Императрица

Анна осторожно опустила Тиссу рядом с ними, на мгновение задержав взгляд на хрупком, перепачканном личике девочки. Затем она обернулась к своим людям — и в её глазах пылал уже не просто гнев, а холодная, беспощадная решимость.

— Мы забираем этих троих с собой. Остальным выдать еды и чистую одежду, — отчеканила она, и каждое слово прозвучало как приговор прежней тишине и безразличию. Не дожидаясь ответа, Анна первой покинула затхлый барак, оставив за спиной запах отчаяния — и унося с собой искру надежды, которую ещё предстояло разжечь в пламя.

***

По её приказу Тавер вихрем пронёсся по дворцу, сметая всё на своём пути, и в считаные мгновения согнал всех его обитателей — кроме невольников — во двор, прямо перед хозяйским домом. Людской поток, густой и беспокойный, стекался к ступеням, и, несмотря на то что их было в разы больше, чем людей Повелительницы, никто не решился ни на выпад, ни на дерзкий взгляд. Напротив, при виде Тавера в их глазах вспыхивал священный ужас, а колени сами подгибались, будто перед ними стоял не человек, а сама карающая судьба.

Анна, стоя на ступенях, медленно обводила взглядом эту покорённую толпу. Ещё недавно эти люди кичились своим положением, смотрели сверху вниз, раздавали приказы и наслаждались властью. Теперь же они дрожали — так же, как те несчастные, что томились в мрачных бараках. Их надменность рассыпалась в прах, оставив лишь липкий, всепоглощающий страх.

— Господин Тавер, это не то, что вы подумали, — залепетал один из мужчин, почти припадая к земле. — Эти люди… они… они всего лишь рабочие! Никто здесь не удерживается против воли…

Анне было невыносимо слушать эту наглую, бесстыжую ложь. Неужели он и правда считал их настолько наивными, что надеялся обмануть парой пустых слов? В груди закипала ярость — холодная, тяжёлая, словно расплавленный металл.

Ворота двора снова со скрипом отворились, но теперь у них не было стража, и потому никто не заметил, как во двор въехали двое всадников. Один из них, хмуро оглядывая коленопреклонённую толпу, резко выделялся среди всеобщего смятения своей неприкрытой злостью.

— Что здесь происходит?! — прогремел над двором недовольный голос, тяжёлый и властный, будто сам воздух сгустился от его гнева.

Незнакомец обогнул толпу и направился прямиком к ступеням, туда, где стояла Анна со своими людьми. Повелительница едва взглянула на него — и тут же узнала. Это был Ркал Вижн, сын покойного Тиэла Вижна. Значит, её догадки оказались верны: теперь он владел этим домом, этим проклятым местом, этой кровавой торговлей.

Ещё в те чёрные дни, когда Анна сама была здесь рабыней, Ркал славился своей жестокостью. Он не просто следовал отцовским путём — он упивался насилием. В памяти вспыхнул тот страшный эпизод: групповое надругательство над её землячкой, после которого девушка, не выдержав позора и боли, сама оборвала свою жизнь. И теперь, несмотря на строгий запрет работорговли, он тайком продолжал дело отца, пряча злодеяния за показной благопристойностью.

— Кто вы такие? Что вы устроили в моём доме?! — снова рявкнул Ркал, и в его голосе звенела не только ярость, но и уверенность человека, привыкшего, что мир склоняется перед его волей.

— Закрой свой рот! — рявкнул в ответ Тавер, и от этого голоса даже самые стойкие из толпы невольно вжались в землю.

Ркал послушно умолк, метнув в сторону Тавера полный ненависти взгляд. Но вскоре в его глазах мелькнуло узнавание — и маска ярости начала трескаться. Одна эмоция сменяла другую: страх, разочарование, глухая обида… но сильнее всех была злость — тяжёлая, ядовитая, готовая вырваться наружу.

