Пьяная утка

Я делаю лицо.

– Ты бы видела мой взгляд, – хмыкаю. – Он очумел от моего взгляда. Я с таким, бл***, выражением просто шаг назад делаю: «Это что за х***я?» – и сажусь. И у нас пошёл процесс. Он: «А кому я должен давать носки?»

«Славик, – говорю, – ты самостоятельный взрослый мужчина. За такие вещи надо отвечать самостоятельно. Носки сам стираешь. Трусы сам стираешь. Кроватку за собой застилаешь. Капельки и крошечки со стола за собой вытираешь.

Если тебе нужна женщина, которая просто обслуживает твой быт и секс – ну с сексом понятно, – то бытовое обслуживание мы будем нанимать. Кого‑то, кто будет за тобой убирать и стирать. Тогда ты за это платишь.

Если тебе нужна мама – это к маме. Если нужна женщина, которая будет убирать – её надо нанять. Это не я».

– Он так посидел, посмотрел… – продолжаю я. – Я вижу – дошло. И мы двинулись до мелочей. Он: «А вот если я какаю, что, мне и унитаз за собой мыть? Я ж встаю – и всё».

– Я говорю: «Я сажусь на чистый унитаз. Потому что, когда я встаю, я всегда хлоргексидином и салфеткой всё обрабатываю. Потому что, если я сейчас срочно бегу в важное место и хочу писять, я прыгаю на унитаз и знаю: там чисто.

Я не буду каждый раз заходить в туалет с мыслью: “А вдруг тут после тебя”. Либо ты поддерживаешь чистоту, либо ты везде жрёшь и срёшь. Если сам не поддерживаешь – значит, нужно кого‑то нанять, кто будет за тобой ходить и убирать. И за это надо платить».

– Так, – кивает Катя. – И?

– Он вкурил, – улыбаюсь. – Даже где‑то сразу подпрыгнул: проговорил, что он готов договариваться.

– Так. И?

– Вчера, – продолжаю я, – мы до двенадцати ночи разговаривали. Я проговорила всё, что можно. Вопрос совместного проживания ещё не решили – переживаю. У меня сейчас мой комфорт нарушается: он не может прямо сейчас взять и купить дом или сразу построить его так, как мне надо.

Или сразу, бл***, чтобы всё было идеально: и дом, и рабочее пространство, и квартира, и всё.

– Так, – Катя что‑то записывает. – Продолжай дальше.

– За эту неделю тут по земле и по дому был целый разбор полётов, – хмыкаю. – И вообще вся семья попала под мою волынку «я хочу совсем разобраться».

– Подруга, – смеюсь, – начала заниматься своими программами. Я ей прямо сказала: «Бл***, отъ***сь от меня и займись сама. Подними жопу и начни думать, чего ты хочешь».

Смотрю – через пару дней ходит счастливая, с наушниками.

– Я говорю: «Что случилось? Я тебя последний раз такой видела, когда ты на Новый год свои поделки начала продавать. Что такое?»

Она: «Слушай, я… короче, ты права. Я купила курс личного наставничества. Два тарифа сразу, по 50 тысяч каждый. В кредит залезла, но пошла».

– Угу, – кивает Катя.

– Ну, думаю, молодец. Толчок был нужен – иди, плати специалистам, раз сама не можешь. Дальше, – продолжаю, – мне нужно было разобраться с вопросами дома.

Славик же искал лучший вариант моего комфорта. Он был готов всё перенести сюда, в этот район: здесь строить рабочее место, здесь жить, здесь всё организовать.

– А я хожу и думаю: «Бл***, как жить в моём доме пока? Мне это не нравится».

Я прямо проговорила, что моя территория – не место для нашего жилья.

– И что ты чувствовала?

– Для меня это было тяжело: как будто я мужика отодвигала и выпихивала из своей территории. Сложно было, но он нормально это воспринял. Я автоматически начала поднимать вопросы в своей семье. С мамой прям круто поговорили.

