Пьяная утка

– Именно. Ты нашла человека, с которым бы у тебя это прекрасно получалось – оставаться Электрой. А сейчас ты понимаешь: есть новые отношения, и как‑бы не солидно, наверное, качать с самого начала. Но уже начинаешь что?

– Я пробую.

– «Пробую», да.

– Я пробую качнуть и смотрю, можно ли продолжать.

– Да, можно ли будет качнуть дальше и ещё сильнее или нельзя.

– Угу.

– Нельзя будет качнуть. И сейчас ты повторяешь историю.

– Ты права. Он мне постоянно говорит, что здесь качать нельзя будет. Он всё время это показывает. Я понимаю, что он видит всё.

– Ну и в этом прелесть.

– Я вижу, что он меня видит.

– Алёночка, в этом прелесть, потому что там, где нельзя будет качать, там же будет прямо…

– Да.

– Ох, как будет. Ох, как будет классно там, – Катя улыбается. – Ну так это же родное – там, где «нельзя». Там надо будет что?

– Работать надо, расти надо. То, чего я хочу – рост. Я понимаю, что он видит меня нездоровым человеком, и всё равно на это идёт. Он видит, что я хочу с этим справиться. Мы с ним это не обсуждаем, но он меня на раз‑два щёлкает.

– Дорогая, я тебя вижу. Я хочу сказать: мы сегодня с тобой не должны были это обсуждать, но я тебя щёлкнула.

– Я немножко как ребёнок. Конечно, я это понимаю.

– Ты пытаешься сейчас даже здесь, на терапии, – это нарциссическая травма, – ты даже здесь пытаешься… Когда заходишь и говоришь, что у тебя всё хорошо, ты надеваешь маску. Скажи, почему ты пытаешься показать себя лучше, чем ты есть, скрыть чувства и присыпать их пудрой? Может, мы очень быстро идём? Может, надо медленнее? Может, ты мне не доверяешь, и нам действительно нужно…

– Нет. Нет. Наоборот. Я тебе доверяю! – всколыхнулась я, переживая, что «нянька» уйдёт, отрезав себя и свою любовь от меня. – Я бегу на терапию. Мне понятно многое. После терапии мне достаточно понятно. Скорость отличная. Мне в ней комфортно. – Упрямо продолжаю убеждать её: – активные, явные вопросы сами по себе такие: замужество, ребёнок, активные перестройки. Эти вопросы огромными пластами вскрываются. Они все – в «сейчас и сразу», и, конечно, мне хочется разобраться, тем более я за это плачу. Я, то туда, то туда, а ты меня – оп – в серединку. Я: «А, в серединке. Ага, здесь я тоже, оказывается, качаюсь. Ага, здесь вот это, здесь вот это». Я это от тебя хорошо получаю.

Для меня терапия – не панацея. Для меня терапия – здоровый формат провождения времени для выстраивания психики. Это не «ё***ый в рот, не приду больше», не «она меня не понимает, не слышит овца, не даёт возможности» и не «она не справляется». Нет. Сегодня ты проговорила, а я даже не видела, что думаю: ты не справишься. То есть у меня большой запрос, а ты не справишься… А он реально есть. Оказывается. Сейчас мы его разобрали, много важного уже к седьмой консультации, и я поняла, что в последнюю консультацию буду решать, иду ли в глубокую терапию. Дай мне эти осознания прожить.

И ещё: мне казалось, что я финансово не тяну, или ещё что‑то. Здесь вроде тяну. Но не готова сейчас дать ответ. Я поняла ещё, что боюсь привязки к тому, что мне это будет жизненно необходимо. Что без тебя я не смогу принимать решения.

– Всё, идём дальше. Подумай, пожалуйста… – Катя что‑то подчёркивает в записях. – Тебе человек сделал предложение, и ты согласилась.

