Императрица

— Вы собираетесь тащить эту зверюгу в дом?! — не выдержал мужчина, голос его сорвался на резкий, почти испуганный тон.

Луна тут же отозвалась низким, утробным рыком. Она медленно, без лишней суеты надвинулась на проводника, и в этом движении не было угрозы ради угрозы — только холодная, расчётливая готовность действовать. Мужчина попятился, инстинктивно хватаясь за меч, висевший под плащом.

— Только попробуй — и она тут же вцепится в твоё горло, — спокойно, почти буднично предупредил Тавер. — Если мой клинок не достанет тебя первым.

Мужчина замер, метнув быстрый взгляд на телохранителя. Но если Тавер внушал опасение, то Луна пугала по-настоящему — в её янтарных глазах читалась абсолютная, звериная решимость.

Из‑за спины Тавера вышла Анна. Не торопясь, без показной храбрости, она подошла прямо к Луне и положила ладонь на огромную голову волчицы. Маленькая рука Повелительницы почти утонула в густой шерсти, но в этом жесте была такая уверенность, что даже воздух вокруг будто стал тише.

— Нас, кажется, уже ждут, — мягко, но твёрдо напомнила она.

Под её ладонью Луна мгновенно успокоилась — шерсть перестала топорщиться, рык стих, хотя взгляд по-прежнему не отпускал проводника. Тот нервно сглотнул. Поворачиваться к этому зверю спиной было откровенно страшно, но и стоять столбом дольше было нельзя. Собравшись с духом, он всё же развернулся и, стараясь не делать резких движений, повёл их дальше.

Едва вся компания переступила порог и оказалась в просторном холле особняка, как с лестницы, ведущей на второй этаж, раздался звонкий, радостный крик:

— Госпожа!

Анна с лёгкой улыбкой наблюдала, как по ступеням стремительно сбегает красивая девушка в дорогом платье — лёгкая, стремительная, будто сама радость обрела форму. Не сбавляя скорости, она бросилась к Повелительнице и заключила её в объятия, на мгновение забыв обо всех церемониях. Анна обняла её в ответ, крепко, по‑родственному.

Но тут же девушка, словно опомнившись, резко отскочила назад и низко, почти до пола, поклонилась.

— Приветствую вас, светлейшая.

Проводник, наблюдавший эту сцену, застыл, будто наткнувшись на невидимую стену. В его глазах читалось неподдельное изумление: он никак не ожидал, что хозяйка этого дома — женщина, явно знатная и влиятельная, — будет так искренне, так безоглядно радоваться этим людям и почтительно склоняться перед Анной.

— А я ведь говорила, — тихо, с насмешливой улыбкой протянула Нина, глядя на него с почти дружеской издёвкой. Затем она повернулась к хозяйке дома и, чуть склонив голову, спросила: — Милая, скажи, где ты такого негодяя себе нашла?

— Наставница, вы о чём? — удивлённо спросила девушка, в её голосе скользнуло лёгкое замешательство, будто она пыталась нащупать связь между сказанным и тем, что происходило вокруг.

— Да так, пустяки, — махнула рукой бывшая наложница, словно отгоняя назойливую мысль, и в этом небрежном жесте промелькнула тень какой‑то давней, не до конца забытой истории.

Девушка опустила взгляд — и тут же её лицо озарилось тихой, почти трепетной улыбкой: перед ней стояла Луна, перепачканная дорожной грязью, но по‑прежнему величественная.

— Позволите, светлейшая? — тихо спросила она, будто испрашивая дозволения на что‑то очень личное.

— Конечно, — тёплой, искренней улыбкой ответила Анна.

Не обращая внимания ни на дорогое платье, ни на грязь, облепившую волчицу, девушка опустилась на колени прямо на каменный пол и крепко обняла зверя, прижимаясь к её боку, а потом склонилась к уху и стала что‑то тихо шептать — слова, которых никто не мог разобрать, но в которых слышалась вся нежность мира. Луна, поначалу чуть насторожённая, постепенно расслабилась; её шерсть перестала топорщиться, а чёрный бархатный нос гордо задрался вверх, будто она принимала эту любовь как должное, но всё равно была ей рада.

— Ох, что же это я! — вдруг спохватилась девушка, резко вскочила на ноги, и в её движениях снова появилась та стремительность, с которой она сбегала по лестнице. — Вы же с дороги, наверняка устали, промокли до нитки! Скорее идите за мной — я провожу вас туда, где вы сможете отдохнуть. Баню уже растопили, там тепло и пар такой, что любая усталость слетает, как старая кожа.

