слышалась не просто благодарность, а что-то большее — будто он вернул ей частичку света в этом тёмном, тяжёлом мире.

Джэбрал обернулся. И даже сквозь пелену слабости, сквозь усталость, что гнула её к земле, Лиша смотрела на спящую дочь с такой теплотой и искренней любовью, что у него вдруг перехватило дыхание. Её глаза были того же насыщенного серого оттенка, что и у Тиссы — будто в них отражалось одно и то же небо, только в разное время дня.

Испугавшись собственных мыслей — слишком личных, слишком пронзительных, — Джэбрал резко опустил взгляд. И только тут заметил, что всё ещё сжимает в руке тот самый букетик: подвявшие цветы, поникшие головки, поблёкшие лепестки… жалкий, но такой важный дар, который Тисса собрала для матери.

— Вот, — тихо произнёс он, подходя ближе. — Это Тисса собрала для вас.

Лиша протянула дрожащую руку и приняла букетик. И пусть выглядел он, мягко говоря, печально — будто сам стыдился своей неказистости, — она не смогла сдержать тёплой, светлой улыбки. В этой улыбке было столько нежности, что она, казалось, могла бы согреть целую комнату. Но именно в этот миг силы окончательно покинули её: ноги подкосились, тело обмякло, и она начала оседать, словно из неё выдернули невидимую опору.

— Лиша! — вскрикнула её подруга, голос дрогнул от страха, но Джэбрал уже метнулся вперёд — быстрее, чем она успела сделать шаг.

Он подхватил Лишу на руки, будто она была не тяжелее ребёнка, и в несколько стремительных шагов вернулся к кровати. Осторожно, бережно уложил её рядом с дочерью. Тисса во сне чуть пошевелилась, прильнула щекой к плечу матери — и снова затихла, доверчиво и спокойно.

Девушка, чьего имени он так и не узнал, уже мчалась к ним с кувшином и мокрой тряпкой — торопилась положить её на лоб подруги, хоть как-то облегчить жар. Её движения были резкими, но в них чувствовалась выученная, почти отчаянная забота.

— Я позову лекаря, — коротко бросил Джэбрал, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам себя чувствовал. Не дожидаясь ответа, он стремительно вышел из комнаты, оставив за спиной тихий мир, где мать и дочь наконец-то снова были вместе — пусть даже одна из них едва держалась на краю сил.

***

Анна сидела за массивным столом, склонившись над пергаментом — она как раз дописывала письмо советнику Анаташу, и кончик пера выводил ровные, чёткие строки, будто каждое слово было взвешено и проверено на прочность. В этот миг в комнату скользнула Ферузе и, чуть склонив голову, впустила Джэбрала.

— Ты вернулся, — проговорила Повелительница, и в её голосе, сдержанном и ровном, всё же мелькнуло едва уловимое облегчение — будто с плеч упал ещё один тяжёлый камень.

Джэбрал склонился в приветствии — не в той небрежной полупоклоне, к которому она привыкла, а в почтительном, строгом жесте, где не было ни капли привычной дерзости.

Анна подняла взгляд, чуть нахмурилась, но тут же спрятала эту мимолётную тень за деловитой интонацией:

— Как обстоят дела в городе? Каково настроение людей?

Но прежде чем он успел ответить, Джэбрал вдруг остановился, будто споткнулся о собственные слова.

— Прошу простить меня, Повелительница, — начал он, и от этой непривычной вежливости в воздухе будто повеяло чем-то чужим, неловким. — Прежде чем начать отчёт, я хотел бы обратиться к вам с просьбой.

Анна замерла. Этот Джэбрал был ей незнаком. Она привыкла к его язвительности, граничащей с дерзостью, к тем насмешливым прозвищам, что он бросал ей, как камешки — то в шутку, то вскользь задевая. А теперь это «Повелительница», сказанное без тени иронии, резало слух своей неестественной правильностью.

Не только Анна заметила перемену. Чоксо, стоявший у окна, едва заметно приподнял бровь. Ферухе, уже собравшаяся было что-то сказать, прикусила язык и лишь тихо переглянулась с ним. В их взглядах читалось то же недоумение: что случилось с этим человеком, который всегда шёл напролом, не признавая ни рамок, ни церемоний?

