Пьяная утка

– Подожди… Мне важно сказать. Славу я не заработала. Славу я не выстраиваю. Слава выстраивает себя. Я не беру ответственность за его чувства и действия.

– Алёна.

– Подожди, дай договорю. Мне важно сказать, Кать. Послушай. Я не беру за него ответственность. Слава сам должен всегда, вечно меня выбирать. Если он не выбирает меня и выбирает кого‑то – он идёт на х** сам.

– Что?

– На х** он нужен, чтобы я бегала, малолеток от него отпугивала? На х** мне туда энергию отдавать?

– Ты говоришь как Электра. Алёна, ты Электра. Очнись. Не должно быть иллюзий по отношению к мужчине.

– А зачем тогда мужчина? Зачем он нужен?

– Это Электра. Очнись. Не должно быть иллюзий по отношению к мужчине.

– То есть ты считаешь, я должна с ней поболтать и сказать: «Пошла бы ты на х**», а со Славой потом сидеть, как мама, разговаривать: «Слава, ну почему ты меня так обижаешь? Я же, б***ь, такая зае***ая. Давай разберём, что у меня п***а какая‑то не такая». Да пошёл он на х** сразу. Естественно, пошёл на х**.

– Алёна, давай договорим про кабриолет. Вот ты его заработала – и вот у тебя уезжает эта п***а на нём. Ты будешь стоять и улыбаться или подбежишь, уе**шь и скажешь: «Пошла на х**, это моя машина»?

– Кабриолет, который без мозгов и который я заработала, я уе** так, что она о**еет. Она даже не подойдёт, и её харчок не долетит до моей машины.

– Вот. Не долетит.

– Там возвратка такая будет, что этот харчок ей в лицо прилетит. С кабриолетом понятно, но Слава – это его, б***ь, ответственность.

– Очнитесь, девушка. Возвращаемся в реальность.

– Понятно. Я остаюсь самой ох**тельной сама для себя. Мои семь.

– Не спеши. У тебя муж, трое детей. Вы счастливо живёте. И ты целуешь его в лобик и говоришь: «Иди на х**». Ты счастлива в этот момент?

– Когда я ему говорю… целую в лобик и говорю: «Иди на х**»… Если перед этим…

– Ты счастлива?

– Подожди. Он приходит и говорит: «Алён, у меня любовница», … ну, вот так… ок… всего доброго.

– Ты счастлива в момент, когда разваливается семья, которую ты строила пятнадцать лет, у тебя трое детей?

– Нет. Это снова перестройка. Опять перестройка.

– Твои дети в этот момент счастливы?

– Нет, конечно. Все будут проживать болезненную историю.

– Очнись. Выйди из психоза. Мы делаем только то, что делает счастливыми всех, всю нашу семёрку. Когда ты говоришь: «Я отпущу мужа к любовнице», – ты фактически даёшь какой‑то твари сесть в твой кабриолет и говоришь: «Ну хоть кто‑то будет счастлив, покатается».

– Что, мы за бабами бегаем драться? – в комнату заходит моя сестра и тихо напоминает, что пора ехать в больницу. – Мне в больницу надо ехать, – говорю я Кате.

– Да, хорошо, мы уже заканчиваем. Слушай внимательно.

– Слушаю, хотя меня прям трясёт.

– Так ты подсознательно сестру и позвала, чтобы она прервала сеанс. Она разве не знает, что у тебя сеанс и что время минута в минуту?

– Знает.

– Ну вот. Не отвлекаемся. В этот момент он говорит: «У меня любовница». И ты такая хорошая, добрая…

– Угу.

– Но абсолютно несчастная. А можешь быть ни**я не доброй, но святой женщиной: «Да, любимый, любовница. Мне будет х**во, дети будут страдать, мы разрушим семью, но ты будь счастлив».

– А что надо делать?

– Кабриолет твой – когда ты говорила, – ты уе**шь так, что не долетит даже харчок. Понимаешь, что надо делать?

– Я не хочу вечных сражений. Я просто хочу оставаться ох***тельной – и всё.