— Этот двор будет закрыт до особого распоряжения, — чётко, без тени сомнения произнесла Анна, и её голос прозвучал в тишине, как удар молота. — Любой, кто посмеет покинуть это место, умрёт на месте.

— Ах ты ж… — зарычал Ркал, и лицо его исказилось от бешенства. Он рванул кинжал из‑за пояса и успел сделать лишь один шаг — резкий, порывистый, полный слепой ярости.

Но не успел он занести оружие, как Чоксо молниеносным движением сбил его с ног. Удар был точным, безжалостным, лишающим не только равновесия, но и всякой надежды на сопротивление.

Анна сжала руки в кулаки, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлое, горькое удовлетворение: час расплаты наконец настал.

***

Дом нового властелина Оттаморы почти не изменился за минувшие годы — по крайней мере, таким он остался в памяти Анны, хоть и видела она его тогда лишь мельком, сквозь пелену страха и унижения. Как и прежде, он сверкал огнями, будто бросая вызов ночной тьме. В каждом зале, в каждом коридоре мерцали свечи — не простые, а из дорогого ароматного воска, стоившего целое состояние. Их тонкий, пряный запах витал в воздухе, смешиваясь с духом роскоши и безнаказанности. Джэбрал явно не стеснялся пользоваться плодами контрабанды, расходуя запасы так, словно они были неисчерпаемы.

Ещё одна деталь бросилась Анне в глаза — стража. Охранники стояли на каждом шагу: у дверей, в переходах, на лестницах. Хоть в этом Джэбрал её не разочаровал: порядок он держал крепко. Но сейчас эта показная бдительность казалась насмешкой над настоящей безопасностью.

Властелин встретил Повелительницу в том самом зале, где когда‑то она впервые увидела Ардэна Таджа. При одном воспоминании о генерале сердце Анны дрогнуло — то ли от горечи, то ли от странной, щемящей тоски. Зал по‑прежнему был залит светом, обставлен с прежней пышностью: низкие диваны манили к отдыху, столы ломились от яств — от изысканных деликатесов до простых, но искусно приготовленных блюд. И это изобилие, эта нарочитая роскошь лишь сильнее распаляли в Анне гнев. Казалось, сама атмосфера зала была пропитана равнодушием к чужой боли.

— Душа моя! — раскинул руки для объятий Джэбрал, и в его улыбке сквозило привычное, почти игривое радушие.

Но, едва взглянув на Анну, он тут же осекся. Улыбка сползла с его лица, словно её смыло ледяной волной. Он понял: сегодня не тот день, когда можно шутить и рассыпаться в любезностях.

— Напомни мне, Джэбрал, на каких условиях ты был отправлен сюда? — без всякого приветствия, холодно и резко спросила Анна. — Для чего я назначила тебя властелином этих земель?

— Я не понимаю… — нахмурился мужчина, и в его взгляде мелькнуло искреннее недоумение.

Вместо ответа Анна вдруг резко подалась вперёд и одним движением смахнула тарелки со стола. Звон разбитого фарфора и хрусталя разнёсся по залу, резкий и оглушительный, словно раскат грома. Даже стражи у дверей встревоженно заглянули внутрь, пытаясь понять, что происходит. Джэбрал с тревогой метнул взгляд на Тавера, но тот лишь равнодушно отвёл глаза в сторону. Никто не спешил объяснять ему причину ярости Повелительницы.

Анна обернулась, и из её глаз, казалось, летели искры — яркие, обжигающие, готовые поджечь всё вокруг.

— Почему ты не знаешь, что творится на вверенной тебе территории?! — выкрикнула она, и голос её прозвучал как приговор.

Джэбрал растерянно оглянулся на своих приближённых. Те смотрели на него с таким же непониманием, а в некоторых взглядах читался даже испуг. Никто из присутствующих не мог постичь, что же вызвало такой гнев их госпожи.