– Угу. Я согласилась. И оставляю себе право: «Ну, я согласилась, а как ребёнок – я могла ошибиться». Это могло быть на эмоциях: утро, прогулка, море, знакомство и сразу предложение замуж. Слава увидел, что я занервничала, поскакал за шампанским, стоял, вглядывался и не отпускал, пока «да» не скажу. И какая‑то иллюзия: «Б***ь, я могу ошибиться и сделать очередную глупость – наказать себя, потому что не сказала вовремя “нет”». Я…

– Алёна. Алёна.

Я слышала её голос издалека и продолжала:

– Ну, то есть у меня же есть…

– Сейчас. Встали, стоим, дышим. Смотри: «Я сама могу себя наказать». То, что происходит в твоих психоэмоциональных качелях, когда ты получаешь кортизол и адреналин, – что ты с собой делаешь?

– Я сама себя наказываю.

– Да. И здесь у тебя появляется снова прекрасная возможность. Ты упаковываешь её в радость, в красивое и яркое. А за этим – вялотекущая бессознательная депрессия, которую ты не осознаёшь.

– Да, я её не осознаю. А, у меня п***ец. Я только сейчас поняла, что это не какая‑то периодическая апатия, а долголетний п***ец.

– Потому что мы работаем с нарциссической травмой, и нам ещё с проекциями, что?

– Е**шить и е**шить.

– Работать и работать дорогая, – Катя вздохнула и продолжила. – Я тебе скажу больше: прежде чем мы всё вытесненное, подавленное, из расщеплёнки вытащим, может пройти немало времени. Это называется «бессознательная вялотекущая депрессия».

– Угу.

– Когда ты говоришь: «Меня шатает. Андрей. Я плачу», – вот оно. Но зашла‑то ты как сегодня?

– Да. Зашла с пальчиком вверх. С транспарантом великого счастья и везде супер‑понимания.

– Это говорит о разорванном контакте с собой. Натянутая улыбка и вечно «хорошо».

– С собой разорван контакт. Как неприятно, Кать.

– Потому что ты показываешь картинку радостного человека. А на самом деле не готова пока что показывать себя настоящую. И мне врёшь.

– Угу.

– Но в первую очередь врёшь не мне.

– Себе. Я вру себе, да.

– Да. У тебя есть вялотекущая депрессия. С депрессией придётся работать, Алёночка. Поэтому ты говоришь: «Я боюсь, что ты не справишься». Ты прямо ртом в ухо вербализуешь: «Кать, я боюсь, что ты за оставшиеся три сессии не справишься». И да, я подтверждаю: с таким за три сессии – хоть колдуй‑бабка, хоть колдуй‑дед, хоть я жопой буду колдовать и слитки золотые вытаскивать – я не справлюсь. И никто бы не справился, потому что здесь работы ещё вагон и маленькая тележка.

Ты говоришь: «Я саму себя могу наказать». В отношениях с Андреем ты этим и занималась.

– Да.

– Поднимай, пожалуйста, материал по нарциссической травме. Я тебе отправляла: триада нарушений и синдромов. Первое – мазохизм. Второе – нарциссизм. «Я могу саму себя наказать» – это что?

– Мазохизм?

– Мазохизм.

– Это мазохизм?! Фу. Я мазохист!

– Ну да, с травмой. Понимаешь, что у нас, Алёночка, сто процентов населения травмированы.

– Психика раз***бана, как после Афганистана.

– Наша задача – восстанавливать нормальные поведенческие стратегии. Почему терапия не двигается быстро? Потому что какие‑то вещи осознаются не сразу. У нас только седьмая сессия. Мы только начинаем раскачивать это. Ты держишься, потому что мы плюс‑минус контейнируем: три четверти пирога г***а и палок ем я, одну четверть – ты. Ты не можешь сейчас его проглотить сама: ещё не раскачана рефлексия, нет контейнера. Есть травма. Травма – от отсутствия контейнера, потому что не было слияния с матерью. Хоть ты жопой свистни, через забор задом наперёд перепрыгни – быстрее не получится. Так работает психика.

Чтобы это всё разобрать, нужно время. Ты не можешь прийти в спортзал, никогда не занимаясь, навесить по двести килограммов на каждую сторону штанги и, будучи дрищом, сказать: «Ща присяду и подниму». Тебя переломает.

