Пьяная утка

– Вот. Это честно. Не «я недостойна», не «со мной что‑то не так», а просто: «я не знаю, что такое любовь между мужчиной и женщиной».

Она делает паузу и говорит жёстче:

– Любви, в том виде, как её рисуют на розовых открытках, нет. Любовь – это психоз.

Я поднимаю голову:

– В смысле – психоз?

– В прямом, – спокойно отвечает Катя. – В отношениях с мамой и папой у тебя был настолько глубокий, тотальный психоз слияния, что теперь попытка воспроизвести это слияние воспринимается как смысл жизни.

Она продолжает:

– И ты идёшь в отношения не за реальной близостью взрослый–взрослый, а за этим «психозом любви», за ощущением тотального растворения, когда тебя «наконец‑то полюбят по‑настоящему».

Я нервно улыбаюсь:

– Звучит как диагноз.

– Это и есть диагноз, – спокойно говорит Катя. – Но хороший тем, что с этим можно работать.

Она уточняет:

– Ты будешь идти к партнёру, чтобы найти любовь, которую никогда не испытывала рядом с мамой и папой. И пока ты не признаешь, что в реальности «любовь‑как‑психоз», ты будешь снова и снова выбирать себе такие истории.

Катя откидывается на спинку стула:

– В реальности есть привязанность, уважение, договорённости, ответственность, выбор, совместный быт, секс, поддержка, общие цели. А психоз – это отдельная история.

Я молчу.

– И, – продолжает она, – плюс у нас есть ещё и культурная установка: женщина для мужчины либо враг, либо игрушка.

Я морщусь:

– Звучит очень грустно.

– Зато честно, – отвечает Катя. – Если женщина сама о своей внутренней правде не знает, она начинает бессознательно выбирать роль: либо быть игрушкой, либо быть врагом. Вместо того чтобы быть партнёром.

Она делает паузу, давая мне время вдохнуть:

– И вот на этом фоне ты заходишь в свои отношения.

Я вздыхаю:

– Можно я приведу пример?

– Конечно, – кивает Катя. – Давай твою ситуацию.

Я чуть ежусь, но начинаю:

– Я вчера попросила Славика не приезжать.

Катя чуть приподнимает бровь:

– Ага.

– Я вижу какие‑то тонкие манипуляции, – говорю я. – Я не могу до конца понять, зачем он это делает. С одной стороны, он меня читает на раз‑два и оперирует терминами. Он что‑то хорошо понимает, чего не понимаю я. И мне, вероятно, даже интересно.

Я делаю паузу и продолжаю:

– Но он делает такие вещи… Садит меня, например, не в свою машину, а в такси. В свою – нет. В ресторане двигает мне стул, всё красиво. А дома, когда мы садимся есть, он плюхается за стол первым. А для меня стула как будто нет совсем.

Катя всматривается в меня:

– То есть?

– Ну, – говорю я, – он садится так, что мне нужно как‑то обходить его, протискиваться сбоку. Просить: «Подвинься, пожалуйста». Я понимаю, что он как будто специально это делает. Снаружи он показывает одно, а дома показывает, какой он на самом деле.

Я смотрю в камеру:

– И я не понимаю, зачем он так делает.

Катя медленно кивает:

– Когда мы говорим «у нас кто нарцисс», – продолжает она, – ответ почти всегда: оба. Там, где есть один, вторым будет тот, кто с ним в эти качели входит.

Я закатываю глаза:

– Прекрасно.

– И ты Алёночка, будешь выбирать друзей, терапевта, партнёров по принципу узнавания, – продолжает Катя. – Плюс‑минус те же черты, те же динамики.

Я криво улыбаюсь:

– Дальше я сижу и вижу, как он сидит… Нарцисс, король и кусок г*** одновременно.

Катя улыбается одним уголком рта, что вовсе превращается в ухмылку.

– Мы уже знаем, – говорит она, – что есть та часть, которую человек предъявляет миру как «себя настоящего», а есть бессознательное. Это маска. Если он в ресторане показывает маску «я рыцарь, я мужчина, я ухаживаю», а дома показывает совершенно другое – значит, дома он проявляется как папа.

Я вздрагиваю всем своим существом:

– Кать, он курит как сумасшедший, и садится как папа. Это прямо жёстко. Я вижу отца с голубыми глазами. Он сидит, б***ь, почти на его месте. Выбрал себе противоположную сторону стола, сел так же. Он всё время сидит и курит, как отец. Для меня это пи***ц. Он просто сигарету за сигаретой… Это пи***ц вообще.

