Пьяная утка

Она продолжает:

– «А, ну раз не так, как я придумала, – значит, на*** всё». Это про идеализацию того, как «должно быть». «Отлично, а ну‑ка снимем розовые очки». То есть твои фантазии, иллюзии, которые ты пытаешься натянуть на человека и реальность, рушатся.

Я слушаю.

– Что происходит дальше? – спрашивает Катя. – Реакция. Несоответствие и разбитые ожидания. «Я себе нафантазировала и напридумывала, ожидала вот это, а получила реальность». Что я здесь делаю? Я не хочу воспринимать что, Алёночка?

– Реальность.

– И я убегаю от реальности. Да Алён. Смотри.

Я вспоминаю про фортепиано и соцсети.

– Я в этот момент убежать хотела, – говорю. – Сжалась в кулачок, меня затрясло.

– То есть ты разозлилась, тебя затрясло, – подытоживает Катя. – Ты была в контакте с собой, но не выдержала. Не выдержала – поплыла.

– А в чём смысл был оставаться и играть? – пожимаю плечами.

– Ни в чём, – спокойно отвечает она. – Но наша задача – не только убежать, а ещё и переварить. Прожить это в контакте со своими эмоциями. Берем ложкой реальность, кладем в рот и пережевываем, проглатываем, а потом задача переварить, то есть выдержать себя в контакте со своими эмоциями. Помнишь, я говорила в начале, что самая сложная эмоция к проживанию – когда твои ожидания не совпали с реальностью? Это и есть фрустрация. Она самая трудная к выдерживанию. Когда твои ожидания не совпали с реальностью, ты в этот момент испытывала невероятную фрустрацию.

– Угу, – киваю.

– В этот момент поднимается твоя травма отверженности, – говорит Катя. – Смотри ещё раз материал про нарциссическую жертву.

– Помню, – вздыхаю.

– Схема такая: «Если он со мной вот так, значит, я не окей. Значит, меня не любят. Значит, я не нужна, я кусок говна. Ну и пошёл он на х**», – спокойно проговаривает Катя. – И дальше – качели.

Она поясняет:

– Эти качели всегда затягивают туда ещё и партнёра. А наша задача – быть ровной, насколько позволяет степень внутреннего конфликта между семью архетипами и глубина травмы.

– Мои границы, – говорю. – О том, что я задержала то, что хотела сказать. Я сразу хотела сказать: «Почему ты сел? Что ты сидишь? Подожди, а что ты ешь?» Хотела сразу сказать. Но я спокойно сказала: «Слав, дай мне стул».

Катя кивает:

– Посмотри в следующий раз: даст ли он тебе стул?

– Он дал, – отвечаю. – И продолжил сидеть. Ну то есть, б***ь, для него это просто… Я не понимаю, он какое‑то раздвоение у меня вызывает.

Я вспоминаю:

– Мы как‑то в магазине были, я уже не помню, откуда разговор, но…

Катя перебивает мягко:

– У людей с травмой могут триггерить такие вещи, которые другие даже не замечают. Для кого‑то – ерунда, а для кого‑то – конец света. Потому что раньше кто‑то уже так делал. Есть неприятный опыт.

– Папа, – тихо говорю я.

Я вспоминаю:

– Славик как‑то сказал мне фразу: «Я для тебя и папа, и брат». Я такая думаю: «А муж где?» Зачем мне папа? Зачем мне брат? Они у меня и так были и есть, кто‑то жив, кого‑то уже нет. Зачем мне ты в этих ролях? Я ему это не сказала. Мне нужен один – муж.

– Алёночка, – мягко говорит Катя. – Это в полном разгаре эдипов конфликт. Он может быть для тебя только мужем. Все моменты, которые ты осознаешь в терапии, старайся какое‑то время держать внутри, прежде чем обсуждать с ним. То есть если ты что‑то увидела, это не повод бежать и резать человека по живому.

Катя поясняет:

– Вообще, когда мы идём в терапию, я прошу: возьмите тайм‑аут на то время, пока вы её проходите. Не бегайте к родственникам, не травмируйте их своими инсайтами.

Она переводит:

– Сейчас у нас урок про границы и травму: оставаться в контакте с собой.

– Можно я ещё историю расскажу? – спрашиваю я. – Про «в контакте с собой и продолжать».

– Расскажи, – кивает Катя.

– Буквально позавчера, – начинаю я, – я хожу на пробежку. Он говорит: «Не исключай меня, я тоже попробую. Хочу». Я говорю: «Не надо, не обязательно». Он: «Но я тоже попробую, не исключай меня».