– Ага.

– На всё нужно время. За три сессии с этим не разобраться.

– Я сама себя могу наказать. Какой ужас.

– Ты понимаешь, что даже если сейчас не идёшь дальше в работу, потом будешь страдать. Потому что что?

– Потому что буду сомневаться: а правильно ли выбрала, зачем выбрала так, чтобы что себе? Может, так я себя ещё больше наказала? А что лучше? Я не разберусь сама.

– Да. Это твоя задача – проживать сомнения, мучиться и страдать. Страдать.

– Сон. Сон… – вспоминаю. – Ты разбирала мой сон со своим профессором?

– Сон… Нет. На следующей неделе.

– Угу.

– Это сейчас была попытка меня увести?

– Нет. Просто вспомнила.

– Ну‑ну, «просто вспомнила». Не останавливаемся, идём дальше. Расти во взрослую, спокойную, устойчивую женщину можно только, проходя эдипальный комплекс. У тебя травма, у тебя вялотекущая депрессия. Отсюда – просадки в аддикции, где ты пытаешься дыру закрыть. Почему я об этом говорю? Как думаешь?

– Не знаю.

– Потому что я сама из этого вылезала. Я не могу дать другому то, чего нет у меня. Когда мы выбираем психотерапевта, мы бессознательно выбираем такого же человека, который свой вопрос уже решил.

– Угу.

– Мы выбираем такого же нарцисса, с такими же плюс‑минус запросами, с таким же эдипальным комплексом, ростом и взрослением. Всё это будет отыгрываться в наших эдипальных рамках психотерапии. Здесь нас трое: ты, я и сеттинг. Сеттинг – чёткая рамка, где тебя будет колбасить, а мы будем выдерживать детско‑родительские отношения, материнские и отцовские. И только когда мы доработаем проекции, разгребём травму, поднимем вытесненное, ты будешь более устойчивой. В этих состояниях тебя не будет так шарашить, потому что ты всё время пытаешься повторить модель непонятной, страшной линии, которую прокручивала в детско‑родительских отношениях. Она единственная для тебя родная, привычная, знакомая. В ней ты уже проживала то, что проживаешь сейчас. Это то место, где ты можешь саму себя наказать.

– Да. Угу. Ну, так себе звучит, но… Угу. Ну, это правда.

– По крайней мере теперь мы это видим. Это вышло на поверхность. Ты понимаешь, что происходит. Почему тебя так… – она показывает руками что‑то напоминающее жёсткий секс со звуком.

– Угу. Угу.

– Это запрос на решение бессознательных депрессивных состояний.

– Я тебя слышу, но, Кать, сейчас у меня вопрос к себе: почему я за него выхожу замуж, когда он мне внешне… Ну, я же не люблю. Почему сказала «да»? Я увидела, что мне будет спокойно. Увидела историю, где человек сильный, сам себе друг. Мне это понравилось. Я увидела стратегию, которую выстраиваю в себе: из больного человека – здорового. И мне показалось, что два здоровых человека могут быть вместе. На уровне больного человека мне это только кажется. И я этому сказала «да». Я не ему сказала «да», я моей здоровой истории сказала «да».

– Алёна, если вам кажется, значит, вам не кажется.

– Я сказала «да» моей здоровой истории. Но человек при этом мне не нравится – ни внешне, ни… Ну, какие‑то функции он, конечно, исполняет. Я думаю: «Как ты оказался в моей жизни? Ещё так активно и так сразу».

– Алён, когда ты говорила «да», тебе всё нравилось в нём?

– Да я вообще его не знала. Мне ничего не нравилось и не не нравилось. Не было этого ощущения. Было просто «да».

– Да.

– Причём не сразу. Я даже не понимала, что анализировать. Я как будто своему доброму будущему сказала «да». Не человеку с миллиардами, а человеку, который делает сам себя. А я делаю саму себя. Я этой истории сказала «да». Будто пришёл тот, кто готов: не качаться, не вы**ываться, не творить х***ю, а просто делать свою жизнь каждый день качественнее.

