Пьяная утка

Со Славой тоже всё нормально. Я выстраиваю позиции, не боюсь сказать, что если человек уйдёт, значит, не мой. Я иду на контакт, я открыта к выстраиванию доверительной близости, но если человеку не надо – я отпускаю. Да, через боль. Да, через страдания. Да, я понимаю, что выпаду из всего, и не только на работу это повлияет. Но если контакта и важности построения качественных, долгосрочных отношений нет от партнёра, то моя задача – сохранить себя и свою жизнь.

– Так, это результат. Молодец, Алёночка. Но мы к этому вопросу ещё вернёмся.

– Ой, Кать, – всколыхнулась всем своим существом я, – и ещё мне снился сон. Можно я его тебе расскажу сейчас? Пожалуйста, – протянула я умоляюще.

– Давай.

– Сейчас. Так, я его прямо сохранила в сообщениях у себя. Минута. Так, где он? Так, сейчас, дорогая. Сон. Вот. Во. Так, сейчас тебе прочту его. Нашла.

И я начала рассказ: мне снится большой, нет, огромный кинотеатр, где все смотрят какой‑то фильм. Все в спецодежде, как заключённые. Я тоже в спецодежде. Случается взрыв, и стена разбивается, образуется дыра, через которую можно пройти. Я бегу через дыру в коридор и не понимаю, почему другие не бегут, ведь возможность открыта. Бегу по коридору, забегаю за угол, а там стоят две лошади и мужчина. Да, точно мужчина. Я прыгаю на лошадь и чувствую себя намного безопаснее, чем до этого. Осталось только ускакать.

Все остальные остались, хотя мечтали сбежать. В процессе просмотра фильма люди то и дело обсуждали: вот бы случилась возможность сбежать, – но при этом остались все на месте. Я же выбежала и прошла через страх, вышла из общих ограничений. В конце сон тёплый и уютный, хотя сначала непонятный. Я точно понимала, что мне остаётся дать команду лошади, и все впереди ожидающие меня препятствия уже не имеют значения. Я чувствовала, что легко всё пройду.

– Алёночка, напиши мне его текстом.

– Уже написала, сейчас отправлю, я всё подготовила.

– Давай. Молодец.

– Со Славой у меня тоже всё хорошо, – повторяюсь я, будто убеждаю себя. – Я рассказываю ему о своих планах в развитии бизнеса, привожу конкретные цифры и показываю результаты. В какой‑то момент говорю, что хочу полететь с подругами в Милан шопиться, погулять, а он мне резко: «А я?» Я ему: «Что ты?» Он: «Мы должны вместе». Я говорю: «То есть если у меня есть и была мечта, и я уже имею такой опыт и стремлюсь к тому, чтобы, даже если мне это не нужно будет, сама возможность у меня чтобы оставалась, – столько лет, как проклятая, работаю и днями и ночами, чтобы ты сегодня пришёл в мою жизнь и сказал: «Я пока не заработал, поэтому тебе нельзя?»

Появились разногласия с ним о будущем: он строит планы в своём бизнесе, и я вижу, что тот ресурс, которым он сегодня располагает, так и не отвечает моим запросам. А мой ресурс уже как‑то, но отвечает. Пусть не Милан пока, но дом, бизнес и ежедневный денежный приход больше среднего я уже достигла. И что, я должна чувствовать себя виноватой и отказывать себе, раз мужчина ещё не достиг желаемого? Хотя возраст, как‑бы, уже порядочный. Он понимает объём моих ресурсов, и я прошу, чтобы он тоже развивался. Я не собираюсь ждать и хочу двигаться вперёд. Я что, должна смириться с тем, что человек лежал на диване и чесал пузо, пока я по утрам бегала в дождь и вьюгу? Каждый свой день я посвящала развитию и продолжаю так жить, и понятно, что чудик с принципами лёгкой жизни – для меня утопичное создание.

– Не надо смиряться, надо давать мужчине крылья.