— Прошу простить меня, светлейшая, но я и правда не понимаю, в чём дело, — склонился перед Анной Джэбрал, низко, почти до земли, и в этом поклоне было не столько смирение, сколько растерянность человека, внезапно осознавшего, что почва уходит у него из‑под ног. — Но если вы объясните, в чём была моя ошибка, я…

— Ошибка? — перебила его Анна, и слово это прозвучало как удар хлыста.

Схватив Джэбрала чуть выше локтя, она резко потянула его за собой, не давая ни секунды на раздумья. По её расчётам, телега с девушками как раз должна была прибыть. И она не ошиблась. С тихим, протяжным скрипом колёс к дому медленно подъезжала повозка, словно сама судьба подталкивала её к этому порогу.

— Смотри, властелин, — прорычала Анна, подталкивая Джэбрала к телеге. — Вот твоя ошибка. Ошибка, которая стоила жизни этим людям.

Первой с повозки соскочила Луна — огромная белая волчица. Её появление заставило стражу попятиться, а кого‑то и вовсе отступить с тихим испуганным возгласом. Следом спустился Сайс. Лекарь Повелительницы бережно помог сойти молодой девушке, затем спустил на землю ребёнка. Оба были невероятно худы, их глаза были полны страха, а движения — неуверенными, словно мир вокруг был для них чужим и враждебным. Пока Джэбрал ошеломлённо смотрел на них, Сайс подхватил на руки ещё одну женщину. Она была так же измождена, а главное — без сознания, её голова бессильно склонилась набок.

И почему‑то именно вид этой безжизненной фигуры заставил сердце Джэбрала сжаться в тугой узел. Он сам не понимал, откуда взялось это чувство — тяжёлое, давящее, незнакомое. Эмоции, которых он прежде не знал, вдруг прорвались сквозь привычную броню уверенности, обнажая то, что он так долго прятал даже от самого себя.

— Кто это? — прохрипел мужчина, будто голос его вдруг проржавел и рассыпался на острые осколки.

— Это девушки из бараков Вижна, — выплюнула Анна, и каждое слово звучало, как удар кнута. — Их и сотни других выкрали из домов, вырвали из привычной жизни, лишили не только свободы, но и самих себя. Пока ты тут разыгрывал из себя всесильного властелина, эти люди сгорали в чужом огне, теряли жизни одну за другой!

— Я… не знал, — выдавил Джэбрал, словно эти слова царапали ему горло изнутри.

— Твоё незнание стоит слишком дорого, — тихо, почти шёпотом произнесла Повелительница, и от этой тишины стало ещё страшнее.

Что именно сломало его — намёк на ошибку, унизительный разнос перед собственными людьми или что-то совсем иное, спрятанное глубоко внутри, — никто не смог бы сказать наверняка. Но терпение Джэбрала треснуло с сухим, зловещим хрустом, а затем взорвалось, как перегретый котёл.

— Да можно подумать, ты у нас святая! — рявкнул он вдруг, и голос его сорвался на хриплый крик. — Будто у тебя там, в твоих владениях, всё гладко и тихо! Будто не случается ничего, что стоило бы слёз и крови! Раз это моя территория, значит, и разбираться с бедой здесь — моё дело. И я буду решать всё сам, слышишь?!

Присутствующие застыли, будто их окатили ледяной водой. Никто не ждал такого взрыва. Тавер и Чоксо синхронно шагнули вперёд, готовые в любой миг броситься наперерез, но Анна лишь небрежно, почти лениво подняла руку — и они замерли на месте. Она сузила глаза и уставилась на Джэбрала, и этот взгляд был тяжелее любого меча. Пусть она и смотрела на него снизу вверх — от этого её сила не становилась меньше, наоборот, будто давила ещё сильнее. На губах её мелькнула жёсткая, почти хищная улыбка — не добрая, не тёплая, а такая, от которой по спине ползли мурашки.

— Не забывайся, Джэбрал, — произнесла она спокойно, но в этом спокойствии звенела сталь. — Помни, кто я. Помни, что эта земля не твоя. Я лишь позволила тебе здесь властвовать — и могу так же легко забрать это право обратно.