Но я должна его любить же? Люди же как‑то любят друг друга. Он меня любит. Это нормально, что я вхожу в отношения без любви? Ну, нравятся его глазки. Ну, делаю я ему вот так лицо, щёки толстые убираю – он такой красивый становится. Я понимаю, что не могу смотреть на него с этими щёчками.

– Алён, твоя задача – дать мужику что?

– Крылья.

– Так вдохнови его на спортзал, пусть личико схуднёт. Какие проблемы?

– Ну, я вчера уже сказала, что он находится в красоте, что я – красота. Вокруг себя создаю красоту. Обрати внимание на мой дом, на мою работу, на свою…

– Ради тебя готов? Он тратит на тебя деньги?

– Он тратил, но Кать, это не тот ресурс, к которому я привыкла. Последние пару дней Славик попросил: «У меня деньги на депозите, мне надо вложить. Дай недельку, чтобы я решил свой вопрос». Но всё равно покупает продукты, по мелочи. Но это не тот уровень, когда я принадлежала только себе и много работала. Сейчас он всё моё время забирает, и я не могу так работать. Тревога напоминает: «А как мы будем жить?»

– А он готов ради тебя расти и изменяться?

– Да. Я пошла бегать – он встал и пошёл сам.

– А что тебе ещё надо? Тебе нужен Андрей, который приезжает, прибивает полку, а потом его нет?

– Съ***вается, да. Который утром принесёт кофе и цветочек, а потом нет его. Придёт в три часа ночи или в пять утра, и телефон выключен. Да, мне вот это, оказывается, нужно. Мне адекватный здоровый мужчина не нужен.

– Потому что тебе в первую очередь не нужна адекватная здоровая…

– Я.

– Я!

– О, жесть. Кать, вчера мы затронули историю со Славой. Я говорю: «Я так живу, и если у меня есть деньги, я могу себе позволить поехать отдыхать – хочу Милан, мы с девочками собрались». Он: «Алён, а как ты себе это представляешь?» Я: «А как можно не представлять?». Он: «Вот я выпью с друзьями и в три часа ночи приду домой». Я: «Нет, Слав, ты не понял. Если ты пошёл, выпил, и ты пьяный, и в три часа ночи собираешься прийти домой – нет. Ты домой не приходишь. Ты идёшь, снимаешь гостиницу, и…»

– Алёна, ты себя слышишь?

– Представь, я ребёнку говорю: «Пойдешь с друзьями гулять. Если напьёшься – домой не приходи. Оставайся где‑то, спи под кустом. Даже если тебя изнасиловали, не приходи домой и не рассказывай. Я не хочу видеть тебя пьяным и мне по***, что там было». Алёна, а твой будущий муж как может не прийти домой? Пьяный, сраный, со щитом, в нищете. Куда он идёт? К кому? Кто даёт ему крылья? Кто его таким принимает?

– Я? Но я не могу принять пьяного.

– А ты ему что говоришь? «Пошёл‑ка ты, дорогой, на х**».

– Ну он реально пошёл на х**, если… Я не хочу видеть бухого рядом. Он спросил: «Алён, если я набухаюсь, ты меня домой доставишь?» Я: «Нет, оставлю тебя и пойду домой. Как я двести килограммов поднимать буду, да и зачем? Если сам доберёшься – я тебя запущу, но пересекаться не буду». Это же не значит, что он спать будет под забором. Но почему я должна отвечать за человека, который выбрал набухаться как свинья и сделать х***ю в своей жизни?