Катя внимательно слушает.

– Потом он матерится как отец, – продолжаю я. – Моё утро начинается с мата. Я не понимаю…

Катя молчит несколько секунд, давая мне договорить, и только потом мягко спрашивает:

– Что ты в этот момент чувствуешь? Не про него, а про себя.

Я закрываю глаза.

– Бессилие, – выдыхаю. – Злость. И какую‑то тупую, липкую обиду. Как будто я снова маленькая девочка, которая смотрит на отца и не понимает, за что её так ненавидят.

Катя чуть наклоняет голову:

– Смотри, что происходит, – спокойно говорит она. – Ты видишь взрослого мужчину, но психика мгновенно подставляет вместо него фигуру отца. Поза, место за столом, сигарета, мат – всё это триггеры. У тебя не Серёжа перед глазами, у тебя там сидит «папа».

Я сжимаю пальцы в кулак.

– И что мне с этим делать? – глухо спрашиваю.

– Первое, – отвечает Катя, – буквально проговаривать себе: «Это не папа. Это взрослый мужик, с которым я сейчас добровольно в отношениях». Второе – честно признать: «Мне больно, когда он так себя ведёт. Мне страшно. Я злюсь». Не «я плохая, что злюсь», а просто «я злюсь».

Она делает паузу и добавляет:

– И дальше мы уже работаем не с ним, а с тем, почему ты оказываешься в такой конструкции.

Я с горечью усмехаюсь:

– Потому что я **не окей**, да?

– Потому что внутри у тебя всё ещё ребёнок, который пытается выиграть битву за любовь, – мягко поправляет Катя. – «Если я дотянусь до этого холодного, недоступного, похожего на папу мужика – значит, я не зря родилась. Значит, меня можно любить».

Я отвожу взгляд.

– А реальность, – продолжает она, – в том, что никакой мужчина не обязан за тебя допроживать твой детский ад. Ни один партнёр не должен становиться исправительной колонией за поведение твоих родителей.

Я молчу, чувствуя, как в глазах щиплет.

– Тогда зачем он вообще мне? – спрашиваю. – Если не для этого?

Катя улыбается чуть теплее:

– Вот это хороший взрослый вопрос. Партнёр нужен не для того, чтобы доказать родителям, что ты хорошая. Партнёр нужен для жизни. Для радости, секса, поддержки, проектов, шуток, совместных планов, детских тупостей, для «пошли жрать пиццу в три ночи».

Я фыркаю сквозь слёзы.

– Звучит красивее, чем мой текущий набор, – говорю я.

– И здесь у тебя появляется выбор, – подытоживает Катя. – Либо ты продолжаешь играть с ним в «я – девочка, которая пытается заслужить папину любовь», либо шаг за шагом начинаешь выходить из этой роли и спрашивать: «А мне так окей? А мне с этим человеком хорошо, как взрослой женщине, а не как ребёнку?»

Она на секунду замолкает:

– И вот когда ты честно начнёшь отвечать на этот вопрос, у тебя появится пространство. Либо на другие договорённости с этим мужчиной, либо на другого мужчину, либо, что важнее всего, на другие отношения с самой собой.

Я вдыхаю и выдыхаю, стараясь уложить всё это в голове.

– Тяжело, – признаюсь.

– Зато честно, – мягко отвечает Катя. – А честность – единственное, на чём можно построить свою семью. Не ту, в которой «мама плюс папа и все друг друга уничтожают», а ту, где ты есть, живая, и рядом живые люди, а не только твои внутренние призраки.

– Это скрытый суицид, – говорит Катя. – Причем активный. Внутренний уровень напряжения, сумасшедший. Дальше – человек бухает бутылку за бутылкой, курит пачку за пачкой, постоянно на веществах. Мы говорим, что у него невероятный, бессознательный, повышенный уровень фоновой тревожности, потому что внутри херачит сумасшедший нерешенный внутренний конфликт.

Она смотрит на меня:

– Ты будешь раз за разом пытаться отыграть это с партнёром.

Я молча киваю и начинаю рассказывать:

– У нас позавчера была ситуация. Он вечером приезжает. Я знаю, во сколько он будет. Я с бани с девочками приезжаю домой – вся такая распаренная, прекрасная, хорошо себя чувствую. Потом мы ещё посидели в кафешке. В общем, я приехала и знала, что сегодня поиграю на фортепиано, у меня была своя история, как это будет.