– Почему ты рассчитываешь на вечные сражения? Я даю стратегию, как делать, если что‑то идёт не по плану. В первую очередь ты должна отстраивать что?

– Я и моя шестёрка.

– Ты сама начала: «Вот мы живём, вот он говорит “я ухожу”». Ну и что, что ты уходишь? «Давай, попробуй уйди».

– Ну да, давай, иди.

– Нет, Алёна. Ты с самого начала мужчине говоришь: «Мне на тебя плевать. Ты – чмо, а я вся такая расп**да цветная». Ты представляешь, в каком психозе надо быть? Это твой муж.

– Да на х** мне машина, которая фонит г***ом.

– В каком психозе надо быть, чтобы отдать мужа чужой бабе.

– В смысле «отдать»? Это не вещь, это человек, который сам выбирает. И у человека проблема: выбрал одно, потом решил, что не выбрал. На х** он нужен? Это сломанная, старая, г**ёная машина, которую надо поменять.

– Почему он должен выбрать не тебя? Он же даже говорит: «Как ты представляешь отпуск без меня?»

– Это, б***ь, старая модель!

– А сейчас ты говоришь, что если он тебя не выбрал, то он – старая, поломанная г**ёная машина. Это очень глубоко.

– А почему он не может отдыхать сам, а я – сама? Я не понимаю. Почему люди должны быть двадцать четыре часа вместе? Мы на всю жизнь вместе?

– Почему двадцать четыре? Он спрашивает только о том, что ты его не предашь.

– Не предам. Я ему это сказала. У меня нет такой истории. Я спокойна. Вопрос закрыт. Но и сражаться – зачем? Если у тебя будет кто‑то, ты понимаешь, что мне такая история не нужна. Я сказала: «Мне изначально неинтересна эта история, до свидания сразу». Если ты, б***ь, не на авторежиме постоянно себя поправлять. Ты – машина на вечной автостраховке. Если что, ты сам едешь, сам себя регулируешь, сам меняешь запчасти, чтобы в башке всегда всё было в порядке. Как я хожу на психотерапию – моя задача и даже оплатить я его не прошу мои сеансы. Если я ломаюсь и иду ему изменять, зачем ему меня контейнировать? Он должен послать меня на х**, потому что я больная, тупая идиотка, которая сама с собой, б***ь, не может разобраться, и потащу его на днище. Зачем я ему? И зачем он мне, такой дебил? Причём тут дети? Разломалось моё царство – да х** с ним, я, б***ь, быстро построю новое, лучше. Разве нет?

– Алёночка. Твоя задача, построить будущее так, чтобы мужчина, даже если собрался уходить, то уходит он с голой жопой. А значит уйти ему крайне сложно. А значит выбор он делает в будущее сразу, а не в поиграться на чуть-чуть. – Катя посмотрела на часы, – а вот теперь наш сеанс сегодня подошёл к концу. Ты поразмышляй эту неделю. Вижу, как поднялось разное.

– Да, Катюш, спасибо большое. Но меня действительно трясет сейчас.

– Дыши дорогая. Ты не согласна. Это нормально.

– Как ты себя сейчас чувствуешь? Опиши.

– Я сейчас чувствую злость, и я не согласна с последним, но я с этим неделю побуду. Сегодня, как всегда, было больно и продуктивно. Я дышу. Меня можно спокойно отпустить.

– Слышу тебя. На сегодня всё.

Катя улыбается и кивает, показывая, что я могу завершить звонок.

– Пока, Катюш.

– Ты умничка. Пока, дорогая.

Терапия. День 8. «Пьяная Утка»

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

Внутри стало странно тихо – не штиль, а пауза, как перед тем, как оркестр берёт следующую ноту. Озеро во мне перестало беситься ветром: видно дно, видно небо – и от этого и спокойнее, и страшнее.

Телефон коротко «пиликает» – Катя. Сердце не выстреливает в горло, как раньше, а просто делает шаг вперёд: «Ну что, дальше?»

Я разворачиваю свой привычный «круг безопасности»: плед потеплее, чай поближе, блокнот со снами и вопросами, которые уже не помещаются в голове.

Вдох. Зелёная кнопка.

