Пьяная утка

Я смеюсь и чувствую, как глупо это у меня выходит. Катя продолжает:

– Вот у меня клиентка приходит и говорит: «У меня ребёнок, на него моя мама давит, а у нас с клиенткой уже контрперенос». Кто здесь на кого давит?

– Она пришла к тебе за любовью?

– Да, она просит то, что ей никогда не давала мать. Любви. Вот тебе и психоанализ – и только потом мы работаем дальше. Сейчас ты мне говоришь, что тебе каждый год делают предложения супер‑пупер – это у нас Электра во всей красе. Видела бабку с розовыми волосами, которая называет себя девочкой?

– Да, – смеюсь я от всплывающего образа.

– Яркий пример во всём своём великолепии макового цвета.

– Напомни, пожалуйста, про этот архетип, Кать.

– Электра – это та, которая вышла за папу. Эдип же у нас что? Хранит верность матери…

Катя была готова раскрыть глубже, но я её снова перебиваю:

– Я смотрю на Славу и понимаю, почему не выхожу замуж: кажется, что выхожу за папу. Меня это раздражает.

– Алёна, он тебе предлагает закончить инцестуозные отношения.

– Я это вроде понимаю, но не понимаю. Мысли путаются.

– Ты не понимаешь, оставаться тебе верной папе или нет? Продолжать ли тебе хранить верность уже ушедшему из жизни отцу или нет?

– Да… – говорю я, ещё не представляя, о чём действительно речь и как сильно это влияет на всю мою судьбу.

– Боишься быть несчастной, боишься, что папа не справился – и он тоже не справится. Кажется, что жизнь будет ограничена рамками, как у папы и мамы. А может, хочешь пойти в инцест с другими родственниками первого порядка?

Дальше уже никто никого не слушал и говорил важное из себя. Катя пыталась меня остановить, а я – рассказать ей, как сильно Слава похож на отца. Так же ярко, как пришёл ураган, так же резко он закончился, но вокруг всё теперь по‑другому: где‑то, вижу, разрушено полностью, а где‑то прочно и навсегда.

– Всё. Тише, дорогая.

– Я не понимаю, так что, мне не выходить всё‑таки замуж, потому что…

– Алёночка, похож на кого угодно может быть. Проблемы и задачи Электры – это про повзрослеть. И он у тебя, и любой другой мужчина будет сифонить папой, пока ты не решишь проблемы Электры. Он не может вставить тебе золотую свечку в задницу, чтобы ты повзрослела. Так не работает. Это твоя задача. Понимаешь?

– Я поняла: значит, я думаю, что если я его сейчас брошу, то я брошу инцест, а на самом деле я убегу от взросления и продолжу инцест. Мне нужно прожить эту историю сейчас, и мужчина ни при чём?

– Ни при чём. Это фантазии и проекции. Нужно взрослеть и решать свои внутренние задачи.

– Так, – решительно собираюсь, выравниваюсь и продолжаю, – решаю для себя, что я не жертва. Я отвечаю за свои мысли, чувства и поступки, но не за других. Я летаю в проекции, страсти и страхи выходят наружу, там живёт агрессия – это ненависть к одному из объектов моей внутренней семёрки.

– Алёна, ты берёшь презерватив и натягиваешь на текущую психическую реальность, не желая оставаться взрослой. И вот тебе иллюзия и фантазия. Он не твой папа, но ты его кхххх…

– Катя, не слышно было, но такое ощущение, что и не надо, – я опускаю глаза вниз. – Я сильно расшаталась, я боюсь, что он не справится.

– Алёночка, подходи к зеркалу и скажи: «Я боюсь, что он не справится».

Я смиренно «взяла Катю с собой», установила удобно телефон и встала перед зеркалом. Катя продолжила:

– Кто не справится?

– Я, – говорю своему отражению.

– Алёночка, полную фразу скажи.

– Я боюсь, что я не справлюсь, – и тут хлынули слёзы.