– Алёна, давай так. Мужчина, если он постоянно городит х***ю, – долбо**. Мы с такими не живём. Но любой мужчина… Честно: женщина мужчину очень сильно ломает. Я не знаю, в каких розовых иллюзиях живёт женщина, которая думает, что мужчины титановые. На самом деле они чувствительные, у них тоже травмы в психике и самооценке. Женщина непрерывно ломает своего мужчину об колено. Это её задача, да. Идеальный муж – идеальная жертва. Чтобы он совсем, как шелудивая псина, не сдох, у него может быть отпуск. Он может на неделю уехать на рыбалку, вы***ть рыбу в жопу, пере***ть всех друзей, хрюкать как свинья, жрать землю, а потом побриться, надеть галстук, рубашку и прийти домой. Мы можем дать мужчине возможность отпустить животное из себя – насколько возможно экологично, чтобы дальше строить отношения.

– Вот, я об этом и говорю. Я ему говорю, что он может взять отпуск с мужиками, поехать на неделю, а я – с девочками в Милан. Если он не может себе этого позволить, извини: я семь лет е**шу, чтобы иметь такую возможность. Ты сам бери и стремись к тому, чтобы организовать это и для себя. А лучше и для себя и для меня.

– Алёна, ты сына рождать собираешься?

– Вроде собираюсь.

– Подумай, хочешь или нет. Если ты заходишь в Мадонну – Мадонна это мать, зрелая, психически сильная, устойчивая женщина, королева, – может ли королева сказать: «А, королевство пусть само тут е**тся, а я побежала к любовникам, попере**усь, два х*я в рот засуну, свистну, поеду панду обнимать, а потом туда поскачу и сюда заскочу»? Должно быть понимание: если ты рождаешь сына, ты первые лет десять очень должна сидеть на жопе ровно. Это милосердие.

– Почему я должна сидеть на жопе ровно? Почему не могут приходить люди и убираться? Почему я не могу взять ребёнка и ехать с ним?

– А милосердие? Да, могут приходить убираться. Но ты не бегаешь по Миланам с девочками, потому что по Миланам с девочками бегает Электра. Если ты едешь с женщинами на шопинг – это красиво, ровно, постепенно. А когда ты говоришь то, что услышала я, – это про: «я случайно иду, падаю, теряю равновесие, вижу красивый итальянский х*й, и случайно на него п**дой падаю, попрыгаю, встану и пойду дальше». Если ты едешь в Милан, значит решаешь вопросы с женщинами по серьёзным делам. А не «мы с девочками едем в Милан».

– Ну… Я же об этом. Мы едем с подругами решать серьёзные вопросы или купить вещи, и я вернусь, дорогой.

– Никакие девочки, никакой отпуск, никакие бухашки. Что ты ему говоришь, Алёна? «Если ты г***о собачье, не можешь себе это позволить, то я могу»? И какие девочки? Ты взрослая женщина, а не девочка в сорок лет с розовыми волосами.

– То есть мне нужно потерпеть. Я спросила у него: «А если у меня два миллиарда лежит, а у тебя их нет, и неизвестно, когда будут?»

– У тебя лежит два миллиарда?

– Ммм… сейчас нет.

– Алён, отрежь кусок будущего мне, пожалуйста.

– Подожди, Кать, хорошо, я тебя поняла. А всё‑таки… сейчас.

– Алёна.

– Дай скажу до конца, хорошо? Чтобы ты полную историю поняла. Вчера был добрый, хороший разговор. Я объясняла, что для меня нормально – сесть с подругами, с женщинами. Он: «Что за подруги, что за женщины – меня не касается». Я: «Это адекватные женщины, мы обсуждаем серьёзные вопросы, наше психоэмоциональное состояние, помогаем друг другу, устраиваем шампанский шопинг в магазине шестидесятых годов. Веселимся, чтобы расслабиться от своих психических состояний».

– В чём проблема?

– Проблема в том, что он сказал: «Как ты видишь отпуск без меня?» Я: «Слав, у меня нет состояния отпуска “отдохнуть от тебя”. Отдохнуть мне не от кого и незачем. Мы живём, отдыхаем, взаимодействуем, путешествуем. И когда приходит смс от подруг: “Все собираются”, я говорю: “Слав, мы летим. Меня не будет пять дней. Поездка через полтора месяца. Давай за эти полтора месяца организуем так, чтобы дома, в моём королевстве, всё продолжалось. Если где‑то нужна домработница, чтобы всё не страдало, мы её нанимаем. Меня не будет три–пять дней. К этому времени ты можешь организовать отпуск и для себя. Даже с маленьким ребёнком это не должно мешать мне уехать. Я беру ребёнка и еду”».