– Так. Сейчас мы, Катенька… ой, ай, ой, ай, не успела… оп. Привет. Всё.

– Привет.

– Вижу чуть плохо. Сейчас, секунду… так, всё, вроде нормально. Всё хорошо?

– Ты меня видишь, слышишь?

– Всё отлично. Готова. – Я сама удивляюсь, как спокойно это звучит и вдруг начинаю смеяться.

Катя смеётся вместе со мной, видимо, понимая, что сегодня легче не будет, с какими бы транспарантами счастья я ни заходила: одурачить хочется, но не получится. Мой смех граничит с истерическим, а её – с обнимающе‑понимающим.

– За эту неделю… я выставляла границы. Рассказывала, как мне не надо.

– Угу.

– И вижу, что мужчина, ну, Слава, очень активно подстраивается: ищет формат, как найти время, как остаться в нём, чтобы включиться в то, как надо мне. Прямо видно, как он у себя внутри что‑то прорабатывает, даже если ему тяжело.

– Так.

– Мне это очень нравится.

Я делаю паузу и честно добавляю:

– И меня перестали пугать слова «замужество», «беременность», «совместное проживание». Я стала понимать, что, в целом, я готова допустить всё это к себе – в своём времени. Готова выделить под это целую сферу жизни, а не всю жизнь целиком.

– Угу. – Катя кивает. – Дальше.

– Был момент, – продолжаю, – я сижу и думаю: ну вот, к мужчине обратиться нормально, вот это – с мужчиной, – показываю новый ноутбук, который я купила сама, – вот это, – я показываю Кате на заднем плане собранный ещё в прошлом году мною шкаф. – Потом ловлю себя: «Стоп. А если его нет? Что, я буду сидеть и ждать мужчину?» И тут такая: б***ь. Это же всего лишь сфера жизни. Это не вся я. Это всего лишь муж. Всего лишь ребёнок. Это не все мои 24 часа.

Катя чуть улыбается краем губ:

– Уже хорошо.

– И я прямо успокоилась. – Я пожимаю плечами. – Продолжать выстраивать свою линию нормально: любимое дело приносит мне прибыль, где мне комфортно.

– Так.

– Если мужчина не может какие‑то вопросы закрыть – он не х***я. У него просто свои задачи и свои отрезки времени.

– Так.

– Если он чего‑то не может – это не значит, что он никогда не сможет. Это значит, что надо смотреть, какие вопросы он вообще сегодня закрывает. Психические вопросы он точно закрывает: когда мне плохо, он сразу «давай, садись», берёт на руки и разговаривает.

– То есть опора есть.

– Да. Мне нравится.

Катя чуть выпрямляется:

– Сегодня будем править всё, что было на прошлой сессии. Я прямо видела, как тебя подкинуло. Я видела твоё сопротивление. И как ты «поскорее убежала». Сегодня держись за стул.

– Ну я же не просто так убежала, – бурчу. – У меня запись была, я подгадала.

– Солнышко, – Катя мягко усмехается. – Ты так подгадала, потому что психика заранее кхххххххх, что будет.

– Кать, не услыхала. Что ты сказала? Заранее что?

– Чувствовала, повторила Катя. – Чувствовала. Слышишь меня?

– Да, да. Теперь да.

– Всё сильно взаимосвязано.

– Согласна.

Катя переключается:

– Рожать сыновей собираешься?

– Сыновей… – неуверенно, но с надеждой говорю я и улыбаюсь. – Всё, сыновей.

– Тогда нам нужно кое‑что зафиксировать.

– Что? Сперму?

– Так, Алёна, смешно конечно, но у нас осталось две сессии с тобой. – Чтобы родить сына, женщина должна быть в браке.

– В браке. Угу.

– Вне брака родится девочка. – Катя чётко ставит ударение. – И если ты мужчину своего ментально ненавидишь и не признаёшь его – тоже родится дочь.

– Дочь? – я вскидываюсь. – М‑м… это интересно. Ну, тут я вижу сильную личность, это точно. Он гораздо сильнее, мудрее, умнее, – хотела продолжить я описывать его с хорошей стороны, видимо ища одобрения всё-таки выйти замуж, а не сбежать, но Катя меня перебила.