Я усмехаюсь:

– И тут выхожу на улицу, а у двери котёнок сидит. Ну конечно же, начинается история с котенком: уже, б***ь, куда его деть. Тут же Слава заходит, я с этим котёнком, б***ь, не знаю, что с ним делать. Славик включается вполне себе нормально: «Ну куда его? Ну всё, давай оставлять». И погнали: начинаем его мыть, там‑та‑та.

Я вздыхаю:

– А я хотела поиграть на фортепиано. Короче, разобрались с этим котёнком, я сажусь играть. Слава никогда не слышал, как я играю.

Я делаю паузу:

– Знаешь, что он делает? Он идёт в спальню – там нет двери, всё слышно. Он идёт туда и включает какие-то развлекаловки в соцсети. Я играю на фортепиано и слышу какие‑то посторонние звуки.

Я сжимаю губы:

– У меня, б***ь, всё затрясло. Я ох***ла. Я закрыла фортепиано и ушла на улицу. Надо было котёнку ещё там этот… туалет сделать. Короче, пошла в ванну, потом в гараж, б***ь, покурила, посидела, включилась, проработала какие‑то истории: как я сейчас могу поступить? Что это? Что он делает? Зачем он это делает?

Я вспоминаю:

– Думаю: «Мои границы. Может он смотрит что со мной можно? Что он хочет? На что он у меня хочет вызвать реакцию? Просто посмотреть, чтобы я сама ему показала? Зачем, б***ь? Ну и так понятно, что мне это не нравится».

Я продолжаю:

– Дальше я захожу обратно в дом – прошло, наверное, полчаса. Он всё в соцсети кайфует. Я ещё что‑то там полистала, потом снова вышла на улицу. Захожу – он до сих пор в соцсети.

Я улыбаюсь безрадостно:

– Я подхожу, стою, смотрю на него и вижу, как он ногами штору мотяет и продолжает смотреть ролики с приколами, б***ь. Видя меня, поворачивается, смотрит. Я понимаю, что это некая манипуляция: он делает это специально, осознанно, не как ребёнок. Я это прямо чувствую.

– Дальше? – спрашивает Катя.

– Дальше я опять выхожу куда‑то, уже не помню, – говорю я. – Потом захожу и уже спокойно говорю: «Лягу рядом». Он двигается, всё выключает, обнимает и начинает выводить на разговор.

Я продолжаю:

– Я спокойно говорю: «Я с удовольствием тебе расскажу историю, которую сегодня проживала». И рассказываю: что я чувствовала, что происходило, как меня выносило. Он всё это чудесно слушает, ему нравится этот диалог, ему нравится, что я так вышла на разговор и объяснила.

Я вздыхаю:

– Утром он проснулся – всё в порядке. Мы пошли завтракать. Он пошел в 88 раз за утро курить, про сигареты я ему ничего не говорила. Но он курит, заходит завтракать и обратно включает, б***ь, соцсеть и сидит, б***ь, смотрит. А мы как-бы кушаем.

Я дергаю плечом:

– Периодически, когда я выхожу из-за стола, он: «Хоп» – и такой: «Подходи уже». А я такая: «Ну зачем? У тебя же времени, б***ь, нет на меня». Я ему пытаюсь показать, что ко мне незачем подходить, пока он своё время отдаёт, б***ь, каким-то комиксам в соцсети. Я разворачиваюсь и ухожу. Не отдаю ему свое внимание.

Я смотрю на Катю:

– Дальше просто не отдаю внимание. Я что‑то днём делаю, он всё в соцсетях развлекается, я ему время своё не отдаю. Я дома начинаю убирать, мне прямо по***й, я перестаю обращать на него внимание. Показала, что так не работает.

Я пожимаю плечами:

– Я улыбаюсь, если он мимо проходит – могу поцеловать. Но чтобы я подходила, а он меня начинал там трогать и звать к сексу – б***ь, нет. Либо развлекаловка в соцсетях, либо я. Так дело не пойдёт. Тем более он приехал в моё пространство, чтобы включить кайфуши свои и занять весь мой вечер. Останься дома и смотри свои тупости, на*** ты приехал?

Катя кивает, я продолжаю:

– Или если ты хочешь показать, что так в моей жизни будет каждый вечер, тогда я ему сказала: «Мне так неинтересно. Мне надо, чтобы мне было интересно. Я создаю интересное и ты создаешь свое интересное».