– Молодец, Алёночка, – кивает Катя.

– И как раз тема уже активная про совместное проживание и вариации, как лучше, – говорю. – Что Славик здесь строить предлагает себе рабочее место.

И брат проходит в этот момент, и состоялся диалог… Если в двух словах, он говорит: «Ну вот Славик здесь собирается строить. Это будут звуки, соседи будут не рады. Даже если на заднем дворе – всё равно. Ты подумай хорошо».

А я ему: «Братик, да я сама сомневаюсь».

И вот у нас пошёл глубокий разговор. Впервые за все эти годы, – признаюсь, – я увидела, что он вообще не обижен и что я заблуждалась, что у нас отстранённые отношения.

– А тут он садится спокойно и говорит: «А что нам с тобой делить?»

– Так, – кивает Катя.

– «Мне с тобой вообще не хочется делёжки, – говорю я. – Мне не хочется этих вопросов. Мне важно понять: есть ли хоть какая‑то обида между нами? Есть ли хоть какая‑то незакрытая история между нами двумя».

Мама, видимо, специально оставила нас наедине поговорить, а когда вернулась, увидела разговор двух взрослых людей. Я чувствовала, как в семье ушло напряжение. Все вдруг поговорили.

– Да, молодец, Алёночка, – кивает Катя. – Закрыла давний вопрос.

– Это происходит всё одновременно, – машу руками. – Тут же Славик заходит, и мы все говорим, что цеха на семейном участке не будет. Что ему надо думать самостоятельно, как и что делать.

– В панике у нас только один – Славик, – усмехается Катя.

– Потому что ему нужно всё скооперировать и собрать самостоятельно.

А я ему: «Слав, мне вот так – маленькое, тоненькое, без ничего». И вообще он суетится, чтобы свадьба состоялась как можно быстрее, и накидывает мне варианты. Всё стоит дорого, а я вижу, что у него нет такого ресурса. Он думает только о том, что сделать со свадьбой, чтобы я не съе***ась, а точнее – как её ускорить, но причина та же.А на днях Славик показывает мне сайт с обручальными кольцами, чтобы я выбрала: «Выбери парные». Там по 150 тысяч за штуку минимум, знаешь, такие серьёзные.

– Итак, Кать, – я собрала себя в кучу, откинула плед и продолжила, будто уже серьёзнее. – Меня на этой неделе накрывало, – честно признаюсь. – Я успевала только пару раз позагорать. Работала целыми днями.

– Прекрасно, Алёночка. Прекрасно. Жизнь без движения – это летаргический сон. В руках всё должно гореть. Женщина без образования не имеет никакого будущего. Женщина, которая не повышает социокультурный уровень своей среды, – это женщина, у которой нет будущего, – утвердила Катя.

– Кать, и у меня сегодня запрос – про будущее. Женщина, у которой нет будущего… – хотела продолжить я, но Катя меня прервала.

– Алёночка, сегодня хочу открыть первый и второй пункты, а дальше – четвёртый и пятый…

– Кать, – оборвала я её и стала показывать в камеру свой важный список нерешённостей в моей голове, с которым я намерена потрудиться и всё же увидеть вариации выхода из сложившихся моими стараниями неразрывных безвыходных цепей‑дорог.

Катя берёт ручку:

– Давай. Напомню структуру. Я тебе говорила, что сознание строится в три этажа, – Катя показывает мне что‑то в экран, но разобрать каракули, ещё и зеркально отражающиеся, оказалось сложно. – Структура текущей психической реальности, – тыкает она в каракули ручкой и продолжает: – Оно – бессознательное, где живут архетипы. Ты ещё в животе, не родилась, а на уровне бессознательного всё уже есть, заложены все архетипы.

Ребёнок, которому день от роду, уже различает «свой–чужой» по внешности. Ты родилась, тебе день от роду, и ты белокожая, и видишь чернокожего человека – всё, испуг. Так работают глубинные структуры мозга, – говорит Катя. – Ребёнок в день от роду понимает, своей ли расы этот человек или чужой. Есть уровень личного бессознательного, есть коллективное.

