Пьяная утка

– Угу… – только и могу выдавить я.

– Да, ты мне говоришь про Славу: «Я боюсь, что он не справится». Но говоришь: «Я боюсь, что я не справлюсь».– То есть это проблема не супружеская, это проблема вот здесь, – Катя показывает на голову и продолжает: – потому что мы творим то, что мы создаём. Почему он должен гулять? Почему я вообще это допускаю? Если я это допускаю, значит, где‑то не дотягиваю… – Я, – тихо и неуверенно шиплю. – Да, – кивает Катя. – А искать должны мы в себе. То есть проекция «на х** он мне нужен, если он будет гулять» – это мой бессознательный, вытесненный, проективный моветон, когда я на самом деле говорю: «На х** мне это всё надо, если гулять буду я». – Ага… – А если я это не осознаю, – продолжает она, – то я этот раскол агрессивно вытесняю на него. А везде, где у нас агрессия, – там ненависть. Ненависть нарциссного ядра. Это значит, что я кого‑то одного из семи своих объектов люто ненавижу. – Это кого‑то из своей семёрки? – уточняю я. – Да, – отвечает Катя. – Я и мои шесть. – Из себя? Ну, в смысле, не людей, а именно свои расщеплённые личности не собрала? – Свои расщеплённые личности, – подтверждает она. – Потому что ты на прошлой сессии мне сказала, что ты боишься не успеть. Но здесь тебя как таковой нет. Ты мне говоришь, что боишься, что можешь не успеть. Понимаешь? – А что могу не успеть? Напомни. Не помнишь? – щурюсь я. – «Я боюсь, что он не справится», – напоминает Катя. – А. Да, это было. – Да, это было, – кивает она. – Про Славу…

Катя показывает на себя и продолжает:

– Ты уже вывезла. Мне гораздо лучше. Я увидела, куда утекает ресурс. Запрос был: «Кать, мне плохо. Мой ресурс на истощении и куда-то утекает. Куда? Я не понимаю. Что такое? Я не могу взять себя в руки и начинать делать свои любимые дела. Помоги увидеть». Сейчас мне многое понятно. Я проект продолжаю, детей хочу… нет, я хочу родить сына, я замуж выхожу и вообще по‑другому на отношения и роли посмотрела. Я тебе благодарна.– Но ты же пришла ко мне на терапию, правильно? А справляться‑то мы должны вдвоём. И ты мне как бы говоришь: «Кать, а ты точно успеешь справиться со всем этим моим?» – Да-да, помню этот момент. Ага. Да. – Алёночка, то, что я не вывезу, я не беру. Если бы я была не уверена, я бы тебя не взяла.

Катя кивает, но не даёт расслабиться:

– Да, – не спорю я. – И всё время ищу «интересно».– Алёночка, мы только зашли в терапию, и только сейчас ты проективно начинаешь понимать, что происходит. Посмотри, как всё постепенно распаковывается. Да, ты можешь от себя ускакать и никогда не понять, что действительно происходит, а потом осознать себя очередной раз в ямке необъятной глубины, заполненной водой и без возможности дышать, и задача перед тобой встанет одна: снова выжить любыми путями. – Ну, я так и живу. – Нравится? – Ну так себе. – В терапии мы начинаем всё выводить из бессознательного в предсознательное, дальше – в осознанное, и потом можно начинать понимать, какую дичь мы сами творим со своей… – Жизнью. – Со своей семёркой. – Своими руками. – Да. Мы сами разрушаем всю свою жизнь. Психоанализ не для голодных, он для людей, готовых вокруг себя масштабно строить и создавать. А для этого, понимаешь, да, какой уровень осознанности должен быть? – Да. – Чтобы вот такие вещи: «на х** он мне нужен», – вынести на обозрение своей реальности и осознанности и понять: здесь не в нём дело, это мои страхи и тревоги. Но про страхи и тревоги ли мы тут говорим? – Есть и страхи, и тревоги. – Правда? А я вижу завуалированную ненависть и агрессию. А это разрушение моих семи, чтобы продолжать творить привычную дичь с моими объектами. Потому что сама я где-то очень густо обдрысталась по самые… – Плечи. – Бери выше, дорогая. Уши. Так вот. Чтобы облагораживать свой социокультурный уровень, прежде всего в кулачок надо собрать себя. Если мы не расслабляем булки и не уезжаем в чернь, в грязь, раскол и б***ство, то в нашем пространстве это и не процветает. Всё просто и… – И сложно. – И всё равно ты продолжаешь прыгать в Электру. Ты хочешь эмоциональных качелей, чтобы чувствовать себя живой.