– Алёночка, ты злишься?

Я честно признаюсь:

– Да, я злюсь. Мне было досадно. Досадно, что со мной такое проделал осознанный мужчина, которому я отдала предпочтение.

Катя спокойно говорит:

– Алёночка, я горжусь тобой. Потому что раньше, когда я спрашивала тебя «ты злишься», ты говорила нет. Это говорит о том, что мы снимаем слоями психические защиты. Когда ты осознаешь свою злость и не отрицаешь ее, ты входишь в принятие. Принятие ситуации, контакт с собой. Ты выстраиваешь себя и свои опоры.

Я киваю и продолжаю:

– Ему нужен был компьютер, чтобы заказать ремень для моей машины, который он пять дней, б***ь, уже заказывает. В целом я его не трогаю, но периодически напоминаю: «А что там? Масло, ремень, посмотри, пожалуйста». Кать, давай все-таки помнить, что до него я прекрасно справлялась, а теперь мне нужно ждать по пять дней, чтобы он закрыл наилегчайшую задачу, и как мне быть. Может превратиться в смиренного ждуна и тихохонько с голода помереть?

Я вздыхаю:

– Вчера он сел за мой компьютер, начал там задачи делать. А я с утра убиралась и включила фортепиано – просто музыку. Она играла, композиция за композицией, периодически на фортепиано нужно было снова включать следующую композицию.

Я продолжаю:

– Представь: он приходит, садится за компьютер, а я включаю мелодию, что‑то делаю, потом ещё одну. Это меня успокаивало, потому что позавчера меня бомбануло, б***ь. Он просто не дал мне возможности быть искусной с ним. Я ему это проговорила: «В чём тогда моя суть, если у меня нет возможности проявляться? Тебе это не надо, тебе неинтересно».

Я вспоминаю:

– Я ему сказала: «Для тебя не хочу играть. Для кого угодно – хочу, для тебя – нет. Если захочешь послушать – попроси». Ну вот так получилось.

Катя спрашивает:

– И что он?

– «Ну, попрошу», – говорю я. – «Ну, попроси однажды, возможно». Такая история. Теперь любое моё проявление в его сторону… Я ему дала понять: мне неинтересно, если он «выключает» меня.

Я вздыхаю:

– Вчера я танцевала дома. Красотку себе устроила, накрасилась… Я могла сделать это для него: станцевать, свечи, вот это всё. Я знала, что он приедет в определённое время, увидит всю эту красоту, просто будет сидеть, наблюдать, кайфовать, потом был бы невероятный секс…. Это был бы интересный красивый вечер. А я уже не захотела для него, – говорю я. – Всё это сделала для себя. Для себя. И вчера хотела: в макияже лечь спать, чтобы эта моська вся размазанная проснулась. Так и случилось. Я – помада такая, цаца, сама кайфанула от себя, а ему не дала возможности. Мне не захотелось. Просто не захотелось.

Я смотрю на экран:

– Он выключил мне эту историю. Теперь как это открыть обратно – я не знаю. То есть нужно ли вообще?

– А что у вас дальше? – спрашивает Катя.

– У нас на 25‑е уже назначена свадьба, – вздыхаю. – У нас какие‑то совместные проективные истории.

Я продолжаю:

– Вчера сидит за компьютером, музыка у меня на фортепиано останавливается. Он параллельно спрашивает: как включить колонку. Я подхожу, нажимаю у него на телефоне. То есть я даже не подумала, что это зачем‑то для другого. Я человеку доверяю: просто попросил – я сделала.

Катя усмехается, а я продолжаю:

– Кать, ну если ты выходишь на здоровый уровень отношений, и тебе говорят: «Есть сто тысяч, перечисли мне, а ты – на родной», – тебе же не должно быть важно «зачем»? В здоровой семье это звучит так: «Окей, если я в этом месте тебе доверяю». Ведь так? То есть, – уточняю я, – если я доверяю, я просто делаю, а не пытаюсь угадать хитрый план. И важно, чтобы это было взаимно.

– Алёна. Женщина не имеет права быть жертвой.

Я продолжаю не слушая Катю:

– В общем, представляешь, музыка на фортепиано заканчивается, я тут что‑то делаю… Он включает какую‑то свою музыку. Так же громко, на колонке. А я стою возле выхода, мне скоро уходить. И я стою вот так, в ах**.