— Я слушаю, — произнесла Анна, голос её прозвучал спокойно, но в этой тишине было напряжение натянутой струны.

— Одной из ваших гостий, Лише, плохо. Я хотел бы попросить вас отправить к ней вашего лекаря, господина Сайса, — сказал Джэбрал, и даже эта просьба прозвучала не как требование, а как почти робкая просьба — ещё одна деталь, выбивавшаяся из привычного образа.

Если просьба и удивила Анну, она не подала виду. Один короткий, выразительный взгляд — и понятливая Ферухе тут же метнулась прочь, шурша подолом, чтобы разыскать Сайса.

Анна откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на мужчину, застывшего перед ней. Джэбрал стоял непривычно прямо, непривычно серьёзно, будто сам пытался примерить на себя новую, тяжёлую роль. Они никогда не были близкими друзьями, но и такой холодной отстранённости между ними прежде не бывало. И именно это Анне не нравилось больше всего: будто между ними выросла тонкая, но прочная стена.

Повелительница вздохнула — тихо, устало, словно этот вздох вытянул из неё ещё немного сил. На мгновение она прикрыла глаза, чувствуя, как в висках нарастает тупая, ноющая боль — след напряжения, копившегося день за днём, капля за каплей.

— Джэбрал, не нужно, — проговорила она, голос звучал мягко, но в нём звенела сталь.

— Не нужно что, светлейшая? — не понял он, нахмурившись, будто пытался нащупать смысл там, где его не было.

— Не нужно строить из себя обиженного ребёнка, — открыла глаза Анна, и взгляд её стал прямым, без снисхождения, но и без жестокости. — Учись принимать и похвалу, и критику. Ты допустил ошибку. Серьёзную ошибку, которая затронула жизни сотен людей. Ты заигрался в богатого властелина, позабыв о самом главном — о том, что твоя главная обязанность — защищать людей. Но, — она подняла руку, не давая ему вставить ни слова, пока голос не прорвался сквозь обиду, — ты тоже был прав. Я не святая. И я тоже ошибаюсь. Но цена каждой нашей ошибки слишком высока. Вот что я хотела донести до тебя.

Джэбрал молчал. Он стоял, глядя в окно, где за стеклом медленно угасал день, и тени ложились на пол, будто пытаясь спрятать его от этого разговора. Анна чувствовала, как пульсирует боль в висках, но не позволяла себе даже поморщиться. Тяжёлый, глубокий вздох мужчины прозвучал в тишине комнаты почти оглушительно.

— Хорошо, — наконец произнёс он и, не спрашивая разрешения, опустился на диван — не вальяжно, как делал это раньше, а тяжело, будто ноги вдруг перестали держать.

Этот маленький, почти незаметный жест сказал Анне больше, чем любые слова: лёд тронулся. Напряжение, сковывавшее его плечи, чуть ослабло. И несмотря на усталость, на эту ноющую боль, на всю тяжесть дня, она тепло, искренне улыбнулась — так, как улыбаются тому, кто наконец перестал прятаться за броней.

— Я действительно облажался, — снова вздохнул он, и в этом признании не было ни бравады, ни попытки оправдаться. — И знаешь, неприятно, когда тебя тычут носом в собственную лужу, прелесть моя. Но ещё хуже от того, что…

Он замолчал, так и не сумев вытолкнуть из себя то, что терзало изнутри. Анна снова печально улыбнулась. Ей не нужно было слышать окончание фразы — она и так поняла всё, что он хотел сказать.

— Я знаю, Джэбрал, я знаю, — тихо проговорила Анна, и в этих словах не было ни упрёка, ни снисхождения — только глубокое, выстраданное понимание.

Джэбрал посмотрел на неё с неожиданной теплотой, будто впервые увидел не Повелительницу, облечённую властью, а просто женщину, на чьи плечи легла тяжесть целого мира. Сколько боли, вины и тихой печали пряталось в её взгляде — столько, что у него внутри что-то сжималось от этого безмолвного груза. Он не знал всей её истории, не знал тех тёмных троп, по которым ей пришлось пройти, но видел, как благодаря ей судьбы людей разворачивались к свету, как рушились оковы, как в глазах тех, кто уже не надеялся, снова загорался огонёк надежды. И всё это — её заслуга.