Я продолжаю:

– Мы поехали с мамой и с собаками, он тоже поехал. Он там кайфанул, я побегала как всегда, внимания особо не обращала. Мама в своем темпе, он в своем. Мы поехали на море бегать.

– Он с тобой бежал? – уточняет Катя.

– Нет, – говорю. – Он сам. Я убежала – и убежала. У меня свой темп. Попутчиков я не беру. У мамы свой темп – она пешком, я бегом с собаками, а он сам: где‑то прошёлся, где‑то пробежался, в своем кайфе.

Я продолжаю:

– Дальше мы приезжаем в магазин, надо купить ему какие‑то тапочки. Он сам не покупает и давно мне об этом говорит. Всё время: «Ну что ты до сих пор не купила?» Я: «Да нет, не купила». – «Ты же специально это делаешь». – «Нет, не специально, мне реально пока по***й. Я не могу бежать тебе тапочки покупать, мне пока по***й. Я не понимаю, что вообще происходит. Какие, на х**, тапочки в моём доме, б***ь, твои?»

Я смотрю на Катю:

– Ты по факту еще ни х*я не сделал, кроме того, что выдрочил уже весь мой мир. Да, ты каждый день ездишь. Но я прошу этого не делать. Ну и зачем? Да, ты один раз десятку положил, второй – пятёрку, ещё пятёрку. Но это ни х*я. Я бы уже давно эти деньги заработала.

Я выдыхаю:

– Я в данный момент отдаю сюда время и чувствую только регресс. Больше ничего. Я чувствую, что выхожу замуж и не понимаю, куда я выхожу замуж, что там будет, куда я вообще иду.

– Алёночка, ты строишь что?

– Свою жизнь, свою иллюзию.

– Своё «будущее». Алёна, женщина не имеет права бесконтрольно падать в связку «любовь и ненависть». Ты можешь чувствовать, но ты не имеешь права строить будущее только на этом. Сейчас ты не можешь сказать: «Я строю свое будущее максимально адекватно, с трезвым расчётом».

– Не могу.

– Алёна, трезво, грамотно и с глубоким расчетом мы строим отношения.

Катя отмечает:

– Посмотри, что происходит: он уже живёт на твоей территории. Он просто к тебе ездит. И мы уже говорим о том, что начались нарциссические качели ты готова прыгнуть хрен знает куда.

– Я не знаю, как мы будем жить, – говорю я. – Да, я рискую собой.

– И можешь стать жертвой, Алёна, – спокойно отвечает Катя. – Расчетливо мы подходим к любым отношениям. Там, где ты «уходишь с человеком», который тебя не видит, у вас уже совместная качка по волнам океана.

– Да, – тихо говорю я.

– Очень важно сейчас притормозить, – продолжает она. – То, что ты делаешь, как быстро выходишь замуж, как принимаешь человека за несколько недель – говорит о твоём невероятном фоновом уровне тревоги.

– Да, – киваю. – Ты права. Я всё услышала.

– Давай про магазин, – говорит Катя.

– Да. И мы заходим в магазин, – продолжаю я. – Вот эта его история: то открывает мне двери, то нет. То сажает меня на стул, то нет. Я говорю: «Слав, тебе надо определиться. Ты либо всегда мне открываешь дверь везде, без исключения, либо нигде не открываешь, без исключения. Либо ты везде двигаешь мне стул, либо нигде этого не делаешь. Тебе нужно выбрать».

– И? – спрашивает Катя.

– Дальше мы это как‑то быстренько замяли, – говорю я. – Но на следующее утро он меня качнул ещё сильнее. Вечером он сотворил жесть с фортепиано и музыкой, а утром снова сел первым за стол.

Я сжимаю губы:

– Я смотрю и думаю: «Так, значит, ты вот это выбрал. А я выбрала другое. Я тебя в первый день выбрала, когда ты мне везде всё открыл и показал, что “будет вот так”. Почему сейчас по‑другому то?»

Катя молчит, даёт мне выговориться.

– Это же не про один день сладкой жизни, – говорю я. – Это элементарные вещи: ты открываешь дверь своей женщине всегда или никогда.

Я пожимаю плечами:

– Мужчина, если он открывает дверь в первый день, этим как бы говорит: «Я так делаю всегда».

Я усмехаюсь:

– Я просто с таким не сталкивалась. Для меня это жопа. Мне всегда открывали дверь и в машину и… да везде. Никто без меня не жрал никогда. Мужчина не садился, б***ь, пока я не сяду.

Катя смотрит внимательно.

– Либо друг, либо враг, либо игрушка, – горько добавляю я.

– Алёночка, возвращаемся в реальный мир. Я понимаю, что тебе очень не нравится «фиолетовый цвет» этой реальности и ее формы. Но реальность такова. То, что ты сейчас испытываешь, – это про то, насколько тебе не нравится видеть реальную картинку.