— Баню нельзя! — резко, почти отрывисто бросил Сайс, и в его голосе прозвучала не властность, а тревога человека, который слишком хорошо знает цену чужой слабости.

Девушка удивлённо обернулась, в её глазах мелькнуло непонимание.

— Вернее… мы с удовольствием попаримся, — уже мягче, стараясь сгладить резкость, пояснил лекарь. — Но госпоже лучше обычную ванну — с тёплой, не горячей водой. Иначе из‑за переутомления у неё может пойти кровь носом. Это не каприз, а простая осторожность.

— Ох, конечно, конечно, — поспешно закивала девушка, будто укоряя себя за то, что не подумала об этом раньше. — Стеран! — крикнула она, обращаясь к проводнику, и голос её вдруг стал властным, совсем не похожим на тот, каким она только что шептала Луне. — Отнеси воды в ванную гостевой комнаты. Скорее! Чего застыл?

Стеран, которого только теперь все узнали по имени, запоздало кивнул и метнулся прочь, растворяясь в полумраке коридора.

Ирида повела их дальше, и её шаги теперь звучали твёрже — в них появилась хозяйская уверенность женщины, которая отвечает за свой дом и тех, кто в нём оказался.

— Игнисс… — начала было Нина, но осеклась.

— Здесь меня зовут Ирида, — с лёгкой улыбкой поправила хозяйка дома, и в этой улыбке не было обиды — лишь мягкая просьба не тревожить старые имена.

— Ах да, прости, Ирида, — тут же подхватила Нина, и в её интонации прозвучала искренность, лишённая всякого лукавства. — А чей это дом?

— Мой и моего мужа, — просто ответила Ирида, будто этим коротким ответом снимала все лишние вопросы.

Нина и Ферухе обменялись быстрыми, понимающими взглядами — в них читалось: «Теперь многое становится на свои места». А вот Тавер по-прежнему ничего не понимал. У него мелькали кое‑какие догадки, смутные, как тени на стене, но озвучивать их он не спешил: сперва нужно было убедиться, что это не просто игра воображения.

Ирида привела их на второй этаж, где располагались гостевые спальни — просторные, с высокими потолками и тяжёлыми шторами, приглушавшими уличный шум. Разместив всех по комнатам, она предложила лично проводить желающих в баню, а для Повелительницы уже приготовили ванную в смежной комнате. Стеран работал быстро и молча: вскоре в комнате для Анны стояла большая лохань, над которой вился лёгкий пар, а на скамье лежали чистые полотенца и льняная рубашка.

Решили, что в баню первыми пойдут Нина и Ферухе, потом — Сайс и Тавер, а Чоксо останется последним: он будет ждать, пока Тавер сменит его на посту. Анна же направилась в ванную. Она хотела поговорить с Иридой, задать несколько вопросов, которые не давали ей покоя, но усталость, копившаяся неделями, вдруг навалилась всей тяжестью. Едва она опустилась в тёплую воду, как веки стали невыносимо тяжёлыми. Мысли рассыпались, как сухие листья на ветру, и Повелительница уснула прямо в ванной — тихо, без сновидений, впервые за долгое время позволив себе просто быть, не думая ни о тронах, ни о врагах, ни о долге.

***

Утро ворвалось в комнату щебетом птиц — лёгким, звонким, почти нахальным, будто пернатые нарочно старались разбудить ту, кто имела право спать дольше всех. Анна открыла глаза — и тут же снова зажмурилась, словно от удара: яркий солнечный луч падал прямо на кровать, безжалостно выхватывая из полумрака каждую деталь.

Она помнила лишь обрывки вчерашнего вечера: как пыталась говорить с Иридой, но слова путались, язык тяжелел, а веки наливались свинцом. Помнила, как опустилась в тёплую воду — и провалилась в сон, глубокий и бездонный. А теперь она лежала в постели, чистая, переодетая, укрытая мягким одеялом. Значит, Ирида всё‑таки не оставила её одну, помогла, переложила, укрыла… Но эти заботы теперь казались далёкими, почти чужими.

Сладко потянувшись, Анна села — и в тот же миг мир качнулся. Тошнота накатила внезапно, резко, безжалостно, скрутив внутренности тугим узлом. Вскочив с постели, она заметалась взглядом по комнате в поисках хоть чего‑то подходящего. В отчаянной надежде заглянула под кровать — и едва не выдохнула с облегчением, увидев там ночную вазу.