Картина за картиной стала одолевать меня. Я видела страшные кадры из детства, плакала и рассказывала Кате ужасающие и ломающие психику ребёнка истории: как папа напивался и устраивал костры прямо в доме в разных местах, как он резал провода от антенны телевизора, если ему отказывали переключить канал, как он выносил еду из дома, которая так сложно доставалась маме. Я помнила, как отца успокаивали какие‑то люди, уже не помню какие, но помню, как они по очереди смывали кровь со своих рук.

Каждая история была страшнее и ужаснее предыдущей. Сквозь слёзы я говорила, что сегодня не готова ни рожать, ни выходить замуж, потому что все м*даки. Я плакала и плакала, пока всхлипы не становились всё реже и реже, а голос Кати – всё отчётливее.

– Я тут. Я с тобой. Тогда ты была ребёнком. Ты слышишь меня?

– Да, Катюша, – вытирая слёзы, тихо бормочу я.

– Тогда ты не могла на это повлиять, но сегодня можешь и влияешь.

– Да, Кать.

– Алёночка, ты взрослая. Тебе можно построить своё будущее, и ты пришла на терапию именно для того, чтобы его построить здраво. Я горжусь тобой. Ты молодец.

– Да, Кать.

– Ты готова продолжить? Ещё есть время поработать сегодня. Есть сеттинг. Можно прервать и позволить эмоциям себя забрать, а можно увидеть процесс выздоровления и продолжить. Готова пойти на место?

– Да.

– Умничка, идём дальше.

– Я боюсь, что не он не справится ни психически, ни физически, а я. Я поняла, – высмаркиваюсь и вытираю лицо. – Весело, – истерически смеюсь.

– Психоанализ – это весело. Ты не должна жить историю детства и бегать Электрой от взрослости и построения своей судьбы. Спрашивая, хватит ли десяти сессий терапии, ты хочешь детского, быстрого результата, но его в долгую не будет.

– Кать, я уверена, что справлюсь, но понимаю, что десять сессий – мало. Сейчас запрос проработан в какой‑то мере, но я понимаю, что травма глубокая.

– Да, глубокая, и сегодня ты это увидела. Остаются фанящие моменты, которые надо доработать. Психотерапия длительная, развивает перенос и контрперенос – материнский и отцовский, которые помогают держать рамки. Если ходить туда‑сюда – результат тоже будет соответствующий. Внутри происходит глубокая проекция.

– Я увидела: не он не справится, а мне нужно взрослеть. Никто не взял меня замуж – это не потому, что я не хочу, а потому, что никто не взял… Потому что я нездорова, и в мою жизнь приходят лишь отражатели моей боли. Я это попой чувствую и убегаю.

– Алёночка, женщина в доме – королева, она строит будущее. Ты пошла на терапию, и в твою жизнь пришёл человек, который, как и ты, готов работать. Но ты увидишь это или сейчас, или чуть позже. Сейчас человек рядом другой, он не такой, как Андрей или ещё кто‑то.

– Да, он другой: он реализует свои идеи, выдерживает меня, читает меня, ловит мои эмоции. Мне нравится его ум, разум, состояние. Но меня беспокоит, что я не люблю и не ненавижу его, я допускаю его в жизнь «просто». Мне нужно перестать искать перепады от любви до ненависти как признаки любви. Вижу себя теперь отчётливее. Я боюсь своей ответственности и роста, это сложный вопрос. Всё начинается внутри меня. Я понимаю, что подобные эмоциональные качели – это проявление незрелости.

– Ты ищешь и создаёшь перепады от любви до ненависти, чтобы почувствовать себя живой.

– Это девочка внутри меня, которая не наигралась. Сейчас чувствую, как происходит борьба – страх, что я не справлюсь, а не он. Я боюсь ответственности и взросления. И это связано с комплексом Электры – проекцией на мужчину, который похож на моего отца. Решение – повзрослеть и перестать держаться за иллюзии и проекции. Мужчина не папа, и он не тот, кто должен помочь мне стать взрослой. Моя задача – пройти этот путь самой. Я понимаю, что нужно отпустить прошлое, не искать оправданий, не проецировать, а работать над собой. Мужчина рядом – тоже человек со своими качествами, есть то, что мне не нравится, но это не папа. Я отпускаю иллюзии и начинаю строить новую жизнь.