Мы ещё какое‑то время разбираем мои любимые петли: семья = мама и папа, Электра и Эдип, «Гагры вместо границ», мой страх будущего и попытки «отложить жизнь» до идеальных условий.

Я раз десять ухожу в «но он же», Катя раз десять возвращает: «Это ты». Мы опять перезваниваемся, звук то пропадает, то возвращается.

Где‑то на середине сессии я вдруг ловлю себя на том, что одновременно смеюсь и хочу выть.

– Это Электра, – спокойно ставит диагноз Катя. – А Мадонна – это повзрослеть.– Смотри, – говорит Катя, – ты сейчас сидишь на двух стульях. С одной стороны: «Я хочу замуж, ребёнка, дом у озера, школу». С другой: «Я хочу в Гагры, к грузинам, и чтоб было весело». – Чтобы было весело, – повторяю я. – Чтобы качели.

Я молчу.

– Из ненависти кончить невозможно.– Сейчас будет неприятно, – предупреждает она. – Но честно. – Давай. – Там, где ты говоришь: «На х** он мне нужен, если будет гулять», – ты уже его ненавидишь.

– Из ненависти невозможно расслабиться дорогая. Поэтому у тебя падение либидо.

Я прикусываю губу.

– И у тебя сейчас два варианта, – Катя начинает подводить к завершению. – Первый: ты продолжаешь играть Электру. Тогда ты будешь выбирать себе мужчин без границ, без сроков, без слова. И у тебя будут вечные качели: обещал – не сделал, «подожди» – ещё пару недель, год, десять «денег нет» – но на чужой счёт есть, всё оформлено на маму, чтобы какая‑то тварь не воспользовалась, а ты строй будущее как хочешь, или вот это заливание про шалаш и совместное счастье.

Внутри меня начинают всплывать все свежие примеры.

– Второй вариант, – продолжает она, – ты перестаёшь играть жертву. Жертва – это позиция, в которой женщина быть не имеет права.

Я фыркаю сквозь нарастающие слёзы:

– Королева, у которой то кухню обещали и не сделали, ещё и денег взяли: то там, то сям… Везде слив твоего ресурса. Потому что у него на всякий случай всё оформлено на маму, а ты с ним о будущем собираешься говорить и уже себя отдаёшь, и ножичек ему сама в руку вставляешь, чтобы драл тебя, а ты медленно и устойчиво дохла.

Катя пытается обыграть это улыбкой, но у неё не получается скрыть накрывшее её чувство про женскую судьбу и такой путь, где то и дело открыта дорога каждому, кто хочет оставить свой след и ободрать богом холёную шкурку этой прелестницы.

– Для того, чтобы у тебя внутри было ощущение: «Я могу остановить п***ец». Не терпеть, не ждать, не «подождать ещё чуть‑чуть», а сказать: «Так, дорогой. Ты три раза сказал и не сделал. Я не жертва. Я не буду жить в „подожди“. Я не буду строить семью на „потом“».– Королева, у которой в руках ремень, – продолжает Катя. – Какой ещё ремень? – я приподнимаю бровь. – Армейский, – серьёзно отвечает Катя. – Не для того, чтобы его бить.

Я замираю.

– Какую? – шепчу я.– Сейчас тебя триггерит кухня, бабки, кабриолет, Милан, сигареты, мат и его мама, – перечисляет Катя. – Но это всё – детали. Суть одна: ты боишься сказать правду. Себе и ему.