– С чем мы работаем?

– Мы бессознательное выводим в осознанное и начинаем это осознавать, и поэтому мы можем всё структурировать. Второе – это «Я». В «Я» у нас две структуры: это нарциссическое ядро и… – вдруг Катя снова замолчала и устремила взгляд глубоко в меня. Уж точно, чтобы проверить, всё ли поднятое поднялось, ничего ли она не упускает.

– Сознательное – серединка, – действительно вспоминаю я и возвращаюсь к диалогу. – Мы об этом уже говорили с тобой: семья, дела, быт… – перечисляю я.

– Да, единственное, что нам доступно, – это сфера «Я», и мы работаем в основном с «серединкой», – кивает Катя. – Второй этаж.

– А третий этаж – сверх‑я: то, чем никто не сможет управлять. Там живут высшие архетипы. Это Бог, – продолжает она. – Бог – это Мадонна, Блудный сын, Мудрец и Отшельник.

Во сне с тобой говорит именно эта четвёрка, – поясняет Катя. – Через образы и символы. Поэтому, пока у нас остаются последние занятия, важно сны не терять. Терапия разогналась. Работаем, Алёночка. Записывай все ночные видения и приноси мне.

Я шумно делаю вдох и вижу картины шокирующих снов:

– А у меня как раз… Сон. За всё это время, пока идёт терапия, – говорю, – мне вообще ничего не снилось. С момента знакомства со Славиком – тоже. Несколько месяцев вообще тишина.

И вот пару дней назад – два сна подряд.

– Позавчера, – начинаю, – мне снится рыба. Дом. Не помню, какой. Просто дом, в нём люди. Люди ходят по полу, – объясняю. – И вдруг из пола вылезает морда рыбы.

Большая, чёрная, не чешуйчатая, гладкая и клыкастая. Есть маленькая тарань, а это – больше меня размером, здоровая морда: может взять за жопу и утащить человека.

– Пол раздвигается, кафель расходится, – я усиливаю эффект, дополняя образ размахом рук. – Любое покрытие. Мне в доме непонятно, куда наступить. Эта рыба вылезает из пола, раздвигая плитку, и хватает людей.

– Алёночка, стоп, я записываю. Не торопись, – дописывает она и поднимает глаза на меня. – И хватает людей, да? А сколько людей?

– Одного она утащила, – метаюсь, выдыхая взбудораженность, и продолжаю: – Она двигается медленно и быстро одновременно, – пытаюсь подобрать слова. – Вроде медленно, но так стремительно, что никто не успевает ничего сделать. Я вижу, как она хватает женщину за жопу, – продолжаю. – И просто утаскивает. И во сне все почему‑то не реагируют вовремя. Пока пол раздвигается – никто не двигается. Только когда уже «хвать» – всё, поздно.

Я хожу по дому и ищу, куда встать безопасно. Всё время смотрю под ноги. И вдруг рыба хватает меня за ногу и начинает утаскивать, а во сне ни у кого нет реакции. Ни у кого. И когда она меня схватила, в этот момент рядом оказывается мужчина. Я не помню точно, кто: то ли Славик, то ли Андрей, то ли какой‑то другой мужик. Но это явно кто‑то такой… больший, чем я.

– Нет реакции. Да?

– Да, Кать. Мой спаситель, – продолжаю, – как будто в других временных скоростях живёт. Я не успеваю отреагировать. А он успевает. Он не спешит, – подчёркиваю. – Просто оказывается рядом вовремя. Он меня хватает и как‑то выдёргивает, и с рыбой разбирается.

Ни царапин, ни крови. Я не понимаю, как это произошло. Я видела, что рыба выходила из воды. Как будто дом соприкасается с водой, как «земля на трёх черепахах», – машу рукой. – И рыба оттуда выходит.

И он в этих временных слоях, в этой скорости – как дома. А я – нет. Для меня время – это «надо успеть заметить». А он просто есть и видит всё.