В тот же миг плечо Джэбрала пронзила острая, обжигающая боль — будто в него вонзили раскалённый клинок. С каждой секундой становилось всё невыносимее, боль расползалась, терзая каждую жилку. Наконец он зашипел, не в силах сдержать этот звук, и его правая рука метнулась к больному месту, сжимая его, будто пытаясь выдавить эту муку наружу. Люди властелина дёрнулись к своему главарю, но так и не решились сделать ни шага — лишь переглядывались, и в их взглядах плескались страх и растерянность. Джэбрал медленно, тяжело опустился на колени, всё ещё стискивая плечо, лицо его исказилось от боли.

— Я была услышана? — тихо, почти ласково спросила Анна, но в этом голосе не было ни капли мягкости.

— Да, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, голос звучал надтреснуто, как старое стекло.

— Хорошо, — кивнула Повелительница.

И боль исчезла так же внезапно, как и пришла — будто кто-то резко выдернул клинок. Джэбрал шумно, жадно втянул воздух, будто только что вынырнул из глубокой воды. Анна не сказала больше ни слова. Развернувшись, она пошла обратно в дом, следом за Сайсом и девушками, её шаги были ровными, уверенными, без лишней спешки.

Позже Джэбрал нашёл её в том же зале. Она сидела на одном из многочисленных диванов, тяжело уронив голову на руку, неподвижная, словно вырезанная из камня. Перед ней стоял Сайс и ровным, чётким голосом докладывал о делах.

— …сейчас её искупают и переоденут. За этим следят Ферухе и Нина, — закончил он.

— Хорошо, спасибо. Ты, как всегда, молодец, Сайс, — тихо поблагодарила Повелительница, не поднимая головы.

Молодой лекарь склонился в почтительном поклоне и бесшумно отступил в тень, растворяясь среди полумрака зала. Анна перевела взгляд на Джэбрала — в её глазах не было ни тревоги, ни удивления, лишь холодная, расчётливая внимательность.

Властелин шагнул ближе, его пальцы скользнули к рукояти кинжала на поясе — резко, будто движение вырвалось само, помимо воли. В тот же миг Тавер и Чоксо выросли перед ним, напряжённые, как натянутые тетивы, готовые в любой миг броситься вперёд. Но прежде чем они успели шевельнуться, Джэбрал взмахнул клинком — быстрым, безжалостным движением, и на его щеке расцвёл глубокий порез.

Алая кровь брызнула на каменные плиты, заструилась по коже, сбегая к подбородку, капая на пол тяжёлыми, густыми каплями. В зале повисла звенящая тишина — будто весь мир затаил дыхание.

— Что это за шрамы? — спокойно спросила Анна, скользнув взглядом по лицам подчинённых Ночного Короля, где одинаковые порезы чернели, словно выжженные клейма.

— Это результат их ошибки, — хрипло ответил Джэбрал, и эти слова ударили Анну, как раскат грома из ясного неба.

Память вспыхнула обжигающим воспоминанием: именно так люди из «братства» наказывали себя за провинность. Один шрам — как клеймо вины. Второй раз клинок не оставляет шанса: он сносит голову. Это увечье было не просто раной — оно служило единственным и последним предупреждением.

— Поднимайся, — отрезала Повелительница, голос её звучал твёрдо, без намёка на жалость. — У нас слишком много дел, чтобы тратить время на самобичевание.

Джэбрал молча подчинился. Кровь всё ещё сочилась из раны, стекая по коже, но никто не сделал и шага, чтобы остановить её или обработать порез. В этом молчании читалось нечто большее, чем равнодушие — это было признание: наказание принято, и теперь нужно двигаться дальше.

Дальнейший разговор шёл в сухом, деловом ритме. Повелительница, Джэбрал и его первый помощник обсуждали, как лучше всего усмирить зарвавшегося потомка Вижна — взвешивали варианты, оценивали риски, раскладывали ходы, словно фигуры на шахматной доске. Слова падали в тишину, как камни в тёмную воду, не оставляя лишних волн.