Катя делает паузу, смотрит прямо:

– «Я боюсь, что я не справлюсь». Сейчас встань к зеркалу и телефон поставь так, чтобы я тебя видела.

Где‑то внутри меня щёлкает тот самый тумблер. Я встаю, иду к зеркалу, ставлю телефон так, чтобы видеть и себя, и Катю.

– Я боюсь, что я не справлюсь, – выдавливаю.– Скажи, – просит она. – Полностью. – Что? – Ты знаешь что.

Слёзы сами падают на футболку. Перед глазами вспыхивают все картины детства: папины костры в доме, перерезанные провода антенны, вывезенная из дома еда, кровь на руках чужих мужчин, когда успокаивали пьяного папу мама, считающая деньги на сигареты для папы, а то он кого‑нибудь удивит.

Я плачу долго. Катя молчит, только иногда говорит: «Я здесь. Тогда ты была ребёнком. Сейчас – взрослая. Сейчас, если ты не хочешь, тебе больше больно не сделают».

Когда слёзы становятся реже, дыхание выравнивается, она мягко спрашивает:

– Да, – шмыгаю носом. – Видимо, да.– Готова продолжить?

Я возвращаюсь к столу, заворачиваюсь в плед, как во флаг своего маленького государства.

– Ты можешь выйти замуж за мужчину, который сейчас не справляется, – честно говорит она. – Но только при одном условии: ты перестаёшь быть жертвой. Ты перестаёшь ждать. Ты перестаёшь надеяться, что он сам догадается. Ты открыто и спокойно говоришь: «Мне нужна кухня к такому‑то числу. Мне нужен кабриолет – не как понт, а как знак, что ты способен орать на мир, а не на меня. Мне нужен дом не у твоей мамы, а у моего озера». И дальше смотришь, что он делает. И если он мастер по кухням и взял деньги, а кухню тебе так и не сделал, хотя это даже не подарок, то тебе явно есть над чем задуматься. Если у него салон кабриолетов, – Катя улыбнулась, – ну ты поняла аналогию. Понятно, что если у него порванные штаны и моль в кармане, то вопрос к тебе: ты вообще к кому с такими запросами?– Смотри, – подхватывает Катя. – Ты сейчас в точке выбора. Не между Славой и «восемью с половиной миллиардами мужчин», а между Электрой и Мадонной. – Электра – это я, которая всё время качает, – медленно говорю я. – Которая отталкивается ногами и ждёт, когда качели е***ут об стену. – Да, – кивает Катя. – Которая готова сесть в электричку до Гагр вместо того, чтобы сидеть и строить своё королевство. – Мадонна – это я, которая строит дом у озера, школу, рожает сына и сидит на жопе ровно первые десять лет, – добавляю я. – Не потому, что «надо», а потому, что это мой выбор. – Да, – Катя смотрит внимательно. – И у тебя есть ещё одна точка выбора, посложнее. – Какая?

Я молчу.

– И если он не делает, – продолжает она, – это не «он говно». Это «я не буду жить с мужчиной, который не служит моему королевству». Женщина служит детям. Мужчина – женщине. Если мужчина не служит – его место не рядом с королевой. Пусть идёт к той плюшке, на которую всё оформлено.

– Да, – Катя поднимает глаза на часы. – Ещё есть время. Работаем дальше.– То есть вопрос не в том, выходить ли замуж пятнадцатого, – тихо уточняю я, – а в том, выхожу ли я из роли жертвы.

Мы замолкаем.

Я сжимаю кружку так, будто это руль того самого кабриолета.

– Кто в твоей истории всегда первая.– Скажи вслух, – просит она. – Что?

Я вспоминаю наш прошлый КАМАЗ.

– Вот, – Катя делает последнюю точку. – Не Слава, не папа, не мама, не брат. Сначала ты. Потом – муж. Потом – дети. И уже из этого строится всё остальное.– Я, – отзываюсь уже не так тихо. – Я.

Я киваю.