Именно в этот миг в комнату вошла Ферухе, держа в руках кувшин с чистой водой.

— О боги, — выдохнула она, и в этом возгласе слились и испуг, и мгновенное понимание. Бросив кувшин на стол, девушка метнулась к госпоже.

Анну выворачивало долго, безжалостно, до изнеможения. Когда приступ наконец стих, Повелительница так и осталась сидеть на полу, устало прислонившись спиной к кровати, будто только эта опора не давала ей рассыпаться на части.

— Держи, — Ферухе протянула ей стакан с водой, прохладная влага скользнула по пересохшему горлу. — Сейчас позову Сайса.

Анна прополоскала рот, умыла лицо, стараясь смыть не только следы болезни, но и это унизительное ощущение собственной слабости. Вскоре Ферухе вернулась — и не одна: следом за ней в комнату вошёл Сайс. Лекарь остановился на пороге, и в его взгляде не было ни упрёка, ни осуждения — только спокойное, выстраданное понимание человека, который видел слишком многое.

— Так, — коротко бросил он, шагнул к своей сумке и принялся рыться в ней с той сосредоточенной деловитостью, которая появляется у врачей в критические минуты. Через мгновение он вытащил синий мешочек, развязал его и достал небольшой белый корешок. — На‑ка, пожуй это пока. Я приготовлю настой. Феру, сделай ей завтрак — что‑то лёгкое, нежирное.

Ферухе молча кивнула, схватила ночную вазу и выскользнула из комнаты, будто боялась потерять хоть секунду. Сайс помог Анне перебраться на кровать. Она послушно взяла корешок и начала жевать. Вкус оказался не таким уж отвратительным: терпкий, с лёгкой кислинкой, он будто собирал рассыпавшиеся чувства в одну точку. И тошнота действительно начала отступать, растворяясь, как утренний туман под солнцем.

Рука Анны сама собой легла на живот — ещё плоский, ничем не выдающий той тайны, что жила внутри. До этого момента она всё ещё пыталась убедить себя, что усталость и головокружение — лишь плата за долгий путь, за бессонные ночи и вечную гонку. Но утренняя тошнота… Она не оставляла места для самообмана.

— Не волнуйся, малыш, — еле слышно прошептала Анна, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от той огромной, тихой решимости, что рождается в сердце матери. — Я сделаю всё, чтобы ты родился в безопасности.

В комнате повисла тишина, густая и тёплая, как будто само пространство решило прислушаться к этим словам. Где‑то за окном всё так же щебетали птицы, но теперь их голоса звучали не как назойливый шум, а как обещание нового дня — дня, ради которого стоило бороться.

***

Стеран стоял, подпирая плечом стену малой гостиной, и исподволь наблюдал за незнакомцами. В груди ворочалось неспокойное чувство — смесь любопытства и тревоги. У него накопилась целая вереница вопросов, но главный из них, тяжёлый и неотступный, звучал просто: кто они такие? Почему хозяйка встретила их с такой искренней радостью, а потом строго-настрого приказала никому не говорить об их присутствии в доме?

Они явно были чужестранцами. Их черты — тонкие, выразительные, непривычные для этих мест — больше подходили людям с южных земель. Даже в спокойной неподвижности в них чувствовалась иная стать, иная порода. Жаль только, что язык, на котором они переговаривались, оставался для Стерана глухой загадкой — звуки скользили мимо, не складываясь в смысл.

Сейчас в комнате собрались не все: лишь трое — воин, молодой парень и женщина. Женщина бросила на него насмешливый, почти дерзкий взгляд и что-то тихо сказала парню; тот едва заметно усмехнулся. Воин же, не привлекая к себе внимания, следил за улицей — делал это так ловко и незаметно, что ни один прохожий не догадался бы, что за ним наблюдают.

«Странные они какие-то, — в который раз подумал Стеран, хмуря брови. — Как бы у хозяйки из-за них беды не вышло».

В комнату вошла Ирида, а следом за ней — немолодая служанка Шаиса, бережно державшая поднос с чайником и чашками. Стеран поклонился. Ирида ответила лёгким кивком и, обратившись к гостям, произнесла несколько фраз на том самом непонятном языке. Ей ответила женщина; Ирида кивнула и тут же принялась помогать Шаисе расставлять чашки.