Когда все вопросы были решены, Анна покинула зал, сопровождаемая Чоксо и Сайсом. Их шаги растворились в гулкой тишине коридоров, а Джэбрал, его друг Соно и Тавер остались стоять посреди зала, будто прикованные к месту.

Едва за Анной закрылись тяжёлые двери, Соно протянул своему господину носовой платок и флягу со спиртным. Джэбрал от платка отмахнулся, но к фляге приложился жадно, будто хотел смыть с себя не только кровь, но и горечь собственных слов.

— Мне казалось, что удивить меня уже невозможно, — протянул Соно, задумчиво покачивая головой. — Напугать — тем более. Но чем дольше я наблюдаю за нашей Повелительницей, тем сильнее она переворачивает всё, во что я верил.

— А ты, похоже, и вовсе считаешь себя бессмертным, — добавил Тавер, скрестив руки на груди.

— Знаю, — глухо отозвался Джэбрал.

Он не мог признаться ни им, ни даже самому себе, что вид тех измученных девушек ударил по нему сильнее любого клинка — разжёг ярость и одновременно вонзил в грудь острый шип вины. Анна была права во всём, и от этого становилось только горче. Ему было невыносимо осознавать, что его, властелина, повелителя, выставили провинившимся мальчишкой — словно нашкодившего котёнка, которого ткнули носом в лужу.

— Как телохранитель Повелительницы, я должен был бы тебя прикончить за такую дерзость, — внезапно произнёс Тавер. Джэбрал и Соно резко обернулись к нему.

Но в глазах Тавера не было угрозы — лишь усталая ирония.

— А как старый знакомый — скорее налью ещё.

С этими словами он выхватил флягу из рук Джэбрала и припал к горлышку, делая долгий, жадный глоток.

***

Утро на торговой площади выдалось шумным и беспокойным — толпа бурлила, словно вскипающая смола, и каждый голос сливался в единый гул, тяжёлый и напряжённый. Люди перешёптывались, тыкали пальцами, вытягивали шеи, стараясь разглядеть помост, где в плотном кольце воинов Джэбрала на коленях стояла дюжина мужчин и женщин. Ещё вчера они расхаживали здесь, будто хозяева жизни, раздавали приказы и смеялись над чужими бедами, а сегодня сами оказались на месте «товара» — униженные, скованные, лишённые прежней спеси.

Они стали живым предостережением для каждого, кто посмеет нарушить новые законы или бросить вызов самой Белой Волчице.

Анна стояла неподалёку, окружённая своими ближайшими людьми. Холодным, неподвижным взглядом она следила не за приговорёнными — их эмоции были ей до скуки предсказуемы: ярость, гнев, горькая обречённость, — а за толпой. Именно здесь, в глазах простых горожан, разворачивалась настоящая драма. Те, кто когда‑то и сам грешил, испуганно прятали взгляды, будто боялись, что их мысли прочтут. Недовольные сжимали кулаки, в их глазах тлел глухой протест против новой власти. Бывшие рабы, напротив, едва сдерживали ликование — для них это был миг торжества справедливости, сладкий, как первая капля свободы после долгих лет тьмы. А кто‑то стоял с пустым, отрешённым лицом — им было всё равно, пока беда не касалась их самих.

Когда Джэбрал дочитал приговор, площадь взорвалась шквалом голосов — крики, шёпот, всхлипы, проклятия слились в один оглушительный гул. Но стоило Анне сделать всего один шаг вперёд, как шум стих, будто кто‑то резко оборвал невидимую струну. Над площадью повисла звенящая тишина, плотная и тяжёлая, как предгрозовое небо.

Рядом с Повелительницей бесшумно встала Луна — её верная защитница и любимица, тень, всегда следующая за хозяйкой.

— Белая Волчица… — прошелестел по толпе благоговейный шёпот, перекатываясь от человека к человеку, словно священное заклинание.