Я вспоминаю:

– Я собиралась на обед с мамой, всё в том же состоянии. Уходя, спокойно сказала: «Пока». Чмокнула – и всё. Не подходила, не обнимала нежно, ничего не изъявила. Просто чмокнула и ушла. Потом поехала с мамой, пообедали, поболтали. Потом – педикюр, маникюр.

– И? – спрашивает Катя.

– И вечером я знаю, что он приедет, – говорю я. – А я не хочу, чтобы он приезжал. Понимаешь? Эта история с соцсетями и фортепиано меня убила.

Я разгоняюсь:

– Плюс стулья. Эти стулья. Встаю уже какое утро, б***ь, я встаю, а он садится первым. И, б***ь, жрёт. Просто сразу садится и ест, б***ь, ё**ный в рот. Я в ах**. Как можно, б***ь, плюхнуться за стол, б***ь, не подумав, где вообще жена? Ну как Кать? Как будто он со мной специально проделывает этот весь жесткач. Осознанно. Я не могу понять, зачем он это делает.

Катя кивает:

– И что ты с этим делаешь?

– Я же скажу «нет», – говорю я. – Зачем ты мне просто…

Я вспоминаю:

– Он мне позавчера сказал такую фразу: «Ай‑ай‑ай, Алён, если ты будешь готова сказать “нет”, ну… Я вижу, что ты там что‑то чувствуешь. Не мучь меня и себя, просто скажи. Чтобы мы с тобой не игрались». То есть он прямо просит, чтобы я ему сказала нет на свадьбе или до. Так зачем? Я же так и сделаю. Зачем выводить на

Я продолжаю:

– И вчера я попросила вечером: «Слав, пожалуйста…» – не «милый», не «дорогой», не «родной», не «солнышко», а просто: «Слав, пожалуйста, сегодня не приезжай. Доброго вечера». Написала ему такую эсэмэску часов в семь вечера.

– И? – спрашивает Катя.

– В целом я приехала домой и уже наслаждалась, – говорю я. – Он позвонил еще, я не взяла трубку. Не хотела вообще. Проявила абсолютное неуважение к нему, понимаю. Но я в таком состоянии – благодаря тому, что, б***ь, доверилась полностью…. А он будто издевается.

Я криво улыбаюсь:

– Я не знаю, чему я тут улыбаюсь. «Я тебе обещаю, что это для меня что‑то значит». Мне всю жизнь что‑то обещали. Я знаю, что, б***ь, никто ничего не выполняет толком. На*** я верю?

Я добавляю:

– У меня сегодня на сотой странице книги, которую ты мне дала читать, активировалось что-то.

Катя уточняет:

– У нас сколько сессий осталось?

– Пять, – отвечаю.

Она кивает:

– Хорошо.

– Кать, сейчас до конца сеанса время ещё есть если, дай мне какую-то «домашку» на неделю.

– Алёночка, читай книгу пока. Активнее.

Я вздыхаю:

– Я дочитала до середины.

Катя напоминает:

– Мы же с тобой говорили, что в эдипальном комплексе, мужчина, среднестатистический, крайне ленив. И находится такой мужчина в архетипе быдла.

Я вскидываю брови.

– Смотри, – продолжает она. – Сидит, смотрит развлекухи в соцсетях. Что-то смотрит не для того, чтобы развиваться, а чтобы х***й страдать. Не ходит в театр, не идёт в творчество, не повышает свою культуру.

Она перечисляет:

– Ходить в семейных трусах, демонстративно чесать задницу, инцестуозно пытаться «соблазнить» мать, дочь, когда пердишь за столом, рыгаешь, плюхаешься и начинаешь жрать первым – согласись, это уровень культуры.

Я морщусь:

– Это уровень культуры.

– А что у нас характерно для быдло? Отсутствие высокой социокультурной нормы. Когда мы говорим о культурном человеке, – продолжает Катя, – это человек, который не повышает голос без надобности, который не выйдет голышом в одних трусах и не сядет к столу первым, не пёрнет и не начнет жрать.

Она делает паузу:

– И я тебе больше скажу: вся эта история с социокультурной нормой в паре лежит в первую очередь на женщине.

– В смысле – на женщине? – спрашиваю я.

– В том смысле, – отвечает Катя, – что ты задаёшь планку.

– Кать, я не могу проявляться, если рядом со мной сидит мужик в семейных трусах, пердящий за столом. Я ему это и пыталась объяснить: «Б***ь, что ты делаешь? Что ты, б***ь, делаешь?» Я стою возле этого стула и не понимаю. Даю ему возможность закрыть вопрос, а он его просто не закрывает. Как будто не видит.