– Я проснулась и подумала: «Что за х***я?» – честно признаюсь. – Но мне понравилось, что меня вытащили. Он ещё такой осознанный. Ну круто смотрелось, Кать. Он как будто наперёд знает о предстоящем событии, о котором другие не подозревают.

Эту рыбу я целое утро крутила в голове, пока думала, как со Славиком разговаривать, – заканчиваю. – И только потом мы с ним всё проговорили.

Катя слушает внимательно:

– Сны – это важно, – говорит она. – То, что тебе начали сниться такие образы, – значит, терапия пошла глубже. Результат налицо. Алёночка, чтобы ты понимала, можно год ходить на терапию и не получать таких результатов, как у тебя. Давай тогда, – добавляет, – на супервизии посмотрю твой случай и сон. Мы через сны делаем судьбоанализ.

– Так… – протягиваю я, показывая заинтересованность.

– Да, Алёночка, так можно посмотреть всю твою судьбу, как она сложится.

– Давай, пожалуйста, посмотрим, – киваю. – Для меня это важно.

– Идём дальше, уже полчаса сессии у нас прошло, – говорит Катя.

– Да, пошли.

– Моя семёрка – это очень важно. Структура «я». Есть у нас семь «я». То есть это я и ещё шестеро. Смотри. Мы когда работаем с текущей психической реальностью, мы что делаем? Помнишь?

– Что?

– Мы делаем так, чтобы я и эти шестеро были счастливыми.

– А, да.

– Ты выходишь сейчас замуж. От мамы сепарация есть?

– Да, я самостоятельная.

– Да. Эдипальный комплекс ты прошла. Инцестуозные отношения закрыты. Ты и брат должны строить свои семьи и поддерживать друг друга в росте. И должны у кого‑то из вас мальчики рождаться. Там уже не будет пацанов. А ты уже пришла к ребёнку. Тебе пора. Потому что, если ты сейчас его не сделаешь до сорока, дальше начнётся полный уср***день, – легко добавляет она. Баба Яга есть, и, если что, твоего брата психически она может на раз‑два завалить, она же себе клан‑опору из девочек выстраивает, значит, мальчики за тобой. Ты готова. Мадонна о другом.

Я улыбаюсь сквозь тревогу.

– Главное, – говорю, – не делать психических рывков «бегом‑срочно». Я спокойна, – добавляю. – Просто живу в программе: «Раз это пришло, значит, я готова».

Катя кивает:

– И вспоминай свою молитву, – говорит она. – Я отвечаю за мысли, чувства и действия одного человека – только себя. Королева в королевстве может быть только одна, – повторяет она. – Мам, тёть, сестёр в твоём королевстве – нет.

– Понимаю, – говорю.

– Сейчас будет больно, но я должна спросить.

– Спрашивай, Кать.

– Скажи, твой папа в каком возрасте умер?

– Ему было восемьдесят лет.

– Ага. Ну что, у твоей мамы совесть чиста.

– Что это значит?

– Люди до семидесяти лет не умирают.

– Как это?

– Что с ними делают родственники?

– Что?

– Его грохнул кто‑то из семёрки. Люди всегда будут делать то, что на глубинном уровне желает их семёрка.

– Приведи пример.

– Жила‑была девочка. Родители умерли. Есть брат. Ей двадцать два года, ему девятнадцать. Сестра видит в брате идеал, но выйти за него замуж общество не позволяет. И вот брат идёт по улице вечером, и на него нападают бандиты и избивают до смерти. Ну не повезло, казалось бы. Вот тебе и сестрёнка. Так работает текущая психическая реальность. Люди будут всегда подстраиваться под программы. И это не сестра, это её семёрка.

– Не поняла, Кать.

– Ну а потом эта же сестра, уже умершего брата, встречает мужчину – копию своего брата. Не внешне, хотя может даже и внешне быть похож, а именно тот самый идеал, за которого можно выйти замуж, и общество не будет это порицать.