– Мы сейчас его не трогаем. Наша задача – в мужчине признать мужское, – Катя смотрит пристальнее. – Дело не в конкретном мужчине.

– О‑о‑о‑о‑о, это сложно.

– Дело в том, что, если ты внутри кастрируешь зачатки своего сыночка, нужно лечить головушку. Женщина сильнее мужчины. Но у женщины есть право на счастье, потому что она может родить себе…?

– Мужчину.

– Алёна, сына.

Мы обе замираем на некоторое время. После паузы, Катя продолжает:

– Ты мне говоришь: «Это всего лишь муж. Это всего лишь ребёнок». – Катя поднимает палец и делает лицо таким странным, что не разобрать, что именно она имеет в виду. – Так вот для женщины сын – это целый мир.

Определённо, Катя вкладывает в меня каждое слово и смотрит на мою реакцию куда более трепетно, чем за те семь сеансов.

– И когда он появится, ты не будешь сидеть и думать, как сейчас: замужем, не замужем, тяжело, не тяжело. Ты будешь царицей в своём королевстве.

– Звучит красиво.

– Алёночка, сейчас ты этого не понимаешь. У тебя нет этого опыта.

– Ну… да‑нет.

– И это нормально, – мягко подводит итог Катя. – Важно другое: ты уже допускаешь, что это может быть в твоей жизни. И ты сегодня с самого начала сказала: «Что ждать?» – подсознательно это про то, что ты больше не готова ждать и оставаться одна.

Я киваю.

– Я активно взялась за работу, – переключаюсь. – Увидела, куда ресурс утекает и в каком ужасе я жила, который давно прошёл, а в голове остался. Сейчас гораздо легче. Я прямо вся в работе: записываю курсы, школа, сайт. У меня по два‑три запроса в день на обучение приходит.

Катя возвращает меня к верхнему этажу:

– Сына у нас кто рождает по архетипу? Помнишь?

– По архетипу… не помню.

– Мадонна, – Катя всматривается, как это во мне отзывается.

– А, Мадонна, – повторяю я, пробуя слово на вкус.

– Мадонна – это не Электра и не девочка. Она милосердна, ну, в своём прекрасном проявлении, – Катя замедляет речь. – Это взрослая женщина. И если бы можно было отмотать назад лет десять, и ты была бы в том достатке и равновесии, что сейчас, захотела бы ты снова влезть в те эмоциональные качели, где тебя долбят и взбивают, как сметану в масло, где нет денег, нет опоры, а есть сказки и проверки: «А ты точно пойдёшь со мной в шалаш жить? Ты ведь не дрянь? Давай ещё пару оплеух тебе отмачу, психических, на всякий случай: вдруг ты сейчас проявишь свою тварскую натуру, и тогда я уже точно смогу быть уверен, что ты мерзкая пакость?»

– Нет, конечно нет.

– Вот. – Катя кивает. – И мы возвращаемся к твоей прошлой идее: «Я, девочками, Милан, шопинг, без супруга».

– Сейчас я тебе прочитаю одно стихотворение, – Катя берёт телефон. – Чтобы без иллюзий. Чтобы стало понятнее, кто такая Мадонна и почему она служит ребёнку.Я ухмыляюсь. – Угу.

Я устраиваюсь поудобнее и понимаю: сейчас будет жёстко. Уже знаю: когда она говорит «сейчас прочитаю», будет либо очень смешно, либо очень больно. Чаще – и то, и другое одновременно.

В животе мелко дрожит, как перед контрольной, когда ясно: билеты – чистый лотерейный барабан, а половину тем ты видела только в оглавлении.