– Алёна, кто строит будущее?

– Я.

– Кто строит будущее, Алёна?

– Я.

– Нет. Строит будущее женщина. А ты ему говоришь: «Ты можешь организовать отпуск для себя». Кто строит будущее?

– Тогда не поняла. Почему он не может с мужчинами поехать параллельно?

– Если мужчина умеет организовать отпуск для себя сам, то зачем ему женщина? Я встречалась с властными, богатыми мужчинами. Они летают на Мальдивы, на Сейшелы, они богаты. Они не нуждаются в женщине.

– Я не говорю «один», я говорю «с мужчинами».

– Если ты организовываешь отпуск для себя, то это и значит, что ты организовываешь отпуск для себя. Если ты с мужчиной, который тебе служит, твоя задача – строить будущее. И если ты организовываешь отпуск для себя, ты не оставляешь его дома домохозяином и не говоришь: «Ты организовываешь уборку и отпуск для себя».

– Нет, я так не говорю, конечно.

– Хорошо.

– Не, так не было. Я говорила, что у тебя есть время, чтобы соорганизовать с друзьями поездку на такой же период, чтобы ты не оставался дома и чувствовал себя хорошо.

– Алён, он задал вопрос: «Как ты видишь отпуск без меня?» Про что вопрос?

– Про что? «Как ты представляешь без… Как ты можешь представить – спать без меня?»

– Нет. Он спрашивает: «Как ты видишь отпуск без меня?»

– Я не понимаю, о чём это.

– Сейчас поясню. Он спрашивает: «А ты реально без меня всё это видишь?»

– Да. Да. Да. Я такая: «Ну да». Он: «Ты хочешь от меня отдохнуть?» Я: «Нет, ты что».

– Каждый раз, когда человек такие вещи спрашивает, он говорит тебе о чём?

– Мне показалось, что тут нет сепарации, что он к мамочке привязан – «только со мной». Я: «В смысле – только со мной? Мы отдельные личности». Я не поняла. Человек же должен…

– Отдельные личности, но мы все травмированы. Это не значит, что всё вот так. Когда он говорит: «Как ты это себе представляешь?» – он говорит: «Мне очень сейчас что?»

– Страшно? Скажи, пожалуйста.

– Страшно. Страшно. Алёна. Включись. Ему страшно. Ты чувствуешь. Он говорит: «Мне страшно, что ты меня что?»

– Брошу?

– Предашь.

– А, ну, да, у него есть вопрос. Ему бывшая изменяла много лет.

– Вот. Учись слушать. Он открыто говорит: «Как ты это представляешь без меня?» Он в шоке, во фрустрации. Если ты не слышишь такие моменты, не сможешь с этим разбираться. У него есть страх.

– Подожди, расскажи, пожалуйста. Да, у него есть страх, что я изменю. И вчера была эта тема тоже.

– Вот. Я о чём. Про что этот вопрос?

– О том, что я его предам.

– Нарциссическая травма воспринимается как травма отверженности. Я отправлю тебе материал про «нарциссическую жертву». После сессии будешь читать много раз.

– Хорошо, это поняла. Скажи: я всё‑таки не поняла идею. Женщина не должна отдыхать без мужчины или мужчина без женщины? Семья – это всегда вместе?

– Алён, нарциссическая травма – это травма отверженности. У него такая же, как у тебя. Он боится.

– Я не боюсь, что он мне изменит, потому что этого нет в моей картине. Всё. Он просто живёт. Его задача…

– Алёна, да он боится.

– Его задача – наслаждаться моим «хорошо» и не сломать свою жизнь, потому что «хорошо» может не стать, и если он сделает х***ю, – я не даю второй шанс.

– Так он о чём говорит? «Мне страшно, что ты меня предашь».