Наблюдая за хозяйкой, Стеран вдруг поймал себя на мысли: ведь и у неё те же черты — те же очертания скул, тот же разрез глаз, тот же оттенок кожи. Значит, она тоже с тех далёких земель? Связана с ними кровно или по какой-то иной, скрытой причине?

Дверь снова скрипнула, и в зал вошла… Стеран замер, будто в грудь ему ударили невидимым кулаком. Это был не пёс — никогда не был. Перед ним стояла белоснежная волчица, и глаза её сияли невероятной, почти неземной синевой. Вчера в полутьме, под дождём и грязью, он принял её за крупную, непокорную собаку. Теперь же, при дневном свете, зверь предстал во всей своей дикой, завораживающей красоте — умный, гордый, опасный.

А следом за волчицей в зал вошла и её хозяйка. При ярком свете дня Стеран смог разглядеть её как следует: невысокая, русоволосая, с лицом, в котором было больше силы, чем хрупкости. Но самым поразительным были её глаза — такие же насыщенно-синие, как у волчицы. Совпадение? Едва ли. В каждом её движении сквозила не просто грация — в них ощущалась власть, спокойная и непререкаемая, словно сама земля признавала её право стоять на ней твёрдо.

При виде девушки Ирида тут же склонилась в почтительном поклоне. Шаиса поспешила последовать её примеру. А Стеран не спешил опускать голову. Он стоял, сузив глаза, и вглядывался в незнакомку, не замечая, как все взгляды в комнате медленно, неотвратимо обращаются к нему. «Да кто она такая?» — молча кричал он про себя, и этот вопрос звенел в ушах, заглушая все остальные звуки.

Будто отвечая на его безмолвный вызов, Ирида повернулась к нему, и голос её прозвучал жёстко, как щелчок кнута:

— Стеран, — прошипела она, едва сдерживая раздражение. — Немедленно склони голову. Перед тобой сама Белая Волчица, Великая Анна Баладжар, Повелительница Аркахаллы.

Стеран рухнул на колени так стремительно, будто земля сама вылетела из‑под его ног. Холодный пот змеёй скользнул по спине, пропитал рубаху, стянул кожу. В голове, словно в насмешку, вихрем закружились воспоминания — каждое его слово, каждый дерзкий взгляд, брошенный этим гостям, теперь казались непростительной, чудовищной оплошностью. Да разве он мог знать, перед кем смел держать себя так вольно?

Анна смотрела на сжавшегося у её ног мужчину с лёгкой, едва уловимой ироничной улыбкой. От вчерашнего наглого, неприветливого проводника не осталось и следа: перед ней был обычный человек, трясущийся перед властью, осознавший всю хрупкость своей дерзости. Но в этой улыбке таилась и тень недовольства: Анне не по душе пришлась та лёгкость, с которой Ирида раскрыла её личность перед этими людьми.

— Безопасно ли это? — спросила она на языке Аркахаллы, не сводя взгляда с Ириды.

— Не волнуйтесь, светлейшая, — тут же отозвалась девушка, и в её голосе звучала спокойная уверенность человека, который привык отвечать не только за себя, но и за тех, кто рядом. — Стеран и Шаиса служат именно мне, а не моему супругу. Оба связаны со мной долгом жизни. Они ни словом, ни действием не осмелятся ослушаться меня или выдать вашу личность кому‑либо.

— Хорошо, — проговорила Анна уже на всеобщем, и от этой короткой фразы оба — и Стеран, и Шаиса — вдруг резко побледнели, будто услышали приговор. — Не хотелось бы в случае чего терять столь умелых людей.

Те, кто хорошо знал Повелительницу, без труда прочли в этих словах блеф — холодную, расчётливую игру, призванную закрепить в сознании слуг тяжесть их долга.

Анна опустилась в кресло — не устало, а с той собранной неторопливостью, которая бывает у людей, привыкших держать спину прямой даже в покое. Луна тут же устроилась у её ног, положив тяжёлую голову на лапы, но не сводя внимательных синих глаз с комнаты.

Шаиса, раздававшая чай, замерла в нескольких шагах от Повелительницы, скованная нерешительностью. Она не знала, как подойти, чтобы ненароком не потревожить зверя, не вызвать его рычания. Ирида, заметив заминку, молча взяла другую чашу и сама поднесла её госпоже. Шаиса бросила на хозяйку благодарный, почти умоляющий взгляд и, собравшись с духом, вручила чашку молодому лекарю.