– А, вот, нашла, – Катя улыбается, – это не публикуемое в открытом доступе официальное стихотворение Евтушенко, и я тебе его с удовольствием прочту, а потом поговорим. Слушай:

Вот проснулся он.Мчатся к морю электрички, просто благодать. Едут сдобные москвички в Гагры загорать. Там лимоны, апельсины, сладкое вино, Там усатые грузины ждут давным-давно. Пусть они глупы, как пробка, это не беда, Но зато они не робки, парни хоть куда. В их руках такая сила и такая страсть. В Гаграх много дам гостило, все грешили в сласть. Усачи порой грубы – стиснут, не вздохнёшь. Когда вопьются в губы, сразу бросит дрожь. Сразу чувствуешь мужчину колкостью усов, И могучая пружина рвётся из трусов. Вот уже в твои ворота забивают гол, А болельщице охота, чтобы он вошёл. Он атаки повторяет много раз подряд, Всю ночь её ласкает, не отводит взгляд. Им приятнее отдаться смуглым усачам, Чем чудушным, равнодушным, бледным москвичам. Там становишься моложе телом и душой, И супружеская ложа вспомнится порой. В переполненной квартире все легли давно, Воздух тяжкий, как в сортире, в комнате темно. Дети все давно уснули, шумны и глупы, На охоту выползают тощие клопы. Рядом, в позе безобразной, муж усталый спит И во сне однообразно с присвистом храпит. Я томлюсь, не засыпаю, глаз мне не закрыть, Будь что будет, я решаюсь мужа разбудить. Эх, здесь и там рукой проводишь…

Полчаса, б**, его заводишь, словно потихоньку.

Но блаженства не доставил – мне он всё равно.

На рубашке лишь оставил мокрое пятно.

Он слюнявыми губами и неумелыми руками погасить не в силах пламя ненасытных губ.

Целый год терпеть готова и во всём отказ, чтобы летом вновь поехать снова на Кавказ.

Эх, там лимоны, апельсины, сладкое вино, там усатые грузины ждут давным-давно.

Снова едут от кхххххх, позабыв печаль.

Снова поезд, словно птица, их уносит вдаль.

Мелкий дождик из-за тучки брызнет по полям.

Едут беленькие кхххх к чёрным кабелям.

Мелкий дождик из-за тучки брызнет по полям.

Едут беленькие сучки к чёрным кабелям.

С каждым куплетом во мне всё сильнее щёлкал знакомый сюжет: скука, обида, «муж не даёт или даёт, но не так», и где‑то там, на Кавказе, – компенсация.

– В целом понимаю, о чём речь, – вздыхаю. – Женщина уезжает из дома и от мужа за эмоцией, которую недополучает. Вероятно… – поиграла я лицом и продолжила: – И думает она, что едет с подружками, а по факту – едет, чтобы, если что, съ****ть от подружек на пару часиков, и подружки прикроют. А если ещё и подружки не узнают – вообще идеально: «я просто гуляла». А там – упала и нечаянно на х**.– Как тебе? – спрашивает Катя, закончив.

– Да, – Катя кивает. – Нечаянно.

– А потом домой с новыми подарочками, одеждой и секретом, который делает её более тайной и притягательной, – продолжаю я картинку. – А под этой таинственностью – п***ец.

– Вот, – Катя делает вывод. – Когда мы говорим про Мадонну, это про 10–13 лет целибата. Рожаем сына – сидим на жопе ровно. Поэтому это милосердие и аскеза. Потому что гуляющая женщина с дочкой – маленький грех. А гуляющая женщина с сыном – всё, хуже для себя сделать нельзя.– Да. – Потому что мужа не хочется больше, зато хочется обратно к грузинам и продолжать свою тайну.

Я морщусь.

– Если ты собираешься рожать сына, – продолжает Катя, – надо понимать: мужчину выбираем так, чтобы его действительно хотеть и любить. Чтобы не ехать потом в Гагры за грузинами. Хотя бы первые десять лет выдержать без вот этого всего. Мужчины на уровне бессознательного всё прекрасно понимают. И дословно ты ему как бы говоришь: мы сейчас с девочками, такие красивые, молодые, и мы как бы собираемся в Гагры просто потусить, погулять. Но все же понимают, для чего мы туда едем. Правильно?

– Я, честно, даже не думала в ту сторону, – признаюсь. – Мне казалось, я «просто с подружками шопиться». И, блин, мне кажется, всё‑таки это здоровое состояние. Ну, мне надо с этим побыть.