– А что, мне пожалеть его? Или что? Пусть идёт на психотерапию. Причём тут я?

– Да, пусть идёт. Но ты же этому человеку сказала что?

– Да, я сказала, что поеду, но изменять не собираюсь.

– Твоя задача – давать мужчине крылья. А ты сейчас уже начинаешь скидывать с себя обязанности.

– А как? Если реально есть возможность…

– Ты ему говоришь: «Ты такой прекрасный, что даже в пьяном бреду, в присмерти, даже если меня будут резать бензопилой, у меня не будет идеи изменить тебе».

– Я так и говорю. Вчера тоже проговаривали: если вдруг, Слав, у тебя будет желание… Он затронул тему: его друг снимает квартиру любовнице, у него четверо детей. «Для меня это неприемлемо», – говорит. Я: «Слав, я не хочу обсуждать, но если вдруг – просто скажи мне. Не надо любовницы. Приди и по‑взрослому…»

– Не надо говорить об этом вообще. Мужчина об этом не должен говорить. Ты делаешь вид, что этого нет.

– Я так и сделала.

– Но ты понимаешь: он сходил – и вернулся. Это эпизодически, а не жизнь на две семьи.

– Мне не надо, чтобы жизнь на две семьи. Я сказала: «Слава, меня не интересует, не хочу обсуждать, это чужая жизнь». С моей стороны меня интересует: если вдруг однажды у тебя окажется такая история – просто приди и скажи мне. Не будет скандала, будет лёгкое, быстрое расставание. Я сказала: «Ты приходишь, говоришь, чтобы у меня остался мой шанс и моё право на жизнь, оставаться счастливой. Я иду дальше, а ты сделал выбор. Я не должна оставаться, потому что ты слабый. Я не должна быть там, где у тебя ещё кто‑то, кто-то даёт тебе энергию, а я разрушаюсь, не понимая почему. Ты приходишь, говоришь: “Алёна, вот так и так”, – а я целую тебя в лобик и говорю: “Счастья тебе, Слава”. Что бы ни было и сколько бы детей ни было, я соберусь, поплачу день‑два». Он: «Что так мало?» Я: «Если надо – поплачу больше. Но я соберусь сразу, в эту секунду, и пойду строить жизнь дальше».

– Алёна, ты мужа отдашь любовнице?

– Нет. Я сказала, что если что – он идёт.

– Ты где? В параллельной вселенной? Ты хочешь сказать, что если появится любовница, ты спокойно чмокнешь и отпустишь его к ней?

– Конечно.

– В смысле?

– А, б***ь, что мне сражаться?

– Зачем сражаться? Ты с ума сошла?

– А что мне сделать? Конечно, отпущу. Главное – знать. У меня должно быть право выбрать.

– Смотри: ты купила кабриолет. Давай жёстко. Ты купила кабриолет. Идёт малолетка в короткой юбке, чавкает жвачкой. Ты стоишь, заправляешь кабриолет, в который каждый день вкладывалась, чтобы он у тебя случился наконец, и ты не просто ноги раздвинула, ты прям трудилась настоящим адским трудом. Эта малолетка садится, чавкает и харкает внутрь. Смотрит, ты молчишь. Кидает сумку, садится, чешет волосы.

– Ну…

– А ты стоишь и смотришь. Это твой кабриолет.

– Понятно, я должна подойти и выдать ей п**ды. Ляпнуть леща.

– И ты смотришь и думаешь: «О, прикольно, она села. Ей здорово». Она поворачивает ключ, машина заводится. Ты стоишь рядом. Она: «Ciao, красотка!» – и уезжает. А ты думаешь: «Ну, наконец‑то человек будет счастлив, покатается. А я пешком пойду, она в Москву – к Кате, ей нужнее».

– Так, Слава – не кабриолет. У него есть мозги. Он не моя собственность.

– Нет‑нет‑нет. Алёна, давай. Когда в твой кабриолет будут садиться, который ты заработала, не спя, много и тяжело работая…