– Второе: ты разговариваешь со Славой один раз, – она выделяет голосом. – Один. Не двадцать намёков. Не «подожди ещё». Один взрослый разговор. И по результатам ты ставишь для себя срок. Не для него. Для себя.– На следующую неделю задание, – продолжает она. – Первое: ты пишешь себе чётко, по пунктам, чего хочешь от мужчины в ближайший год. Не «чтоб любил» и «чтоб уважал», а конкретно: где живём, сколько он зарабатывает, что делает, когда обещает. – Угу.

Я киваю медленно.

– Да, – она улыбается. – Три звёздочки за неделю минимум.– И третье, – добавляет Катя, – ты каждый день хотя бы один раз выбираешь не «подождать», а сделать. Любое маленькое действие. Не подумать – сделать. – Звёздочки за неудобство? – вспоминаю я.

Мы обе выдыхаем.

– Кать, – уточняю я, – мне надо прямо объяснить, что меня раздражает и триггерит?

– Алён, женщина строит что?

– Своё царство.

– Да, и будущее. И от того, как ты будешь и что делать, так у тебя всё и будет. Поэтому это твоя задача – выстроить царство так, как ты его видишь. И задача женщины – настолько жёстко, без колебаний, настолько мощно хватать себя в кулак… И не стальные яйца, нет, а титановый хребет несгибаемой воли.

– Титановый хребет несгибаемой воли, – протягиваю я, будто вписывая очередную важность в свой блокнот для будущих решений.

– Царица, императрица, мощная такая, что ого‑го‑го. И вот этим титановым хребтом ты собираешь себя и повышаешь социокультурный уровень всей семьи.

– Да, я понимаю. И вокруг себя всех.

– Но при этом ты не можешь сама лежать на диване и, в него попёрдывая, расслабляя булки и говоря: «Я не могу, я не умею, я не знаю, сделайте за меня, а лучше сразу меня счастливой».

– Ну, инфантилизм.

– Да. И я сейчас говорю не про выгорание, где ты бежишь, падаешь, сумасшедшая от усталости, у тебя нога отваливается, потому что ты перепахала, как конь, которого бьют без продыху. Нет. Я говорю о ровной и взрослой тебе.

– Да.

– Мы ещё должны отработать ненависть и прийти хоть как‑то к милосердию. А пока мы работаем с нарциссической травмой дальше, потому что раскол только начали видеть, потому что нарциссическая травма распаковывается полтора–два года. Чтобы вот… вот прямо проективно зачистить, чтобы ты видела регрессии во время регрессии, чтобы ты понимала, какую дичь вообще ты творишь своими собственными руками. Вот так.

– Алёночка, вот что ты делаешь: я молодец, а он говно на палочке. И ты сама себе что устраиваешь?– Я поняла, что я специально выбираю мужчин, которые не дотягивают и с которыми нужно вечно чего‑то подождать.

– Возможность, что мужчина слабый?

– Нет. Не просто слабый, а какой‑то жидкий, рассыпающийся персонаж. И как только ты понимаешь, что нужно снова подождать, для тебя открывается прекрасный момент качнуть здесь и сейчас.

– Про свои. Про свою жизнь и про свою возможность драть себя, не щадя ни сил, ни времени, – отвечаю я.– Катя, я устала реветь на каждой твоей сессии. Господи, бедные мужчины, как же я их во все возможно‑невозможные дырочки взяла самым непотребным образом. – А это ты про чьи дырочки сейчас? – прищуривается Катя.

Слёзы градом.

– Да…– Моё солнышко, – Катя чуть мягче, – прямо с тобой на последних минутах. Я тобой горжусь, ты молодец. – Я очень от этого устала, – всхлипываю я. – Всё время сражаюсь с тем, что хочу быть слабой, и доказываю всем свою силу. Я хочу быть собой, я хочу легче, по‑женски. – Да, – усмехается она, – и страпон надеваю, и е** всех. – Кать, да‑да. Я страпонка, жесть. Ты задолбала правду мне на меня открывать. Можно как‑то без вот этого всего твоего правдивого? – Можно, но без меня, – пожимает плечами Катя. – И именно поэтому рожать будешь девку, пока будешь в страпоне. А нам надо страпон снять и перестать мужчин ненавидеть.