– Да. Я ему так и говорю: я с тобой не соревнуюсь, я давно сконцентрирована на развитии и достижениях, и моя активность даёт мне соответствующий результат. Я готова тебя поддерживать, быть рядом и давать мой ресурс, но «нельзя» в меня не работает. – Я тараторю, будто волна за волной нахлынивают мысли о прожитой неделе и про уложившиеся осознания. – Я с подругой на днях общалась, и представь, я ей проговорила свой страх, между прочим вылезло сомнение. Говорю, что у меня настроение отличное, а вижу, что Слава будто понимает уже на корню, перед свадьбой, что не потянет, и вкидывает в меня сомнения, чтобы я сама и отказалась, при этом ускоряет свадьбу и зачем‑то оплатил кому‑то, чтобы наша свадьба случилась уже через месяц.

Кать, семь недель назад я была в полном упадке, ревела, не было энергии, но я понимала, что мне нужно разобраться самой и идти дальше. И вижу, что он не готов так серьёзно работать над собой. Возможно, я сама в шоке, что сейчас не страшно отпускать мужчину от себя навсегда. Что не страшно заблуждаться и выходить из заблуждений. Я думаю, что не стоит сейчас жениться. Я думаю так, и подруге сказала: «Стоит ли сейчас выходить замуж или отложить? Боюсь, что он не справится с моими изменениями».

– Алёна, тормози. Почему не стоит сейчас жениться?

– Я боюсь, что я теперь стартану… – протянула я.

– Давай‑давай, хорошая, рассказывай всё, что там.

– Ну, я же активно развиваюсь, и, как мне кажется, я для женщины без поддержки мужской уже очень много сделала, а мужчина с поддержкой – них*я. Ну, по моим меркам, – в моих словах определённо появилась вина, но я продолжила говорить, – и теперь мне, возможно, придётся отказаться от многих плюшек, которые я сама себе обеспечивала, лишь бы его не обидеть… Я не могу себе позволить отказаться от всего, куда иду, и не готова ждать, пока взрослый мужик чего‑то конкретного достигнет. Ну блин, Кать, за сорок лет уже. Чего тут хоть ждать? Уже либо есть, либо нет. Всё. И я, выходя замуж, просто приобретаю ряд ограничений. Зачем мне это? Я уже вижу, что он не справится.

– Отче наш, сущий на небесах.

– Да…

– Что, да? Я не могу быть сама перед собой кем?

– Жертвой.

– Давай. Слушаю.

– Да святится имя Твоё.

– Так. Но я о другом.

– А, – вспоминаю я. – Я отвечаю за чувства, мысли, действия, поступки только свои. Я не отвечаю за эмоции, чувства, действия других людей.

– Летим в проекцию. Уносит в страх. Страхов нет – это агрессия. Агрессия – это ненависть, когда мы из объекта своей семёрки…

– Кать, да зачем мне все эти преодоления в замужестве?

– Тормозим сейчас, дышим глубоко. «Я боюсь, что он не справится».

– Не справится! Он не потянет меня ни психически, ни физически!

– Что он у тебя не справляется, дорогая? Не справляется? До того, как пришёл Слава, все справлялись? Давай. Вот сейчас, Алёночка, психоанализ. Сейчас будет веселее.

– Давай‑давай.

– Алёночка, скажи, пожалуйста, у тебя есть какие‑то моменты, ощущения того, что за десять сессий, что ты ко мне пришла, этого будет недостаточно и я не справлюсь за десять сессий?

– Нет. У меня есть полное ощущение, что ты абсолютно… вот если…

– Спасибо большое. Первая защита – это отрицание. Да, и здесь в первую очередь идёт очень сильное сопротивление, а во вторую очередь есть моменты того, что, я так предполагаю, ты всё‑таки понимаешь, что десять сессий – это мало.

Прерывается наш разговор, и Катя мне перезванивает. Я заёрзала, будто меня мелкая пакостная мошка укусила так больно, что я вся раскраснелась, а найти её, чтобы наказать, не могу.