Анна опустила взгляд на бумаги, разбросанные по столу. Строки, выведенные её рукой, теперь казались ей сухими и незначительными по сравнению с тем, что творилось за пределами этих стен. Пальцы скользнули по краю пергамента, будто искали опору в чём-то привычном, материальном.

— Утром мы уезжаем, — наконец произнесла она, голос прозвучал ровно, без пафоса, как констатация неизбежного. Затем медленно подняла глаза, и в них уже не было прежней усталости — только холодная, собранная решимость. — У меня будет к тебе особое поручение.

***

Перед сном Анна решила заглянуть к своим подопечным — не из долга, а из тихой, почти материнской потребности убедиться, что ночь укрывает их бережно, без прорех. Дверь открыла Тереса. Едва завидев на пороге Повелительницу, девушка поспешно склонилась в низком, почти трепетном поклоне, будто боялась, что даже тень её дерзости оскорбит эту женщину.

— Светлейшая, — проговорила она, отступая в сторону и пряча в этом движении и почтение, и затаённую тревогу.

Анна ответила лёгкой улыбкой — не показной, не властной, а той, что согревает, как слабый, но верный огонёк в тёмной комнате. Она шагнула внутрь.

Лиша, лежавшая на кровати, попыталась приподняться, но застыла под одним-единственным жестом Повелительницы — спокойным, уверенным, не терпящим возражений.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Анна тихо, почти шёпотом: рядом, свернувшись клубочком, сладко посапывала Тисса, и нарушать её сон казалось почти кощунством.

— Всё хорошо, — так же негромко отозвалась Лиша. — Ваш лекарь — просто волшебник.

Анна снова улыбнулась, скользнув взглядом по мирно сопящей девочке. В этом безмятежном дыхании было столько хрупкой, драгоценной тишины, что на мгновение даже собственные тревоги показались ей мелкими и незначительными.

— Утром я покину Оттамору, — наконец произнесла она, и слова прозвучали не как объявление, а как осторожное прикосновение к чужой судьбе.

Тереса, стоявшая за её спиной, вдруг напряглась, будто кто-то дёрнул невидимую струну внутри неё. Она метнула тревожный взгляд на Лишу — словно искала в её лице подсказку, как теперь дышать.

— Вы можете остаться здесь, пока не окрепнете, — продолжила Анна, голос её звучал ровно, без пафоса, но в каждом слове чувствовалась твёрдость, за которой стояла ответственность. — А потом будете вольны сами решать: остаться или покинуть Оттамору. В любом случае властелин окажет вам помощь и гарантирует вашу безопасность.

— То есть… мы можем вернуться домой, в Иррилию? — проговорила Тереса, и в этом вопросе дрожала не просто надежда — в нём звенела целая жизнь, которую она пыталась собрать из осколков.

— Это ваш выбор, — ещё раз спокойно повторила Анна.

— Лиша, ты это слышала? — не удержавшись, Тереса порывисто подскочила к кровати, глаза её сияли, будто в них зажёгся маленький, нетерпеливый огонь.

Подруга улыбнулась ей в ответ, но улыбка вышла тонкой, как лёд на весеннем ручье: снаружи — ясная, а внутри — полная трещин. В её глазах не было той бурной радости, которую так отчаянно пыталась излучать Тереса. Анна, казалось, читала эти чувства без слов. Вернуться туда, где всё было разрушено, где каждый камень напоминал о потерянных, о тех, кого уже не обнять… Это не праздник — это испытание, в котором нужно заново учиться дышать.

Но, как она и сказала, этот выбор они должны сделать сами.

Повелительница повернулась, чтобы уйти, но у самого порога всё же остановилась. Не для того, чтобы добавить что-то важное, а чтобы оставить с ними не приказ, а тихий, почти домашний совет — как оставляют тёплый плед на плечах, когда за окном начинает холодать.