Многие смотрели на Анну как на ожившее божество — с трепетом, почти с молитвенным восторгом. Приговорённые, напротив, источали ненависть, густую и ядовитую. Особенно сын Тиэла: он изрыгал проклятия, его голос срывался на хриплый крик, глаза пылали безумием. Но Анна скользнула по толпе скучающим, почти равнодушным взглядом, будто всё это было не более чем утомительным спектаклем, и повернулась к приговорённым.

— Казнить, — произнесла она ровным, бесстрастным голосом, в котором не было ни гнева, ни удовольствия — лишь холодная необходимость.

И ушла, не оборачиваясь. Она не видела, как одного за другим заставляли склонить головы, как над ними зловеще взметнулись топоры, как сталь обрушилась вниз, обрывая жизни.

Тавер, уже поджидавший у лошадей, торопил её. Он знал: толпа, вдохнув запах крови, может обезуметь в мгновение ока, превратиться в неуправляемую стихию. Нужно было уходить — быстро, без промедления.

Но едва Анна приблизилась к лошадям, мир перед глазами вдруг поплыл, словно растворяясь в мутной дымке. Головокружение накатило тяжёлой волной, подступило к горлу тошнотой. Чоксо мгновенно оказался рядом, крепко подхватив её за локоть, не давая упасть.

— Быстрее! — рявкнул Тавер, подгоняя всех, будто за ними уже гналась сама тьма.

Слабость всё ещё сжимала Анну, словно ледяные пальцы, но Чоксо не дал ей времени поддаться ей: он легко подхватил её на руки, усадил в седло, а сам сел позади, осторожно придерживая, будто боялся, что она рассыплется от одного неловкого движения. Тавер вскочил на свою лошадь, и они сорвались с места, оставляя за спиной площадь, пропитанную страхом и кровью, и город, который теперь жил по новым законам — законам Белой Волчицы.

***

Копыта глухо ударили о брусчатку — отряд влетел во двор дома Джэбрала, будто убегая от самой судьбы. Тавер спешился первым, грудь вздымалась от быстрой езды, но в глазах плескалось облегчение: успели. Он резко обернулся к Чоксо и Анне, словно боялся, что если хоть на миг потеряет их из виду, всё рассыплется в прах.

Вакхалиец сошёл с коня с привычной ловкостью и одним плавным движением снял Анну с лошади — легко, будто она не Повелительница, а просто уставшая девочка. Не успел Чоксо поставить её на ноги, как Тавер уже схватил за локоть пробегавшего мимо служащего — хватка вышла жёсткой, почти железной.

— Найди лекаря Повелительницы, — рявкнул он, не тратя слов на вежливость. — Пусть немедленно явится в её покои!

— Со мной всё в порядке, — вяло отмахнулась Анна, но тут же пошатнулась, будто земля под ногами вдруг стала зыбкой.

— Вижу, — хмыкнул Тавер, и в этом хмыке было больше тревоги, чем насмешки. На этот раз он не стал ждать, пока она снова покачнётся, — просто подхватил её на руки, крепко, без церемоний.

Анна вяло дёрнулась, попыталась протестовать, но слабость липла к ней, как тяжёлый плащ, и сил на настоящее сопротивление не осталось.

В покоях их уже ждали: Сайс стоял у окна, спокойный и собранный, а рядом суетилась Нина, будто предчувствовала беду.

— Что случилось? — вскрикнула помощница, бросаясь вперёд, глаза её расширились от испуга.

— Ей стало плохо, — коротко бросил Тавер, укладывая Анну на постель. Движения его были резкими, но осторожными — будто он боялся, что она рассыплется от одного неловкого касания.

— Всё со мной хорошо, — пробормотала Анна, прикрывая глаза, будто хотела спрятаться от всех этих встревоженных взглядов. — Просто на улице слишком жарко…

Сайс тут же шагнул к ней, привычно деловитый, будто не перед ним Повелительница, а обычный пациент. Нина не удержалась и тут же принялась выговаривать Анне за легкомыслие, голос её звенел, как натянутая струна.