– Так, так. Так. Ага, во, – снова Катя в экране телефона. – Связь налажена. Идём дальше. Так кто там не справится? Он не справится или кто?

– Да, – хватаюсь я за голову, – опять, – улыбаюсь, – ну конечно я.

– Да, Алёночка, мы говорим только о себе. Так почему сейчас не стоит выходить замуж?

– Катя… – виновато протягиваю и даже нехотя признаю неидеальность моих инсайтов, которые складывались всю неделю в чёткий и понятный мостик в светлое будущее, но уже без слабого звена – без Славика. Но, как оказывается, и что крайне неприятно в себе видеть, слабое звено – снова я.

– Алёночка, – говорит Катя громче, включая меня в текущую психическую реальность, – давай «Отче наш» просто везде и всегда!

– Кать, я ему вчера сказала: «Я боюсь, что мне не понравится быть замужем».

– Алёночка, Алёночка, пожалуйста, сейчас на меня глазки, делай глубокий вдох и выдох.

– Угу.

– Мы здесь и сейчас. Сейчас.

– Ну я же сейчас не люблю же, не люблю же человека. Почему я вообще выхожу за него замуж?

– Алёна, отрежь мне, пожалуйста, кусок будущего.

– Не могу.

– Кусок будущего, пожалуйста, отрежь. Я очень хочу кусок будущего увидеть прямо здесь и сейчас. Материализуй, пожалуйста, мне будущее. Я боюсь, что я то там, а там‑то я там, а тут‑то та‑рам‑пам‑пам. Кусок будущего отрежь мне.

– Я не понимаю, как это сделать. Всё, ты меня вогнала в непонимание. Пожалуйста, раскрой.

– Ты боишься чего?

– Не понимаю.

– Здесь и сейчас.

– Я боюсь сейчас, да.

– Алло, ты проецируешь то, чего там может не быть. Ты себе накручиваешь и додумываешь. Но на самом деле, поскольку есть расщепление… Помнишь, как ты мне говорила: «Да он там про меня вот это думает»? Нет, это твоя проекция, которую ты натягиваешь на него. Правильно? Помнишь же прошлую сессию, когда до тебя дошло, и ты наконец‑то поняла, что такое проекция? Когда ты говоришь: «Он про меня вот это думает, он думает, что я упаду», – на самом деле это мы своё вытесняем и на другого навешиваем.

Когда ты говоришь, что там‑то, в будущем, вот это может произойти, ты что, у нас Господь Бог? Да? А может же и не произойти.

– А может же и не произойти.

– Но ты же уже этого боишься здесь.

– Ага. Да, сейчас, да.

– То есть мы работаем не с твоим будущим, не туда, куда ты это проективно вытесняешь, как тебе кажется, в будущее страх. Это тоже проекция, которую ты как презерватив натягиваешь на что‑то. Но ты же это делаешь для того, чтобы с этим здесь и сейчас что? Не… не столк…

– Не столкнуться…

– Не соприкасаться.

– Соприкасаться, да.

– Не соприкасаться, да. Конечно. Конечно. Но ты уже с этим соприкасаешься. Ты уже.

– Он для… он настолько для меня… Кать, у меня ещё одна жесть. Меня сейчас триггерит это всё, что я, когда занимаюсь с ним сексом, не могу получить оргазм. Хотя всё в порядке, он очень умеющий. Один раз у меня сразу как‑то вообще пулей, а потом я как будто с папой занимаюсь сексом. Я не могу. Мне хочется от этого отказаться, но я понимаю, что нельзя только по отношению к себе. Я должна с этим вопросом разобраться. Я не просто так в человеке увидела силу, вообще оценила, что он взял и сделал предложение сразу, он просто выбрал сразу. Я не просто буйвольскую силу, понимаешь, увидела, которая меня… ну, не меня будет опекать, а сам себя, он сам сделает это всё для себя. Я ему только буду напоминать об этом.