– Угу. Да. Это больно, это не быстро.– Вот она красота психоанализа, – продолжает она, – а не «купи курс за 3 999, пройди его, и всё у тебя будет замечательно». Да, это больно, да, это не быстро, но работает так, а не сказки про «быстро и в дамки». Можно, конечно, и в дамки, но падение неизбежно и куда больнее.

– Про страпон, дорогая Алёночка, – Катя снова чуть улыбается, – хоть раком, хоть боком, мы можем и так, и эдак: там, где садист, там и мазохист. Но мы должны это делать поочерёдно и уметь пользоваться и тем и другим в зависимости от ситуации.

– Угу…

– Если у нас есть опыт разрушения, – продолжает она, – то у нас должен быть и опыт созидания. А поскольку опыт – ого какой, и ресурсов утекало великолепное множество, то сейчас задача – все дырки залатать и начать выходить на другой полюс.

– На другой полюс…

– Из Электры надо выскакивать в Мадонну, – подытоживает Катя.

– В Мадонну…

– Да‑да. Угу. Всё, да. Мне легче. Сегодня закрыто одно большое колесо сансары – вы***ть себя и снять страпон, потому что мама сильная.– Надо это добирать, дорабатывать, не позволять душе лениться. Мы себя ментально, через силу воли, через силу духа, через красоту души добираем в филигрань.

Катя показывает мне запись в блокноте.

– Это страх. А страх – это всегда агрессия и ненависть твоей семёрки. Это малодушие, это подавление воли и обдриск твоей жизни, твоего всего. Это ты густо сидишь и обсираешься по самые уши. А потом говоришь: «Ой, б**, какая х**ня это ваше замужество».– Что за лебедь‑то хоть вылез? Лебедь‑то хоть откуда? Катя улыбается и просто тыкает мне на надпись «лебедь на поводке». – Лебедь – это я на поводке? – спрашиваю. – Хочешь вырастить себя в этого лебедя. – Угу. А поводок здесь, кстати, правильно. Я‑то говорю: «Я с лебедем на поводке». – Алёночка, ты хочешь быть уже, наконец‑то, женщиной, где ты будешь чувствовать себя на поводке. – Да. Но меня это не испугало. – А не мужиков водить и манипулировать. – Этот лебедь был в своём озере. Его очень любили. Да‑да. Ему никуда не хотелось. У него был свой домик, и я ещё проговорила: у него будет свой лебедь и свои гусяточки. Это моё подсознательное желание. – И гусяточки, да. Это то, как ты на самом деле хочешь. – Всё, не хочу никаких Гагр.

Катя показывает на время.

– Тогда ты – королева, – спокойно подытоживает Катя. – Встретимся через неделю.– Я пошла в свою следующую неделю. Спасибо тебе большое. – На сегодня всё, – мягко говорит Катя. – Переваривать будешь долго. Не забудь про сон с лошадью. Там важное. – Я уже понимаю, – отвечаю я. – Я там искала не папу. Я искала отца своего сына. – Вот и подумай, – подмигивает она. – Он у тебя кто: грузин из электрички или муж в короне? – Хочу, чтобы был в короне, – усмехаюсь я.

Мы прощаемся. Связь обрывается.

Я какое‑то время сижу в тишине, глядя в чёрный экран.

В груди ещё живёт тяжесть стихотворения про сучек и кабеля, в голове звенит слово «Мадонна», в будущем на озере уже шуршит бумага печатной машинки, а где‑то очень далеко, по своим временным слоям, ко мне всё так же идёт мой пацанёнок.

Я открываю чат с девочками и стираю неотправленное сообщение про «давайте устроим девичник в Италии».

Вместо него пишу: «Дорогие, я в отпуск с мужем полечу. У меня другие задачи, а вас жду в гости». И отправляю, пока не передумала.

Потом открываю заметки и первым пунктом пишу: «Я – первая. Не мужчина, не мама, не брат, не кто‑то ещё».