– Ужас, Кать. Но всё равно не вижу мотив.

– Сестра видит в младшем брате мужа. А он ни ходил ни ходил, а тут бац – и пошёл по бабам, и сестра это поняла. Она его просто грохнула.

– Как‑то сложно это ложится в моём сознании. Но в целом я услышала.

– Алёночка, это глубоко и больно. Это психоанализ. Мы туда не идём. Но я для дальнейшей работы должна была провести некоторые линии. И если ты сейчас пойдёшь говорить кому‑то: «А вы знаете, что до семидесяти лет, если…» Понимаешь, да? Скажут: дебилка с отклонением, дебил – и так и напишут на твоём доме: диагноз «дебилка». Чтобы можно было воспринимать такого рода информацию, нужно долго и очень много учиться, разбирать по косточкам всю существующую систему психики. Потому что больно видеть, что я могу быть причастна к смерти того или иного близкого. А там, где больно, я лучше обойду: «Зачем мне идти в разбор себя?» Понимаешь?

– Ёпсель…

– Алёночка, всё, идём дальше.

– Идём.

– Ты поняла, что если в твоей территории кто‑то ещё решает важные вопросы, – подводит итог Катя, – значит, ты свою вторую главную роль, роль королевы второго плана, что, Алёночка?

– Про***ла, – пробормотала я и опустила глаза вниз.

– Угу, – вздыхает Катя. – И ещё, – добавляет она. – Везде, где внутри нашей территории постоянно присутствуют родители, везде присутствует инцест.

– Он предлагал мне переехать в другой город, по соседству с мамой, – вспоминаю я. – Я сразу сказала: «Нет. Ни при каких обстоятельствах».

– Вот, – кивает Катя. – Это про то же.

– И да, – вспоминаю, – я ему сказала: «Так, сейчас носочки тебе стирает мама? Или как?»

– Носочки – это тоже про иерархию, – Катя делает пометку в блокноте. – Ты сама хотела честный разбор, назад уже не отыграть.

– Хотела… – фыркаю. – Но не думала, что будет так больно и так быстро.

– Больно – это когда всё остаётся, как было, – пожимает плечами Катя. – А быстро – это ты путаешь с тем, как ты обычно всё затягиваешь. Тут наоборот.

– То есть я ещё и тормоз, супер, – закатываю глаза.

– Ты не тормоз, ты просто двадцать лет тренировалась «быть удобной», – спокойно говорит Катя. – Любая привычка за двадцать лет становится аксиомой.

Я молчу, сжимая пальцами кружку так, будто в ней не чай, а поручни перед взлётом.

– Смотри, – Катя чуть наклоняется ко мне. – Ты говоришь: «Мне страшно, если я увеличу чек, клиенты уйдут». А я тебя спрашиваю: «Какие именно?»

– Ну… эти. Мои, – мну слова. – Студенты, подписчики, те, кто давно со мной.

– Это не люди, это таблички в твоей голове, – Катя откидывается на спинку. – Конкретно кто? Имя, возраст, запрос, что покупали.

– Ты сейчас как налоговая, – бурчу. – Имя, возраст…

– Именно, – она улыбается краем губ. – Налоговая хотя бы считает деньги. А ты считаешь только «вдруг обидятся».

– Хорошо, – сдаюсь. – Света, тридцать восемь, двое детей, муж‑менеджер. Она у меня была на базовом курсе. Писала потом, что «дороговато», но всё равно пришла.

– И купила? – уточняет Катя.

– Купила, да, – пожимаю плечами. – Но ныла.

– Значит, у Светы деньги есть, ныть – это стиль общения, а не бедность, – спокойно отвечает она. – И ты под этот стиль подстроилась.

– А надо было что? – смотрю с вызовом.

– Надо было остаться взрослой, – мягко говорит Катя. – Сказать: «Да, это такая цена. Ты можешь взять рассрочку или прийти в следующем потоке. Я тебя понимаю, но цену не меняю».