– Алёна. Алёна, дыши, дыши. Ты прямо тараторишь, опять тревога, опять агрессия. Всё, тревога. Дыши, моя хорошая, дыши. Всё в порядке.

– Угу.

– Всё хорошо, мы работаем, мы разбираемся. То, что ты не можешь получить оргазм, – в чём заключается вопрос? Как ты думаешь?

– Э… – думаю и пытаюсь что‑то важное и нужное сказать дальше, – я как будто бы сплю с папой и одновременно думаю о мужчине, с которым я была раньше…

– Алёна, это твоя собственная проекция.

– Ты слышишь, что я говорю?

– «Я сплю со своим папой и…» Почему? Почему ты не можешь получить оргазм? Оргазм – это у нас что? Смотри: когда у нас идёт завершение стресс‑реакции, у нас идёт максимальный пик напряжения. Напряжение нарастает – максимальный пик расслабления. Спортзал: напряжение нарастает – максимальный пик расслабления. Терапия: ты с терапевтом завершаешь стресс‑реакцию. Максимальное вот это напряжение, пик расслабления. Но это делает с тобой кто‑то или это делаешь с собой ты – вот здесь и сейчас?

– Ну, вероятно, я. Я просто не могу понять, почему я не могу достичь оргазма.

– Значит, ты не можешь расслабиться.

– Расслабиться. Я не могу расслабиться. Передо мной папа, и у меня в голове Андрей. А вчера я Славу вообще Андреем назвала. И, кстати, последние три —четыре дня меня сильно накрывают воспоминания об Андрее. Я плачу, я переживаю, я начинаю вспоминать отношения. Короче, у меня вообще п***ец. Я что‑то тебе с самого начала сказала: «Катя, у меня так всё хорошо». Катя, у меня, бл*дь, п***ец. У меня и хорошо, и х**во.

– Я вижу, Алёночка, я вижу.

– Вот я врушка. Ай‑яй‑яй.

– Я тебе говорила, что клиент всегда врёт. Ты мне говоришь: «Я боюсь, что он не справится». Но здесь‑то вопрос вообще не к нему, здесь вопрос очень серьёзный к кому?

– Ко мне.

– И, Алёна, да, за три сессии я с этим не разберусь. Да. Ты мне говоришь: «Кать, я боюсь, что за три сессии ты это не решишь». Я это слышу прекрасно. Я поняла вообще, с чего ты сегодня зашла. Я‑то здесь сижу прямо очень активно тебя жду и каждую сессию очень сильно включаюсь. Я работаю. Мы здесь с тобой сейчас не по‑дружески болтаем, и ты можешь мне в уши лопатой цемент закидывать, чтобы я ничего не слышала, но, увы.

– Да это понятно, конечно, понятно. Подружка платной не может быть.

– Котик, скажи мне, пожалуйста, ты книжку же читала, да? Ну хотя бы до половинки?

– Читала.

– Да, да, да, да. Да, да. Но так, чтобы… Что у нас женщина пытается воспроизвести в созависимых отношениях? Она пытается что догнать?

– То, что ей недоступно, правильно?

– Эмоциональная изоляция, тот ад, в котором она выросла, ту недоступность, ту холодность, то поскудное, поганое, мерзкое отношение – она это видела в своей семье, она в этом росла. И она будет стремиться воспроизводить ту же самую модель как единственно верную, которую она будет воспринимать как настоящую, истинную любовь.

– Да, и… у него мат на мате, Кать.

– Алёночка. Сейчас к зеркалу пойдём. Вернёмся позже к этому. Просто обрати внимание, а кто на протяжении семи сессии матерится из нас двоих?

– Я, да. Кать, папа сильно матерился. Я считаю, что человек, который постоянно читает, образовывает себя и знает как передать при помощи мата свой эмоциональный окрас максимально объемно и коротко, может себе это позволить. Но мне пришлось с этим итак усиленно поработать.

– Оставим мат в покое пока. Возвращаемся. Про не справиться.