– Люди, – спокойно говорит Катя, – на уровне бессознательного едут за приключениями. Одно дело, когда у тебя нет мужчины, – поясняет она. – Другое – когда он есть. И когда ты говоришь ему: «Мы с девочками в Милан», ты на самом деле проговариваешь тот самый стих, который я только что прочитала. Для любого мужчины твоя фраза «я с девочками» – удар по самолюбию. Если ты уж едешь с подругами, то это какие‑то важные дела, а не просто «погулять». Понятно, что вы развлечётесь, но посыл от тебя – не легкомысленной дурочки. И тогда всё понятно, всё безопасно, и можно ехать.

Я вздыхаю:

– И ты мне тогда говоришь: «Зачем мне такой, если он будет гулять?» – Катя чуть подается вперед. – Но мы говорим не про него, мы говорим про твою проекцию.– Наверное, он бы отпустил, сказал бы: «Едь» – и сам бы с друзьями поехал.

Я невольно фыркаю:

– Смотри, Алёночка: женщине снится сон, что её муж поджигает дом, а она убегает. Это не она убегает в действительности, а она сама так весь свой дом и всех его жильцов ненавидит, что хочет его сжечь. Или женщине снится, что она лежит в гробу, а вокруг на неё смотрят множество людей: это она желает всем этим людям, окружающим её, смерти. Поняла?– Ну да. Я гуляла, когда никого не было, спокойно отдыхала и делала что хотела. Зачем мне мужчина, если «я сама себе грузин»? – Да, Алёночка, в твоей жизни не было мужчины: ты хоть конём крутись, хоть псиной текучей выбери быть. Это и есть нарциссическая травма, – Катя повышает голос. – «Я окей, он не окей». Ты себя запихиваешь в позицию «я молодец, он г***о». – Согласна, – я не спорю. – Качели. – И это мы и вытаскиваем, – подытоживает она, – из бессознательного – сюда, чтобы ты чётко понимала, чего хочешь на самом деле. – Приведи пример, мне не совсем понятно.

Я делаю вдох.

– Я за эту неделю ясно увидела результат, который хочу, – говорю я и вспоминаю картинку. – Помнишь, я всё мечтала о доме у озера?

– Вообще где‑нибудь: то Австрия, то Италия. Помню.

– А тут я вдруг понимаю: вот он, дом у озера. И это прямо под носом.

Катя кивает:

– Рассказывай.

– Дом из бруса, за ним – лес. Впереди – озеро, небольшой причал. Я сижу на своём причальчике с печатной машинкой, пишу книгу. Чувствую период – где‑то через пять лет. Там же мой сын. С ним играет женщина – может, мама, может, няня, неважно. Ощущается муж – на работе. Всё хорошо и спокойно, все сферы налажены. Школа уже работает: курсы продаются, франшизы. И в пять–шесть утра я одна на лодочке посреди озера с печатной машинкой, как и хочу. Спокойно. Легко. И лебедюшечка на поводке.

Я замолкаю.

– И мне стало всё равно, что будет через десять лет, – подытоживаю я. – Главное – этот пятилетний якорь.

Связь в этот момент начинает подлагивать. Мы перезваниваемся, настраиваем звук.

– Ну, в общем, да, – я улыбаюсь. – Это сильная картинка, как будто база, от которой можно отталкиваться.– Слышала до «лодочки с машинкой», – уточняет Катя.

– Да. Папа твоего будущего сына. Когда ты ищешь своего ушедшего из жизни папу, ты на самом деле ищешь отца своего будущего мальчика.– Хорошо, – говорит Катя. – И что там со сном? – Мне сегодня снился сон, – вспоминаю я. – Я летела над облаками на лошади. Лошадь была как будто привязана к какой‑то технике, то ли к самолёту. Всё очень безопасно: и лошадь, и то, что её удерживает. Я лечу по какой‑то задаче. По‑моему, я кого‑то искала. – Кого? – Кажется, папу, – я морщу лоб. – Недавно была годовщина – два года, как его нет. Я весь день держалась, вечером прорвало, плакала взахлёб. И вот, во сне я лечу куда‑то – то ли на конференцию, то ли ещё куда‑то, там есть Слава, есть все… а папы нет. И кабриолета нет. И я встаю и ухожу. Проснулась и думаю: почему папа, почему кабриолет, почему я ушла. – Хочешь, расскажу? – Катя смотрит с интересом. – Очень. – У нас прошлого нет, – начинает она с любимого. – Папа – это прошлое. Но папа – это ещё и папа будущего… – Кого? Сына, что ли? – протягиваю я.