– Алёночка, ты сейчас начала тараторить и это опять про высокий уровень напряжения. Когда тебе хочется всё «доказать, объяснить», а тело уже не хочет ничего делать в его сторону.

Я выдыхаю:

– Я больше не хочу ему писать.

– Просто подыши, – спокойно говорит Катя. – Сейчас ничего не надо делать. Не надо туда дергаться. Через пятнадцать минут у нас закончиться сессия, и уровень адреналина подойдёт к норме. Дыши.

Она делает акцент:

– Уровень социокультурной нормы в первую очередь лежит на женщине. Твоя задача – отстроить личные границы так, чтобы мужчина понял: если он с нечищеными зубами, в пердячих семейных трусах спускается к столу и начинает жрать, рядом с ним просто не будет такой женщины. Никогда.

Я молчу.

– Первое, что должна сделать женщина, если мужчина себя так ведёт, – продолжает Катя, – это покинуть пространство. А поскольку это твой дом, ты должна явно и чётко проговорить: недопустимо, что ты, мой дорогой, приходишь и садишься первым за стол – голый, пердящий, неумытый, нечесаный – и начинаешь жрать.

Она добавляет:

– Если он говорит: «Мне по***й, я так привык», а ты отвечаешь: «Ну ладно, ты так привык, давай так жить», – ты значит этому, целиком и полностью даешь добро. Жди, когда тебе сядут и насрут на голову.

Я тихо вздыхаю.

– Алёночка, если ты «ртом в ухо» говоришь: «Мне это не нравится», – продолжает Катя, – а он продолжает так делать, надо делать выводы. Выводы о том, что человек не готов вместе с тобой меняться и расти.

Она подытоживает:

– Человек, который после работы идёт в душ, садится за книгу, планирует, развивает себя – это человек с будущим. Человек, который конвертит диван в могилу и смотрит соцсети, – это быдло. Это ленивый человек. У него будущего нет. Там всегда разложение, лень, мелкодушие, деградация. И ты сейчас своими глазами это увидела.

Славик звонит и я сбрасываю.

– Слава звонил. Господи… Кать. Он вчера… я его целую, а он говорит: «Алён, я чувствую, что ты со мной прощаешься».

Я выдыхаю:

– Я реально как будто готова сказать «нет» и не могу себе в чём‑то признаться. Или наоборот – не понимаю. Сейчас ещё какая‑то ситуация случилась, где я такая: «Так, подожди. Да или нет всё‑таки? Вот этому точно нет. Вот этому точно нет».

– Алёночка, подыши. Спокойно.

– Кать, ну тогда мне просто разорвать всё это надо. Просто разорвать.

– Алёночка, дыши. Тон в отношениях задает женщина. Правильно?

– Да.

– Да. Женщина, да, – говорит она. – А ты что делаешь уже?

– Выпрягаю обратно коня.

– Женщина отдаёт себя живьём, а потом сбегает. А отношения у нас важны не для вот этого бычьего кайфа, сумасшедшей любви и схождения с ума. В какие бы отношения ты ни зашла, – отвечает Катя, – там придётся работать.

Она уточняет:

– Твоя задача сейчас – донести до человека. Если ты несколько раз доносишь, пробуешь, а изменений нет – вот тогда мы можем говорить о том, чтобы идти по своему высокому социокультурному уровню уже без него.

Катя пододвигает телефон:

– Это история внутреннего конфликта. Посмотри на экранчик. Это когда женщина не «расплавляется», не превращается в желе, а всё своё окружение держит в неком кулаке, в форме. В первую очередь так надо держать кого?

– Себя, – тихо говорю я.

– Да, – кивает Катя. – По отношению к мужчине ты не имеешь права падать в связку «любовь и ненависть». Чувствовать можешь хоть жёсткую, еб***ю ненависть, но не имеешь права в неё проваливаться. Не имеешь права то нестись с «я тебя люблю», то тут же падать в «я тебя ненавижу».

Она напоминает:

– Границы возвращаем: я несу ответственность за чувства, мысли, действия и поступки только одного человека – себя. Ты в контакте с собой.

Катя меняет тон:

– Когда что‑то происходит не по‑твоему, смотри: у нас есть реальность. У нарцисса одна из центральных ведущих защит – идеализация и обесценивание. «Я королева – я г***о, я г***о – я королева». Раздувание пузыря иллюзии и потом обесценивание.