– Да, Алёночка, – Катя посмотрела на время, – работаем дальше. Ты смотри, что сейчас происходит. У тебя рядом тёплый, эмоционально доступный партнёр, который готов с тобой двигаться, но ты хватаешься за недоступного.

– Да. Вообще. Я… я… я прямо… Со мной рядом человек, который прямо отвечает запросу. Всё спокойно, всё хорошо. Он готов разговаривать всё время и постоянно показывает мне самое главное: «Давай обсудим, найдём решение, а не, бл*дь, давай…» «Я готов так всю жизнь, каждую секунду: «Давай». Он всё время говорит: «Давай, да. Давай мы с тобой сейчас обсудим и найдём решение».

– Алёна, когда ты хочешь и плачешь по Андрею, ты плачешь по супер‑пупер‑отношениям или ты плачешь по психоэмоциональным качелям и сейчас продолжаешь себе устраивать психоэмоциональную качель?

– Я плачу по тем моментам, которые он закрывал и которых мне не хватает в данный момент. Это без исключения – всегда.

– Алён, что было? Алён, отрежь мне, пожалуйста, кусок прошлого.

– Ой, не могу. Всё, да.

– Пожалуйста. Сегодня ты рассказываешь, как ты очень сильно боишься будущего и как ты очень сильно горюешь по прошлому. Дорогая, давай так: ты приезжаешь в Москву и привозишь мне два куска торта. Один кусок будущего торта – такой, чтобы я его взяла и съела, – и второй кусок прошлого. Тоже отрежь и привези.

– Я не могу.

– Давай.

– Нет. Нет, нет, нет.

– Но что мы делаем с текущей психической реальностью?

– О. Др*чу я её.

– Постоянно куда‑то вылетаешь в проекцию. Я вгрызаюсь в твой калачик зубами, зажёвываю его, максимально захапываю себе в рот и начинаю тебя тащить зубами. Прямо оттуда тебя, ручками упираюсь, ножками на четвереньки – и за шкирку подтягиваю из болота.

– Угу.

– Мы живём в текущей психической реальности. Тебя сейчас кроет твоими проекциями.

– Угу.

– Проективно накрывает прямо здесь и сейчас. Не там и потом через три года, не в прошлом, по которому ты сейчас горюешь. Мы говорим про «здесь и сейчас». Мы работаем здесь и сейчас. Поэтому, когда ты плачешь по Андрею, ты повторяешь психоэмоциональные качели, на которых качалась много лет.

– Да. Да.

– И ты своими собственными ручками вот этими… – Катя показывает свои руки.

– Строю. Сама себе.

– Да, делаешь. Потому что тебе нужны гормоны: дофамин, окситоцин, серотонин, или тебе нужен кортизол, адреналин – вот этот твой п***ец.

– Раскачиваю.

– Мы же здесь говорим про это.

– А я себе нужна здесь же. Я всё время говорю: мне важно, чтобы мне оставалось интересно в жизни, иначе я начинаю искать интересы как‑то ещё, и, видимо, совсем не экологичным способом. Понимаю, но применить в жизни крайне сложно.

– Итак, эдипальный комплекс, – продолжает Катя, – если партнёр не даёт интерес, если становится скучно, то женщина не бежит в порыве припадка, не хватает на последние деньги велосипед, не едет через Афганистан в Китай, чтобы обнять панду. И она не прыгает на соседский член, чтобы стало интересно. Так делает девочка, которая не проживает эдипальный комплекс, которая находится в Электре. Задача – отстроить.

– Угу.

– Потому что она ищет приключений на свою прекрасную пятую точку.

– Угу.

– Женщина понимает, что её задача – отстроить своё собственное «сегодня».

– Королевство.

– И быть в этом королевстве королевой. У тебя задача – наследник.

– Своё собственное «сегодня», королевство, да. И быть в этом королевстве королевой. Понимаю, Кать.