Я замираю.

– Да. Но женщина – детям. Поэтому сначала кольцуемся, а потом ты его активно стимулируешь, даёшь крылья, а он служит тебе. И тогда кабриолет – это уже рабочий вопрос, а не фантазия.– Ты прилетаешь в зал, – продолжает она. – Папы нет. Кабриолета нет. Ты уходишь. – Тогда читаться может так: «Я ищу мужа. Я хочу сына. И я хочу кабриолет», – улыбаюсь я. – Муж – как опору. Сын – как судьбу. Кабриолет – как своё удовольствие. – Мне кажется, – осторожно говорю я, – что кабриолет мне нужен, чтобы увидеть, что мужчина может содержать моё удовольствие. Но вообще‑то за своё удовольствие отвечаю же я? – Пока – да, – спокойно соглашается Катя. – Пока ты не замужем. Потому что когда ты выходишь замуж, это уже задача мужа. – Уже интереснее… – Женщина служит кому? – Мужу? – Алёна, детям, – отрезает Катя. – Муж служит кому? – А, – вдруг складывается схема, и я выдаю тот самый, наконец‑то удовлетворяющий меня вариант, – женщине.

– Прекрасно, – улыбается Катя. – Ты уже в пути.– Когда у нас дата? – спрашивает Катя. – 15 декабря.

Мы обе смеёмся.

– Мадонну надо активировать, – добавляет она. – Потому что если ты не родишь мальчика, риск велик: ты будешь злой, несчастной старой ведьмой. У женщины будущее – только в детях. Всё остальное – декорация.

Я вздыхаю.

– Браво, – кивает Катя. – Проекция.– То есть вопрос не в его несостоятельности, – формулирую я, – а в том, что когда я говорю: «На х** он мне нужен, если будет гулять», – я говорю: «На х** мне всё это надо, если гулять буду я».

Мы снова перезваниваемся: связь оборвалась.

– Да, Катюш.– Что‑то пошло не так, – говорит Катя. – Ты меня хорошо слышишь? – Ага, – отвечаю я. – Всё было понятно и слышно?

– А, да, это агрессия.– Когда ты это говоришь, – продолжает она, – ты не чувствуешь же ни радости, ни кайфа. Тогда что ты чувствуешь? – Я чувствую, что я буду в будущем претерпевать много боли и… – начинаю я, но Катя прерывает. – Стоп. Боль. И ещё ты чувствуешь тревогу и… – Раздражение, – подсказываю. – Раздражение, да. Агрессию, – уточняет Катя.

– Потому что, – Катя не сбавляет темпа, – если мы вытесняем свой раскол на другого, это значит, что свою собственную травму мы проективно вываливаем наружу.– Это агрессия, – подтверждает она. – Вот понятие «черни» – это агрессия. Понятие «быдла» – тоже агрессия. Это отсутствие психоанализа, отсутствие психотерапии, это всегда проективное вытеснение своего раскола на другого. – Угу… – выдыхаю я.

– То есть, когда у нас есть проективная идентификация, и я говорю: «На х** он мне нужен, он, б***ь, будет гулять, а я буду на него смотреть, а он – ху**я», – то это проблемы не у него, а у меня, – подытоживает Катя. – Поэтому я тебе и зачитала вот этот стих: «Спит усталый муж в позе безобразной, тухлый, конченый урод, и полчаса ты его, б***ь, заводишь, и жду же я, когда я поеду в Гагры и запрыгну на сладкий…».– Угу. – Вот когда у меня насрано дома, – продолжает она, – я же беру тряпку и вытираю. – Угу.