– Кать, ну приходит понимание существующих страхов и нарастающей агрессии. Я боюсь, что он не справится ни психически, ни физически. Это моя проекция, не его проблема. Я понимаю, что я готова идти дальше, я хочу масштабировать свой проект, и я в себя верю. Но вижу, что Славик не тянет, и понимаю: всё, что он сегодня в меня балаболит, – это лишь слова, чтобы поскорее случилась свадьба и я, вероятно, думает, уже никуда не денусь. Ну блин, я же не буду терпеть мужчину, который ленив и лежит, и жертвует себя случаю и воле Бога.

– Алёночка, агрессия – это ненависть к одному из объектов своей семёрки. Тормози и дыши глубоко. Скажи мне, кто не справляется и как давно люди не справляются со своими задачами вокруг тебя?

– Видимо, все.

– Значит, ты зашла ко мне на десять сеансов заведомо с настроем, что я не справлюсь как психотерапевт с поставленной задачей.

– Нет, Кать. Я вижу, что ты уже справилась, и у меня уже есть запрос на следующие десять сеансов.

– Алёночка, тормози, пожалуйста. Так не работает. Ты зашла сейчас на десять сеансов, хорошо, но дальше ты либо идёшь в глубокую терапию, либо пока не готова работать с собой ещё глубже. Давай вернёмся к эдипальному комплексу и вспомним, что я тебе уже говорила.

Зачем не опаздывать. Я объяснила важность соблюдения сеттинга. Если мы выбрали с тобой один день в неделю, например среду, 10:00, то ты должна сама себе во что бы то ни стало быть в среду к 10:00 и полностью высидеть сеанс, потому что эдипальный комплекс развивается только в границах.

Дорогая, 80% населения – с пограничной организацией личности. Люди, которые не проходят эдип. Принцип непрерывности и чёткости: если ты не можешь что‑то сама контейнировать, приносишь ко мне большой пирог из г*вна и палок, и мы едим его с тобой напополам. Я являюсь для тебя контейнером и поддерживающей опорой, которая помогает всё это прожевать, проглотить и переварить. Сначала кусок пирога ешь ты, потом часть пирога ем я, а потом мы его едим вместе – и в какой‑то момент я тебе становлюсь не нужна. Это материнский перенос. Отцовский – это дисциплина, когда ты приходишь чётко в определённое время и не сбегаешь, держишься.

И только спустя полгода, после материнского и отцовского переноса, в психологии часто говорят о «дочернем» или «взрослом» переносе. Это когда клиент постепенно обретает самостоятельность, доверие в свои силы, начинает опираться на собственные решения и чувства. Это следующая стадия развития, когда клиент начинает жить более независимо. И когда ты мне говоришь: «Ну, я сейчас тут и там попрыгаю, а потом вернусь ещё на десять сеансов», – ты говоришь о собственной неготовности. Понимаешь меня?

– Угу.

– То, что ты сейчас говоришь, – что он не справится, – понятно, да, что это твоя проекция?

– Да.

– Но ты же не несёшь за него ответственность, за его взрослые выборы, за то, как он учится контейнировать себя. Понимаешь, что такое «контейнировать»?

– Раскрой, пожалуйста. Понимаю вроде, но всё же… – неуверенно сказала я.

– Конечно, давай объясню более просто. Контейнировать – это как королева в своём замке: внутри буря, слуги мечутся, а ты сидишь на троне спокойная, рукой ведёшь, и говоришь: «Всё под контролем». Эмоции твои слуги, а не хозяйки.

– Да, Кать, так понятнее, но не очень, – я показала соответствующий жест, умоляющий продолжать.

– Смотри. Контейнировать – это как не обоср*ться при всех, когда внутри уже полный аврал. Эмоции прут, как после литра слабительного, а ты сжимаешь всё, что можно сжать, делаешь глубокий вдох и ищешь туалет. Не орёшь на весь магазин, не мажешь стены, а просто терпишь ровно столько, чтобы добежать до места, где можно это всё выпустить. Вот это и есть контейнирование. Ты чувствуешь, что тебя разрывает, но ты не разрываешься, а держишь себя в кулаке ровно до того момента, когда можно безопасно выдохнуть. Поняла?