– Почему ты не выходишь замуж?

– Да вот поэтому.

– Да потому что это неинтересно, это тяжело. Родить больно.

– Да, вот поэтому. Да, это неинтересно.

– Алёна, ты книжку читаешь?

– Несколько лет ада было с Андреем. Все говорили: «Зачем тебе надо строить в таких отношениях будущее?» Конечно, у меня вопрос.

– Сейчас что? Это было неделю назад, год назад, кучу времени назад. Женщины, которые проходят эдипальный комплекс, понимают: когда на смену приходит покой, доверительные отношения, Электре в таких отношениях скучно. Ей что нужно? Ей нужен трэш. В нормальных, спокойных, ровных отношениях она находиться не может. Не потому что партнёр, а потому что она…

– Я согласна полностью.

– Ты так проскачешь туды‑сюды, ну хорошо, до сорока. А дальше?

– А да, да. А дальше у меня начнётся п***ец. Меня начнёт так выносить моя же Электра. Я буду дофамин и кортизол, точнее адреналин и кортизол вырабатывать, строя какую‑нибудь х**ню в своей жизни. Типа: «Села на велосипед и поехала по миру». Максимально сложно. Так, чтобы, бл*дь, вот это вот всё – чтобы дохнуть по пути, но, бл*дь, мне было интересно.

– Да. А ты вместо того, чтобы иметь королевство, бизнес, мужа, вернёшься назад и скажешь: «Это вообще что было?»

– Да, «что это было» – я так и скажу. Я тебя поняла.

– Ну это круто – находиться в созависимых отношениях, где тебя семь лет качают на качелях, или нет?

– М, нет, это не круто. Это не круто вообще.

– Ну вот.

– Кать, у меня ещё вопрос. Скажи, пожалуйста, как ты это видишь? Дело в том, что, когда мы познакомились со Славой, он мне утром сделал предложение. До этого у нас не было возможности пообщаться глубже, чтобы я могла рассказать о прошлых отношениях. Мы познакомились, и он сразу выдавил из меня моё «да». А потом уже не имеет смысла… То есть я уже как будто согласилась. О его прошлых отношениях я не спрашиваю, мне не надо знать, я ничего не хочу знать. Если он попытался что‑то сказать, я говорю: «Давай ты это всё оставь за порогом наших отношений. Всё. Это нужно прекратить, когда ты сделал мне предложение. Остальное не имеет значения».

Получается, что и я не должна говорить? Но с другой стороны, ещё несколько месяцев назад я должна была выйти замуж за другого человека. Прошло пару месяцев моих смятений и страданий – и на тебе, Славик.

– Алёна. Тормози.

– Сейчас, секундочку, не могу, но надо рассказать, пожалуйста, потому что это касается сегодня. Полтора… полтора месяца прошло, ну два. Только два месяца: я познакомилась со Славой и сразу сказала «да». И вроде выхожу замуж, вроде молодец, но вот это вот всё….

– Не «вроде» и не «типа».

– Блин, нет, «вроде» и «типа». Сегодня это «вроде» и «типа». Но он не знает о том, что за полтора месяца до этого я не пришла в ЗАГС. Я сказала человеку за несколько дней: «Нет». И он не просто так этого сейчас боится.

– Алёна. Отрежь кусок прошлого мне, пожалуйста.

– Кать… – я хотела было продолжить.

– Алёночка. Скажи мне, пожалуйста: когда ты говорила «да», это ты сказала или к тебе подошли, губы и язык вот так подцепили и сказали: «Ба‑ба‑ба‑ба‑ба‑ба‑ба‑ба‑ба»? – Катя сжала свои губы «уточкой» и пролепетала.

– Это… это… это… это я сказала, но он настойчиво меня шевелил.

– Это ты сказала?

– Да.

– Алён, Алён, давай так. Похоже ли это на психоэмоциональные качели, которые ты снова сейчас воссоздаёшь?

– Да, похоже. Я должна ему рассказать, потому что это его право выбора.