— Я не знаю, рассказывала ли ты всем о своей жизни, — обратилась Анна к Ириде, чуть наклонив голову, словно приглашая к доверительной беседе. — Но я хотела бы услышать подробности. В письмах ты мало что говорила.

По привычке Анна протянула чашку Луне. У волчицы была одна редкая, почти мистическая особенность — она умела распознавать яд. Это открылось совершенно случайно: однажды, когда Повелительница уже собиралась поднести к губам стакан с водой, Луна вдруг глухо зарычала, а затем, к изумлению всех присутствующих, слегка укусила Анну за руку, вынуждая выронить сосуд. Такое поведение было совершенно не свойственно спокойной, бесконечно преданной хозяйке волчице. Сайс, заинтригованный этим происшествием, поднял стакан и исследовал остатки жидкости — в ней оказался яд. После нескольких осторожных экспериментов подтвердилось невероятное: Луна каким‑то непостижимым образом чувствовала опасные вещества. С тех пор волчица стала одним из дегустаторов Повелительницы. А тех, кто стоял за попыткой отравления, ждала публичная казнь — и эта участь стала грозным предостережением для всех, кто мог помыслить о предательстве.

Сейчас Луна деловито понюхала край чашки. Никакой реакции не последовало: ни рычания, ни вздыбленной шерсти, ни резкого движения. Значит, пить можно.

Эта молчаливая проверка глубоко задела Шаису. В её взгляде мелькнули обида и уязвлённая гордость — будто сама её честность была поставлена под сомнение. Она бросила короткий, горький взгляд на Повелительницу, а затем — на свою добрую хозяйку. Но Ирида ничем не выдала, что происходящее её задело. Она знала историю госпожи, знала, сколько раз доверие оборачивалось лезвием у горла, и понимала: такое недоверие — не оскорбление, а суровая необходимость, выкованная в огне предательства.

— Вчера все были измучены дорогой и сразу разошлись по комнатам, — с лёгкой улыбкой ответила Ирида, будто извиняясь за то, что не успела уделить гостям должного внимания. — Я ни с кем толком и не поговорила. Да и рассказывать, честно говоря, особо нечего. Как вы знаете из писем, по прибытии в Эрадас я устроилась гувернанткой в дом вдовствующей баронессы Шипаловой. Там и познакомилась с её племянником — Фетором Насским. Он пленился моей красотой и уже спустя два месяца сделал предложение. Так я и стала маркизой Насской.

Нина, до этого хранившая молчание, тихо, почти беззвучно хихикнула — так, будто вспомнила какую‑то давнюю, приятную шутку.

— У него просто не было ни единого шанса, — проговорила она, чуть приподняв бровь.

— Естественно, — самодовольно кивнула Ирида, и в её голосе прозвучала не гордыня, а скорее весёлая уверенность женщины, которая знает себе цену. — Я ведь училась у лучших.

Бывшая наложница отсалютовала своей ученице чашкой, и этот простой жест был наполнен особой теплотой — без показной торжественности, но с глубоким признанием. Ирида польщённо опустила глаза, пряча улыбку.

— Где сейчас твой муж? — спросила Анна, осторожно поднося чашку к губам.

Благодаря снадобью Сайса утреннее недомогание отступило, но она всё равно прислушивалась к себе с напряжённым вниманием — будто тело могло в любой миг выдать внезапную, бурную реакцию даже на самый безобидный напиток.

— Мой муж недавно был назначен министром торговли, — ответила Ирида. — Сейчас он принимает дела и ездит с инспекциями по всему царству.

И она принялась рассказывать о работе супруга, о сложностях, с которыми они столкнулись, о хитросплетениях дворцовых интриг и торговых интересов. Анна слушала внимательно, не перебивая, и не могла не признать: сведения были ценными, собранными не из слухов, а из первых рук, и могли пригодиться в самых разных обстоятельствах.

— Его не будет ещё как минимум три недели, — подвела итог Ирида. — Пока мужа нет, я распустила всех слуг на отдых. О вашем присутствии здесь не знает никто, кроме тех, кто сейчас находится в этой комнате.

— Ты имеешь доступ во дворец царя? — прямо спросила Анна.

— Если вам нужно что‑то передать — только скажите, что именно, — понятливо кивнула Ирида.

Повелительница чуть вытянула руку, и Ферухе тут же вложила в неё запечатанный конверт. На плотной бумаге значилось имя получателя, но ни намёка на отправителя.

— Сможешь доставить это адресату? — спросила Анна.