– Ну…

– Алёночка, – это когда внутри тебя уже атомный реактор на разнос пошёл, а ты стоишь перед человеком с каменной мордой и не даёшь ни одной щепке вылететь наружу. Это не про «заткнуться и стерпеть». Это про то, чтобы удержать всю эту ядерную хр*нь внутри себя, не вывалить на голову первому встречному, не размазать его своими соплями, не сжечь дотла своей истерикой. Ты держишь, пока не останешься одна – в машине, в ванной, в подушку ночью. И вот тогда уже выпускаешь. А если выпустила раньше времени на кого не надо – значит, не сконтейнировала, пролила, обожгла всех вокруг. Так яснее?

– Так интереснее. Пожалуйста, – улыбаюсь я, – восторг, Кать. Ну, просто интересно, что можно ещё тут в пример привести, – тут я рассмеялась.

– Контейнировать, Алёна, – это жрать своё г*вно ложкой и не плеваться в окружающих. Ты чувствуешь всю эту гадость внутри, она разъедает, но ты не выплёвываешь её в лицо тому, кто рядом. Ты жуёшь, глотаешь, перевариваешь сама. А когда переварила – тогда уже и говоришь спокойно. Не «я тебя ненавижу, сволочь», а «мне больно, когда ты так делаешь». Вот это и есть контейнирование. Поняла?

Ты не несёшь ответственность за мужа, и мы, Алёночка, всегда берём лучшее из возможного, хватаемся за любую возможность. Клиент всегда врёт. Я слышу от клиента: «Я не собираюсь выходить из терапии», – но потом он начинает то опаздывать, то переносить сессию, то вовсе не приходит. И мы смотрим не на слова, а на что?

– На поступки.

– Да, Алёночка, только на поступки. Говорит одно, а делает другое. И если клиентка говорит, что не хочет замуж, то это не она не хочет замуж. Это значит – никто из тех, кого бы она хотела, её не берёт. Потому что что?

– Сама не тянет.

– Так вот, скажи мне, пожалуйста, почему сейчас ты не хочешь идти замуж?

– Я боюсь замужества, но боюсь не столько его, сколько самих изменений и ответственности. История с прошлыми отношениями повторяется: назначали дату, но не шли на регистрацию.

– Кто строит будущее? Алёночка, стоп.

– Женщина.

– Да, женщина в своём королевстве – королева, и только она строит будущее. И если мы говорим о том, что регистрация не случилась, – но кто должен был пойти и подать на новую дату?

– Я.

– Ты этого не сделала. Ты будущее не построила.

– Я очень сомневалась.

– И решила сожительствовать без регистрации отношений и без ответственности. А потом лечиться у психотерапевта.

– Да.

– И как теперь тебе, и куда это тебя привело?

– К разрухе.

– К тому, что никто никому ничего не должен.

– В предыдущих отношениях был психоз: то люблю, то ненавижу, а тут, сейчас, со Славой, несмотря на то, что он закрывает мало‑мальски бытовые вопросы, в отношениях с ним я не чувствую любви или раздражения – скорее, ничего.

– Так это прекрасно же, Алёночка. Мы же и идём к здоровому среднячку.

– Кать, ну хочется чувствовать.

– Алёночка, тебе хочется не чувствовать, а раскачивать себя так, чтобы чувства между собой путались, и чтобы и ты, и твой партнёр захлёбывались в атаках друг на друга.

– Ну да, это как‑то привычней.

– Котик, в ком вопрос?

Очередное сладостное ласкательное, и я растаяла.

– Во мне, Катюш.

– Когда ты прыгаешь от любви до ненависти – это взрослая женщина или девочка?

– Девочка.

– Да, это девочка, которая не наигралась в жёсткие скачки.