– Вот, стоим. Стоим. Стоим. Стоим. Дышим. Алён, стоим. Не беги. Высокий уровень тревоги. Анализ не идёт так быстро. Мне нужно, чтобы ты понимала, что происходит. Тебя захлёстывает, и ты бежишь всё время сломя голову. Я тебя обратно тащу. Смотри. Прошло полтора месяца. Приходит мужчина, делает предложение. Ведь ты же не была под ханкой, под героином, ухондоканная. То есть ты ему ртом своим говоришь что?

– Нет. Я была…

– Да.

– Да. Я трезва.

– Так. Сейчас происходит то, что ты начинаешь плакать по Андрею. Скажи, кто создал эту ситуацию?

– Я.

– Кто продолжает раскачивать качели?

– Я.

– Не напоминает ли тебе это много лет отношений с Андреем – то, что ты воспроизводишь?

– Напоминает.

– Не напоминает ли, что ты сама себе постоянно создаёшь психоэмоциональные качели, чтобы испытывать адреналин и кортизол?

– Угу.

– Не думаешь ли, что ты очень быстро везде летишь? В школы, везде и сразу: 50 школ, 70 школ, 80 школ. Вот туда, вот сюда, – Катя пародирует меня. – А… а… а… Для того, чтобы, как сейчас в терапии, когда я пытаюсь тебя вернуть в осознание, ты говоришь: «Не понимаю, скажи мне…»

– Ну…

– Ты устраиваешь себе кучу дел, чтобы не видеть и не анализировать процессы, которые сама себе создаёшь своими руками, закрывая и вуалируя это кучей дел. Чтобы в тебя наконец не зашло и не осталось понимание, что ты сама себя постоянно…

– Угу. Угу. Вру себе.

– Мы обошлись без мата. Растем на глазах, – улыбнулась Катя и продолжила, – и Андрей тут…

– Не причем.

– Именно. Ты нашла человека, с которым бы у тебя это прекрасно получалось – оставаться Электрой. А сейчас ты понимаешь: есть новые отношения, и как‑бы не солидно, наверное, качать с самого начала. Но уже начинаешь что?

– Я пробую.

– «Пробую», да.

– Я пробую качнуть и смотрю, можно ли продолжать.

– Да, можно ли будет качнуть дальше и ещё сильнее или нельзя.

– Угу.

– Нельзя будет качнуть. И сейчас ты повторяешь историю.

– Ты права. Он мне постоянно говорит, что здесь качать нельзя будет. Он всё время это показывает. Я понимаю, что он видит всё.

– Ну и в этом прелесть.

– Я вижу, что он меня видит.

– Алёночка, в этом прелесть, потому что там, где нельзя будет качать, там же будет прямо…

– Да.

– Ох, как будет. Ох, как будет классно там, – Катя улыбается. – Ну так это же родное – там, где «нельзя». Там надо будет что?

– Работать надо, расти надо. То, чего я хочу – рост. Я понимаю, что он видит меня нездоровым человеком, и всё равно на это идёт. Он видит, что я хочу с этим справиться. Мы с ним это не обсуждаем, но он меня на раз‑два щёлкает.

– Дорогая, я тебя вижу. Я хочу сказать: мы сегодня с тобой не должны были это обсуждать, но я тебя щёлкнула.

– Я немножко как ребёнок. Конечно, я это понимаю.

– Ты пытаешься сейчас даже здесь, на терапии, – это нарциссическая травма, – ты даже здесь пытаешься… Когда заходишь и говоришь, что у тебя всё хорошо, ты надеваешь маску. Скажи, почему ты пытаешься показать себя лучше, чем ты есть, скрыть чувства и присыпать их пудрой? Может, мы очень быстро идём? Может, надо медленнее? Может, ты мне не доверяешь, и нам действительно нужно…

– Нет. Нет. Наоборот. Я тебе доверяю! – всколыхнулась я, переживая, что «нянька» уйдёт, отрезав себя и свою любовь от меня. – Я бегу на терапию. Мне понятно многое. После терапии мне достаточно понятно. Скорость отличная. Мне в ней комфортно. – Упрямо продолжаю убеждать её: – активные, явные вопросы сами по себе такие: замужество, ребёнок, активные перестройки. Эти вопросы огромными пластами вскрываются. Они все – в «сейчас и сразу», и, конечно, мне хочется разобраться, тем более я за это плачу. Я, то туда, то туда, а ты меня – оп – в серединку. Я: «А, в серединке. Ага, здесь я тоже, оказывается, качаюсь. Ага, здесь вот это, здесь вот это». Я это от тебя хорошо получаю.