Вторым – список из пяти конкретных пунктов, чего я хочу от мужчины в ближайший год, чтобы самой понимать свои потребности и желания.

Третьей строкой ставлю: «Разговор со Славой – до пятницы» и рядом аккуратно подписываю: «Мадонна, а не Электра».

Королева достаёт блокнот и пишет своё честное «не подожду» не только Кате в уши, но и себе в календарь.

Терапия. День 9. «Пьяная Утка»

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

Ощущение, казалось бы, ровнее в разных вопросах, где‑то даже неожиданно спокойнее, но в то же время в том же контейнере чувств шатает, обливает огнём и влагой, как в утробе матери, только близко к адскому рождению. И кажется, что даже и так можно выжить, но задача стоит другая. Я научилась сложно жить и хочу научиться видеть, от какого состояния я строю своё «дальше» и как мне, в конце концов, расслабиться.

Я стабильна в выборах: плед, чай, создание располагающей атмосферы к очередным болезненным и таким нужным осознаниям и принятиям.

Время звонка, и вот слышу заветную мелодию. Ожидаемое «Катя. Психолог» – и вот я её уже вижу. Сегодня она другая. Её черты лица стали плотнее, будто всем своим видом она говорит: «Я прочла ещё пару томиков Фройда». Чёрный жакет и красная помада подчёркивают сегодня её уверенность.

– Доброе утро, – сказала Катя.

– Доброго утра, дорогая.

– Так, погромче сделаю.

– Прекрасно выглядишь.

– Благодарю. Ну что ж, рассказывай, как прошла неделя.

– Такое ощущение, что с изменениями и без. Всё очень активно вокруг меня меняется, а я всего этого очень активно, хмм… – улыбнулась глупо я. – Боюсь всего этого и постоянно просматриваю, – я щурюсь, показывая, как ищу подвох, заглядывая то под стул, то под рубашку, то в душу. – Мне кажется, что мне нужно всему этому говорить «стоп», – показываю я в камеру кольцо о помолвке и продолжаю: – потому что, ну, понятно, что мой образ, который был о том, как я выходила в детстве за принца в мультиках, точно не совпадает. И да, я понимаю, что нужно реально смотреть на мир. Я понимаю, Кать. Но, тем не менее, я что‑то не пойму себя. Мне что, понравится замужем? Мне что, понравится быть мамой? Это всё так сложно. Зачем мне это всё? И я такая, вроде, уже, знаешь, вот‑вот, анализы сдаю, готовлюсь к беременности, в больницу ложиться, всё, рожать собралась, – размахнула я руками и, как лошадь, запузырила губами, – и я такая: ба, и, блин, я вот на распутье прямо – реально не пойти в ЗАГС. Уже девичник подруги устраивают, а я боюсь, что мне будет скучно в отношениях, мне будет неинтересно, я переживаю, что я вообще завязана на этом человеке окажусь. А мне уже всё время что‑то не так. И такая думаю: с чего я хоть взяла, что потом мне будет больше нравиться или вообще будет нравиться. Ну такое, знаешь… Я понимаю, что я ещё ребёнок. Я понимаю, что это вообще пять лет какого‑то адского адища может быть впереди с ним, а может быть и нет. И вот это вот вроде как бы… ну, я понимаю, что меня прямо предупреждают, что «будет тяжело, будет тяжело». А я такая: нах*ра мне тяжело? У меня было уже до х*ра раз тяжело. Зачем мне тяжело‑то?

– Алёночка, ну представь, – говорит Катя, – тебе вот нужно построить дом, а тебя предупреждают: будет тяжело. А ты такая сидишь в шалаше в лесу с барсуком в обнимку, думаешь: «А нах*ра мне дом? Мне здесь, в лесу, в землянке, с барсуком нормально».

Мы стали смеяться вместе, что помогло снять немного накопившееся напряжение.

– Ну, это прикольно прозвучало.

– Ну, можно ещё посмотреть, как там с барсуком, – продолжает Катя иронию, – да, звучит неплохо.