– Ну опять же, я же выхожу замуж за этого человека и даже не люблю его, а в мире ещё почти восемь с половиной миллиардов людей, – паника в голосе нарастает. – Мне нужно разобраться с этими внутренними состояниями, чтобы по‑настоящему полюбить или понять себя. Ну и вообще, – продолжаю я размахивать руками, выдавая анти‑контейнирование, – было много предложений от других мужчин, но я отказалась же. А Славе я сказала «да» сразу. Просто в первый день знакомства. Что‑то тут не так.

– Алёночка, тормози, пожалуйста, ты сегодня то в степь, то по дрова.

– Кать, я понимаю, – перебиваю я её и продолжаю, – я понимаю, что в отношениях важно не то, что он похож на моего отца, а то, что я должна работать над своими комплексами и взрослением. Он не мой папа, это мои проекции. Я поняла. Но блин. Я не понимаю, зачем я ему сказала своё «да», а он вцепился в меня и не отпускает.

– Может, тебе именно это и нравится?

– Ну это жесть, Кать. Как я на этом буду строить будущее?

– Алёночка, а те восемь с половиной миллиардов мужиков предлагали замуж?

– Ну, кто‑то да, а кто‑то нет.

– Давай реально. Не восемь с половиной миллиардов, а конкретнее.

Я начала перебирать в голове персонажей и поняла, что ни один из них не предлагал ничего серьёзного «в долгую». Я увидела, что фантазия так далеко меня завела, что границ, где реальность, а где иллюзия, совсем не видно. Я увидела, что никого рядом «в долгую» не было. Я отчётливо поняла, что это был секс и игрища во что-то большее и не более.

Я увидела, как быстро после отказа играть – «давай попьём чайку и поболтаем, потом ты вставишь член, а потом поговорим о возможном будущем» – я становилась врагом. Я в такие игры не играю. «Подрыгайся, мой Аполлон, без обязательств – и ты прекрасен», – так я не играю. А по‑другому замуж никто не звал. А значит, нет этих выдуманных восьми с половиной миллиардов мужчин. И если ещё чётче посмотреть, то это вообще общее количество населения, а не только мужчины.

Вроде бы меня мои мысли должны были привести к пониманию реальности и того одного, который готов нести ответственность и из нас двоих взрослый он, а не я, но из меня вылезло, как лярва, другое:

– Я хочу отказаться от человека, потому что он матерится, как мой папа, – и тут я понимаю, что сама себе вру. – Ой, Кать, ну ложь же. Я же два —три предложения в год точно получаю от состоявшихся, супер‑вкусных мужчин.

Катя вздохнула и продолжила вести линию к моему выздоровлению дальше:

– Хорошо, если тебе делают предложение два —три раза супер‑пупер‑мужчины, почему ты отказалась? Будущее у нас строит кто?

– Женщина.

– И ты мне сейчас говоришь: «Я боюсь, что он не справится». Ты видишь, что вопрос куда глубже, чем ты хочешь его оставить, размазывая масло по столу, не донося до хлеба? Здесь вопрос не «он не справится», а «я не справлюсь». Алёночка, ты мне сейчас на уровне бессознательного говоришь: «Справишься ли ты за последние три сессии, Катя? Ведь осталось всего три сеанса у нас».

– Дааааааа… – протягиваю я, медленно опуская челюсть.

– Вот. Услышала, да?

– Да.

– Прёт тревога. И мы пошли с тобой сейчас в «девочку‑электрочку», потому что…

Тут у меня поднялось желание нахваливать и охать, подчёркивая красоту её наработанного интеллекта.

– Алёночка, нам нужно чётко держать рамку, потому что тебя, как мячик, туда‑сюда от стенки к стенке отскакивает. Я тебя держу и собираю. Ты побыла семь сессий, и только сейчас динамика начинает разгоняться. Терапия должна быть длительной. Сейчас всё, что ты мне говоришь, – о том, как я справляюсь с тобой, что я должна с тобой делать.