Для меня терапия – не панацея. Для меня терапия – здоровый формат провождения времени для выстраивания психики. Это не «в рот и в ж*опу это всё, не приду больше», не «она меня не понимает, не слышит овца, не даёт возможности» и не «она не справляется». Нет. Сегодня ты проговорила, а я даже не видела, что думаю: ты не справишься. То есть у меня большой запрос, а ты не справишься… А он реально есть. Оказывается. Сейчас мы его разобрали, много важного уже к седьмой консультации, и я поняла, что в последнюю консультацию буду решать, иду ли в глубокую терапию. Дай мне эти осознания прожить.

И ещё: мне казалось, что я финансово не тяну, или ещё что‑то. Здесь вроде тяну. Но не готова сейчас дать ответ. Я поняла ещё, что боюсь привязки к тому, что мне это будет жизненно необходимо. Что без тебя я не смогу принимать решения.

– Всё, идём дальше. Подумай, пожалуйста… – Катя что‑то подчёркивает в записях. – Тебе человек сделал предложение, и ты согласилась.

– Угу. Я согласилась. И оставляю себе право: «Ну, я согласилась, а как ребёнок – я могла ошибиться». Это могло быть на эмоциях: утро, прогулка, море, знакомство и сразу предложение замуж. Слава увидел, что я занервничала, поскакал за шампанским, стоял, вглядывался и не отпускал, пока «да» не скажу. И какая‑то иллюзия: «Бл*дь, я могу ошибиться и сделать очередную глупость – наказать себя, потому что не сказала вовремя «нет». Я…

– Алёна. Алёна.

Я слышала её голос издалека и продолжала:

– Ну, то есть у меня же есть…

– Сейчас. Встали, стоим, дышим. Смотри: «Я сама могу себя наказать». То, что происходит в твоих психоэмоциональных качелях, когда ты получаешь кортизол и адреналин, – что ты с собой делаешь?

– Я сама себя наказываю.

– Да. И здесь у тебя появляется снова прекрасная возможность. Ты упаковываешь её в радость, в красивое и яркое. А за этим – вялотекущая бессознательная депрессия, которую ты не осознаёшь.

– Да, я её не осознаю. А, у меня п***ец. Я только сейчас поняла, что это не какая‑то периодическая апатия, а долголетний п***ец.

– Потому что мы работаем с нарциссической травмой, и нам ещё с проекциями, что?

– Е**шить и е**шить.

– Работать и работать дорогая, – Катя вздохнула и продолжила. – Я тебе скажу больше: прежде чем мы всё вытесненное, подавленное, из расщеплёнки вытащим, может пройти немало времени. Это называется «бессознательная вялотекущая депрессия».

– Угу.

– Когда ты говоришь: «Меня шатает. Андрей. Я плачу», – вот оно. Но зашла‑то ты как сегодня?

– Да. Зашла с пальчиком вверх. С транспарантом великого счастья и везде супер‑понимания.

– Это говорит о разорванном контакте с собой. Натянутая улыбка и вечно «хорошо».

– С собой разорван контакт. Как неприятно, Кать.

– Потому что ты показываешь картинку радостного человека. А на самом деле не готова пока что показывать себя настоящую. И мне врёшь.

– Угу.

– Но в первую очередь врёшь не мне.

– Себе. Я вру себе, да.