– Да, но тут, Кать… – хотела я продолжить линию защиты.

– Ну дом‑то строить – это же напрягаться. Ну, дело в том, что можно же не напрягаться, да, Алён?

– Ну, не обязательно напрягаться. Можно заниматься своими проектами, своими делами, развивать себя.

– Ну да, ты прямо так не напряглась, что аж в депрессию не упала.

– Ну, блин, Кать, я всё равно все эти проекты сама так и буду создавать, всё равно их буду делать. То есть, ну, это не касаемо отношений и всего остального, это я понимаю. Я строю дом, – показала Кате руками на убранство вокруг меня. – То есть я посидела с барсуком уже в халупе, и барсук всё там же, а я дальше пошла.

– Касаемо чего ты говоришь? Касаемо чего, Алёночка?

– Замужества и именно этого человека конкретно. Я про Славу. Я не понимаю, у меня такое ощущение, что, что бы я здесь ни выбрала, мне всё будет казаться неправильным.

– А знаешь, почему тебе будет всё казаться неправильным?

– Ну тут же вопрос сейчас в этом человеке. То есть во мне, точнее, к этому человеку. И если я не выйду замуж за Славу, это же не значит, что никого другого в моей жизни больше ни при каких обстоятельствах не случится. То есть мужчины‑то в моей жизни есть, которые предлагают замуж.

– Дорогая, вопрос в тебе. Очень серьёзный вопрос не в другом человеке, а вопрос в тебе. Я тебе говорила, что отношения нужны для чего?

– Для роста.

– А ты расти…

– Не хочу, что ли?

– Не хочешь. Ты упираешься и не хочешь брать на себя ответственность, и не хочешь сейчас с человеком не получать бычий кайф до поросячьего визга. Ты понимаешь, что там придётся очень активно заниматься в первую очередь тем, чтобы не уезжать в проекции.

– Так я чувствую, что… я чувствую, что это не мой человек. Мне с ним скучно. Именно с ним.

– Вот оно, вот оно – скучно. Потому что если бы ты читала книгу «Женщины, которые любят слишком сильно», то ты бы понимала, что с нормальным, здоровым партнёром должно быть скучно. А почему тебе скучно? Потому что нет привычных гормональных, эмоциональных качель.

– Качелей.

– Поэтому тебе нужны качели, чтобы не скучать.

– Ну, в целом…

– На качелях качается Электра.

– Ну, Кать, ты же встречаешься с каким‑то человеком, участвуешь в создании отношений на первом этапе, и ты понимаешь, что, ну, не ты качаешь, а просто человек такой.

– Алёна. «Мне с ним скучно». Давай разберём фразу: «Мне с ним скучно». Про что эта фраза?

– Ну, это про то, что он, ну, несколько раз уже задел мои чувства, где я не захотела…

– Нет, мы не про то, что он задел чувства. «Мне с ним скучно» – мы разбираем сейчас фразу. «Мне с ним скучно». Про что эта фраза?

– Ну, про то, что я не хочу проявляться для этого человека. Мне неинтересно с ним.

– Нет, проявляться для этого человека – это одно, а мы разбираем конкретно фразу: «Мне с ним скучно». То есть я жду, что он будет меня…

– Развлекать?

– Развлекать – это раз.

– А два – «мне с ним скучно». «Мне с ним скучно» – это проекция.

– Я понимаю.

– Если мы смотрим в зеркало и говорим: «Мне с ним скучно», – Катя хотела продолжить, но я не дала.

– Давай всё‑таки скажу. А если я говорю о ситуации, где действительно произошёл какой‑то перелом у меня. Я тогда, ещё до ситуации с фортепиано, когда начала играть, а он пошёл смотреть всякую хр*нь в соцсети, и тогда я ещё хотела его встречать, но потом раз от раза – всякие мелочи. То есть он как будто надорвал моё желание что‑то и как‑то проявляться не с детской позиции, а красиво и по‑взрослому. Мне интересно было бы разное делать вместе: музыкальные вечера, почитать вместе, велики, ролики… да столько всего интересного есть.