– И смотреть, как она уходит?

– И смотреть, как она выбирает, – делает паузу Катя. – Ты всё время путаешь «она ушла» и «я её выгнала».

Я отворачиваюсь к окну. Стёкла отражают моё лицо, в котором одновременно три возраста: девочка, которой отказали в игрушке; студентка, которая боится не сдать зачёт; и взрослая женщина, которая сама себе ректор, но всё ещё ищет деканат.

– Ты понимаешь, – Катя снова нарушает тишину, – что твой проект сейчас упирается не в подписчиков, не в рекламу и не в рынок?

– А во что? – смотрю упрямо.

– В твоё «мне неловко», – поднимает она один палец. – Это потолок. Не деньги, не страна, не алгоритмы. Твоё «неловко» – это бетонная плита над головой.

– Звучит так, будто я могу просто взять и перестать… мне неловко, – кривлюсь.

– Нет, – качает головой Катя. – Ты не можешь просто выключить стыд. Но ты можешь признавать его и всё равно делать.

– То есть продавать, когда трясутся коленки?

– Именно, – кивает она. – Ты продаёшь, пока трясутся коленки. Следующая точка, возможно, будет уже без дрожи.

Я усмехаюсь.

– То есть у меня, как у серийной алкоголички, – проговариваю медленно. – Только вместо бутылок – запуски.

– Почти, – Катя хмыкает. – У тебя запои стыда. Ты либо набухиваешься им до отключки, либо вообще ничего не чувствуешь и делаешь вид, что тебе «просто не хочется сегодня сторис записывать».

– Ладно, – глубоко втягиваю воздух. – Что конкретно я делаю после этой сессии?

– Записываешь одну сторис, где вслух называешь цену и говоришь, зачем она такая, – Катя загибает первый палец. – Не оправдываешься, а объясняешь.

– Только одну? – уточняю.

– Одна честная лучше, чем двадцать вылизанных, но лживых, – кивает она. – Потом ты пишешь пост, где рассказываешь, кому этот курс не подходит.

– В смысле «не подходит»? – настораживаюсь.

– Ты всё время зовёшь всех, – Катя смотрит прямо. – А потом удивляешься, что приходят те, кого ты сама не любишь учить.

– Жёстко, – признаю.

– Честно, – поправляет она.

– И третье? – уже заранее готова к удару.

– Третье – звёздочки, – неожиданно улыбается Катя.

– В смысле?

– Ты ставишь себе три звёздочки за каждый раз, когда выбрала себя, а не чужой комфорт, – кивает она на мой блокнот. – Не лайки, не деньги, а вот такие внутренние отметки.

– Как в детском саду, – фыркаю.

– Да, – не отступает Катя. – Потому что ты тогда и застряла. Там, где за «неудобство» ругали. Теперь за «неудобство» будем награждать.

Я на секунду прикрываю глаза.

– Сколько мне надо этих звёздочек? – спрашиваю тихо.

– Для начала – три в неделю, – отвечает она без паузы. – Любая из них – это действие, после которого ты не можешь сказать: «Я просто посидела и подумала». Только реальность: написала, озвучила, назначила цену, отказала, согласилась, попросила.

– То есть «подумать» не считается?

– Нет, – мягко улыбается Катя. – За «подумать» тут звёздочки не дают.

– Хорошо, – открываю заметки в телефоне. – «Звёздочки за неудобство». Если кто‑то увидит, подумает, что это про секс.

– Частично это и есть про секс, – смеётся Катя. – Про зрелое согласие, в том числе с собой.

– Прекрасно, – вздыхаю. – Ещё одна тема для хейта.

– Хейт – это налог за видимость, – пожимает плечами она. – Ты просто много лет жила в офшоре.

– В каком ещё офшоре?

– В офшоре невидимости, – серьёзно смотрит Катя. – Никаких рисков, но и никаких больших денег, никаких глубоких клиентов, никаких настоящих партнёров. Только «мне же нормально».