– Да. У тебя есть вялотекущая депрессия. С депрессией придётся работать, Алёночка. Поэтому ты говоришь: «Я боюсь, что ты не справишься». Ты прямо ртом в ухо вербализуешь: «Кать, я боюсь, что ты за оставшиеся три сессии не справишься». И да, я подтверждаю: с таким за три сессии – хоть колдуй‑бабка, хоть колдуй‑дед, хоть я жопой буду колдовать и слитки золотые вытаскивать – я не справлюсь. И никто бы не справился, потому что здесь работы ещё вагон и маленькая тележка.

Ты говоришь: «Я саму себя могу наказать». В отношениях с Андреем ты этим и занималась.

– Да.

– Поднимай, пожалуйста, материал по нарциссической травме. Я тебе отправляла: триада нарушений и синдромов. Первое – мазохизм. Второе – нарциссизм. «Я могу саму себя наказать» – это что?

– Мазохизм?

– Мазохизм.

– Это мазохизм?! Фу. Я мазохист!

– Ну да, с травмой. Понимаешь, что у нас, Алёночка, сто процентов населения травмированы.

– Психика раз**бана, как после Афганистана.

– Наша задача – восстанавливать нормальные поведенческие стратегии. Почему терапия не двигается быстро? Потому что какие‑то вещи осознаются не сразу. У нас только седьмая сессия. Мы только начинаем раскачивать это. Ты держишься, потому что мы плюс‑минус контейнируем: три четверти пирога г*вна и палок ем я, одну четверть – ты. Ты не можешь сейчас его проглотить сама: ещё не раскачана рефлексия, нет контейнера. Есть травма. Травма – от отсутствия контейнера, потому что не было слияния с матерью. Хоть ты жопой свистни, через забор задом наперёд перепрыгни – быстрее не получится. Так работает психика.

Чтобы это всё разобрать, нужно время. Ты не можешь прийти в спортзал, никогда не занимаясь, навесить по двести килограммов на каждую сторону штанги и, будучи дрищом, сказать: «Ща присяду и подниму». Тебя переломает.

– Ага.

– На всё нужно время. За три сессии с этим не разобраться.

– Я сама себя могу наказать. Какой ужас.

– Ты понимаешь, что даже если сейчас не идёшь дальше в работу, потом будешь страдать. Потому что что?

– Потому что буду сомневаться: а правильно ли выбрала, зачем выбрала так, чтобы что себе? Может, так я себя ещё больше наказала? А что лучше? Я не разберусь сама.

– Да. Это твоя задача – проживать сомнения, мучиться и страдать. Страдать.

– Сон. Сон… – вспоминаю. – Ты разбирала мой сон со своим профессором?

– Сон… Нет. На следующей неделе.

– Угу.

– Это сейчас была попытка меня увести?

– Нет. Просто вспомнила.

– Ну‑ну, «просто вспомнила». Не останавливаемся, идём дальше. Расти во взрослую, спокойную, устойчивую женщину можно только, проходя эдипальный комплекс. У тебя травма, у тебя вялотекущая депрессия. Отсюда – просадки в аддикции, где ты пытаешься дыру закрыть. Почему я об этом говорю? Как думаешь?

– Не знаю.

– Потому что я сама из этого вылезала. Я не могу дать другому то, чего нет у меня. Когда мы выбираем, психотерапевта мы бессознательно выбираем такого же – человека, который свой вопрос уже решил.

– Угу.

– Мы выбираем такого же нарцисса, с такими же плюс‑минус запросами, с таким же эдипальным комплексом, ростом и взрослением. Всё это будет отыгрываться в наших эдипальных рамках психотерапии. Здесь нас трое: ты, я и сеттинг. Сеттинг – чёткая рамка, где тебя будет колбасить, а мы будем выдерживать детско‑родительские отношения, материнские и отцовские. И только когда мы доработаем проекции, разгребём травму, поднимем вытесненное, ты будешь более устойчивой. В этих состояниях тебя не будет так шарашить, потому что ты всё время пытаешься повторить модель непонятной, страшной линии, которую прокручивала в детско‑родительских отношениях. Она единственная для тебя родная, привычная, знакомая. В ней ты уже проживала то, что проживаешь сейчас. Это то место, где ты можешь саму себя наказать.