Ирида взяла конверт, вгляделась в написанное имя — и на её лице не дрогнул ни один мускул, будто такие поручения были для неё привычным делом.

— Всё будет сделано в лучшем виде, — склонилась она в лёгком, почти небрежном поклоне, в котором, однако, чувствовалось искреннее обещание.

Поманив за собой Стерана и Шаису, хозяйка дома вышла из комнаты, оставив за собой едва уловимый шлейф духов и ощущение собранной, деловой энергии.

Тавер, который до этого сидел молча, вдруг резко хлопнул в ладоши — звук прозвучал неожиданно громко, будто рассекая воздух. Все невольно повернулись к нему.

— Примите мои самые искренние восхищения, светлейшая Повелительница, — он поклонился с преувеличенной, почти театральной учтивостью, а затем, выпрямившись, скрестил руки на груди, глядя на Анну с хитрой, усталой полуулыбкой. — И много у вас таких шпионов? В Хорте тоже есть? Конечно же есть.

— К чему эта ирония? — спокойно спросила Анна, не повышая голоса, но так, что в нём прозвучала лёгкая сталь. — Мы никогда не скрывали от тебя подготовку девушек.

— И то правда, — устало выдохнул Тавер и провёл ладонью по лицу, словно стирая с него эту насмешливую маску. — Что дальше? Будем сидеть и ждать, когда нам пришлют приглашение от царя?

— А зачем куда‑то идти? — Анна опустила ладонь на голову Луны и принялась тихонько поглаживать густую шерсть. Волчица чуть наклонила голову, подставляя ухо под ласковое прикосновение, и в этом простом движении было столько доверия, что комната будто стала тише. — Он сам придёт к нам.

Глава 3

Этим вечером, когда город уже укутался в сумрак, а улицы опустели, к дому министра торговли, крадучись, словно тени, приблизились четыре всадника. Их силуэты едва угадывались в мерцании редких фонарей — будто сама ночь приняла их в свои объятия. Молчаливый Стран, будто сотканный из полумрака, бесшумно отворил заднюю дверь и провёл поздних гостей по узкому коридору, где воздух был густ от запаха старого дерева и пряной пыли. Они ступали почти беззвучно, но тишина здесь казалась живой — она прислушивалась, подмечала каждый вздох.

Малая гостиная встретила их приглушённой тишиной и скупым светом холла. Хозяйка дома, Ирида, появилась в проёме, словно вынырнув из сгустившихся теней. Её поклон был безупречен — низкий, почти ритуальный, но в нём сквозила не покорность, а холодная вежливость.

— Прошу следовать за мной, — проговорила она, и голос её лёг на тишину, как шёлковая лента на камень.

Гости двинулись за ней, и коридор будто сузился, сжимая их со всех сторон. Наконец, они оказались в комнате, где горела лишь одна свеча — жалкий язычок пламени, отвоевавший у тьмы крошечный островок света. В этом дрожащем круге таилась какая-то зловещая неполнота: он высвечивал лишь пол и край стола, оставляя остальное в непроглядной мгле.

Четыре фигуры, укутанные в тёмные плащи, шагнули внутрь, и ткань их одеяний поглотила даже тот скудный свет. В глубине комнаты, едва различимый в полумраке, стоял мужчина — неподвижный, словно изваяние. Черты его лица угадывались смутно, но в очертаниях скул и разрезе глаз читалось что-то знакомое: он был выходцем из Вакхалии, страны, где даже молчание имело вес.

Ирида снова склонила голову, и на её губах мелькнула улыбка — слишком безупречная, чтобы быть искренней.

— Прошу прощения, но Чоксо проверит, нет ли у вас с собой оружия. Мои гости должны быть уверены в своей безопасности, — произнесла она с той изысканной мягкостью, за которой пряталась сталь.

Один из прибывших резко вскинул голову, и в его голосе прорвалась досада, острая, как лезвие:

— Но кто даст гарантию нашей безопасности?

В ответ из темноты, откуда-то из-за спины Чоксо, прозвучал женский голос — спокойный, уверенный, будто он принадлежал самой тишине:

— Слова Повелительницы будет достаточно?

Пришедшие мгновенно напряглись, их плечи окаменели, пальцы невольно потянулись к скрытым клинкам. Свеча отбрасывала дрожащий свет, выхватывая из мрака лишь клочок пола, а говорившая оставалась вне этого круга — её голос витал в темноте, неуловимый, как сквозняк. В груди у каждого шевельнулся холодок: неужели их заманили в ловушку?