— Не понимаю, почему вы все так волнуетесь, — снова пробормотала Анна. — Всего лишь перегрелась на солнце.

— Скажешь это Ардэну сама, — буркнул Тавер и скрестил руки на груди, будто хотел этим жестом отгородиться от грядущих неприятностей. — Лично я не собираюсь сокращать срок своей жизни.

Анна метнула на него недовольный взгляд, тяжёлый и колючий. Рядом Нина не смогла сдержать смешок — и тут же прикрыла рот ладонью, но глаза всё равно искрились весельем.

— При чём здесь генерал? — буркнула Анна, бросив ещё один сердитый взгляд на подругу.

— А при том, что если с тобой что-то случится, наш драгоценный генерал Ардэн Тадж свернёт мне шею, — нахмурился Тавер. — Нас и так ждёт малоприятный разговор, когда он узнает, что мы покинули столицу.

— Мои решения никак не касаются генерала, — резко ответила Анна и тут же тихо ойкнула, получив лёгкий, но твёрдый хлопок по руке.

Это Сайс пытался измерить её сердцебиение, а она всё ёрзала, мешая ему работать. Анна тут же насупилась и замерла, будто примерзла к постели. Зато Нина и Тавер, почувствовав слабину, тут же разошёлись — теперь они не просто волновались, а откровенно подначивали Повелительницу.

Чоксо стоял чуть в стороне, спокойный, как скала посреди бурного моря. Анна порой ловила себя на мысли, что завидует этому его невозмутимому спокойствию — умению оставаться хладнокровным, даже когда вокруг всё летит в тартарары.

— Что ж, — наконец произнёс Сайс, закончив осмотр. — Ничего серьёзного я не вижу. Скорее всего, причиной головокружения действительно послужила жара. К тому же, некоторые сегодня утром так ничего и не ели. Ведь так?

Он посмотрел на Анну строго, почти по-отечески, и от этого взгляда она вдруг покраснела, будто её поймали на детской шалости.

Под этим внимательным, не терпящим возражений взглядом Анна невольно опустила глаза. Да, тот завтрак, что принёс утром Ферухе, она тайком скормила Луне. Аппетита не было, а от запаха жареной рыбы её и вовсе замутило. Зато волчица умяла всё до последней крошки — с таким аппетитом, что даже стыдно стало.

— Отдых, еда и обильное питьё, — подвёл итог Сайс, голос его звучал твёрдо, без намёка на уступки. — Вот и всё, что нужно для улучшения самочувствия светлейшей Повелительницы. Я попрошу Феру, чтобы она всё приготовила. И в этот раз проследит лично.

— Я не пойму, — нахмурилась Анна, приподнимаясь на локте, голос её дрожал от возмущения. — Я для вас кто? Повелительница или малое дитя?

Тавер, Нина и Сайс переглянулись — и в унисон, будто отрепетировали заранее, выдали:

— Дитя!

Анна схватила ближайшую подушку и швырнула её в эту смеющуюся, невыносимо заботливую троицу. Те с хохотом метнулись к выходу, едва успевая увернуться. Чоксо, оставшись на месте, лишь тихо, с тёплой улыбкой покачал головой — будто всё это было самым обычным делом в его непростой жизни.

***

Казнь ударила по толпе, как раскат грома по натянутой коже барабана — и произвела ровно тот эффект, на который рассчитывали: учуяв запах крови, народ вспыхнул, захлебнулся диким, жадным возбуждением и теперь жаждал продолжения. Волна ярости и восторга катилась по площади, грозя перерасти в неуправляемый шторм. Последствий удалось избежать, но далось это дорогой ценой — пришлось ломать, давить, усмирять, тратить силы до последней капли. И лишь одно спасало: Повелительница успела покинуть площадь вовремя, словно чувствовала, когда нужно уйти, чтобы не утонуть в этом бурлящем море.