Я кривлюсь, но не спорю.

– И вот сейчас, – она поднимает взгляд на часы, – либо ты закрепляешь новое: делаешь первое неудобное действие за эту сессию, либо возвращаешься в «мне ещё нужно чуть‑чуть подготовиться».

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – кивает Катя. – Одна сторис, тридцать секунд. Не про меня, не про терапию. Про твой курс, твою цену и твоё «я выбираю себя».

– Ты понимаешь, что я могу заплакать посреди сторис?

– Это будет самая честная реклама в твоей жизни, – спокойно отвечает она. – И первая настоящая звёздочка.

Я какое‑то время молчу.

– Это вопрос времени, когда ты его раскачаешь, – Катя чуть улыбается. – Но при одном условии. Ты помнишь, кто в твоей истории всегда первая?

– Я, – тихо отвечаю.

– Вот, – кивает она. – Мы к мужчине не имеем права испытывать ни любви, ни ненависти. Мужчину всегда активно, жёстко используем. Любим – детей. Себя – в первую очередь.

– Там, где ты видела видео, – напоминает Катя, – что придёт смерть с косой: «Кого выбираешь – себя или любимого?», – и женщины отвечают «любимого», – в твоей истории первой являешься ты.

Она смотрит в меня и выдерживает паузу:

– Если не будет тебя – не будет никого. Ни детей, ни мужа, ни школы, ни «Пьяной утки». Всё.

У меня внутри что‑то сжимается.

– Сейчас будет задачка, – предупреждает Катя. – Тяжёлая. Можешь потом приехать и закидать меня говном.

Я нервно усмехаюсь.

– Едешь ты за рулём машины, – начинает она. – Рядом с тобой муж. На заднем сиденье – двое детей. На тебя несётся КАМАЗ. У тебя два варианта. Либо он сбивает тебя. Либо мужа и детей. Кто должен выжить?

Горло пересыхает.

– Супруга… – вырывается автоматически.

– Кто должен выжить? – не отводя взгляда, повторяет Катя.

– Я и мои дети, – выдавливаю. – Я и мои дети.

– А если только один? – мягко, но жёстко. – Один человек.

Дышать становится трудно.

– Я, – шепчу. – Я.

Катя кивает:

– Потому что если выживаешь ты, выживают все. Понимаешь? Ты – та, на кого всегда приходится самый сильный удар. В машине с детьми – на водителя. В семье – на женщину. Если ты выжила, если ты психически осталась в сознании, ты вытаскиваешь всех.

Слёзы сами катятся по щекам.

– Там, где ты выбираешь не себя, – продолжает она, – ты становишься кем?

– Жертвой, – шмыгаю носом.

– Женщина не имеет права быть жертвой, – чётко произносит Катя. – Там, где ты психически сдаёшь границу – получи и распишись.

Я киваю, вытирая лицо.

– Поэтому, – подводит она итог, – запоминаешь: ты всегда выбираешь себя. Это не эгоизм. Это текущая психическая реальность.

– У меня сейчас вопрос, – всхлипы перевожу в слова. – Где нам вообще жить. Он хочет снять дом для нас рядом с моим рабочим местом, чтобы мне было комфортно, чтобы рядом была и работа, и родительский дом. А мне, по сути, комфортно только по соседству. Не в одной коробке.

– Алён, не спеши, – Катя чуть откидывается. – Когда мы выходим замуж, какая у нас в семье роль – первого плана или второго?

– По идее… второго, – нехотя признаю.

– Молодец, – кивает. – Второго. То есть стратегические задачи – у мужчины. Он выбирает, как строить, сколько зарабатывать. Но при этом что делаешь ты?

– Должна отдать ему эти задачи… – неуверенно.

– И при этом, – обрывает Катя, – не сдавать свои. Ты обозначаешь рамки: «Мне комфортно вот так. Мне не комфортно – вот так». И дальше он думает, как в эти рамки вписаться.

Я закатываю глаза к потолку.