Она делает паузу:

– Когда мы идём в психотерапию, люди часто её боятся именно из‑за этого. Они боятся увидеть свою жизнь и своё окружение трезво. Потому что, когда начинаем видеть себя и своё окружение, понимаем: мы не просто «в опасности», мы начинаем осознавать, что такое деградация.

Катя добавляет:

– Мужчина… у него, часто, нет даже представления о «будущем». Среднестатистический мужчина ленив и даже наличие ребетеночка, который им и наё*ан, вовсе не говорит, что он когда-то захочет содержать его или мать ребёночка. У мужчины детей нет. Дети есть только у женщины. И если сейчас уже так, то как будет дальше?

Я криво улыбаюсь:

– Заработок, кстати, тоже сейчас весь на мне.

– Вот, – кивает Катя. – Это всё уже тебя «разбамбливает». Ты уже видишь. И пойми: большинство мужчин, за редким исключением, будут плюс‑минус такими. И от того, насколько ты позволишь ему вот так к тебе присесть – сначала сюда, потом вот сюда, – так и будет.

Она подчеркивает:

– Ты уже сейчас предоставляешь ему своё пространство, свое обслуживание. Вопрос: вообще что это за человек в твоей жизни? Зачем мужчина женщину обманывает? Что ему от неё нужно получить? Секс и бытовое…?

– Обслуживание.

– Алёночка, сейчас время, когда важно включиться максимально трезво во все происходящее. Понять, что это за человек.

Катя продолжает:

– Там, где ты испытываешь «любовь и ненависть», тебя выносит в эмоции. Ты приходишь, контейнируешь это в терапии, проговариваешь, проживаешь – и можешь войти с ними в контакт. А если не можешь проживать, ты будешь их либо выплевывать, либо пережевывать.

– Знаешь, чего я хочу? – говорю я. – Я хочу взять с ним дистанцию.

Я выдыхаю:

– Сейчас он каждый день приезжает и с первого дня спит у меня, хотя я против. Со словами: «А как по‑другому?» В смысле? – почти прикрикиваю я. – Уже какая‑то гражданская семья началась! Почему, б***ь, он завтракает у меня и спит у меня? Почему? Как это произошло? Он может просто приезжать и общаться со мной. Как так получилось, что мы так быстро уже вместе, да ещё и свадьба на носу?

– Алёночка, давай так: возьми в домашнее задание прочитать половину книги – про нарциссическую жертву ты должна знать, как «Отче наш».

– Кать, я дочитала книгу до середины. Дочитаю до конца, и первую, и вторую про нарциссическую травму. Поняла.

– Алёночка, когда мы говорим про нарциссическую травму, что у нас есть?

– Не знаю, Кать. Что?

– Несколько способов реагирования: «бей», «беги», «замри».

Я улыбаюсь и говорю:

– И «бей еще раз».

– В целом все три – не самые здоровые.

Катя кивает:

– Нормальная позиция сейчас – здесь, – говорит она. – Граница. «Ты можешь приезжать, мы проводим время, но спишь ты у себя».

– Я хочу ему так и сказать, – говорю я. – Мне пофиг, что ему ездить неудобно. Можно приехать, пообщаться со мной и уехать. Завтра – тоже можно приехать и провести время. Но я не готова, чтобы кто‑то жил у меня и ложился со мной спать на таких скользких условиях.

– Алёночка, смотри. Когда мы говорим о нарциссической травме, мы говорим, что у нас есть несколько способов реагирования: «бей», «беги», «замри». Что делаешь ты? Ты убегаешь и…

– Что?

– Замираешь. А когда мы говорим о «бей», – это когда люди сначала устраивают скандал, то есть агрессивно нападают, а потом убегают и замирают. А бывает и наоборот: человек сначала замирает, потом убегает, а потом возвращается и бьёт.

– То есть нормально вдруг взять дистанцию?

– Алёночка, а нормально выйти замуж через несколько недель знакомства только потому, что твоему будущему мужу показалось, будто нужно сделать это как можно быстрее – взять тебя в охапку, пока, не дай бог, ты не сбежишь?

Я опустила глаза вниз, будто почувствовала глубокое смятение и вину перед самой собой. Но почти сразу этому чувству на смену пришло другое: я ощутила, как во мне поднимается злость, и не стала её сдерживать.

– Я хочу сказать Славе: как так получилось, что ты периодически король и периодически г***о? Тогда я, получается, периодически королева и периодически г***о. Что за качели? Я их вижу. Я не хочу в этом быть, я не готова. Если это твоя история – прорабатывай её с психотерапевтом. Иди, работай с собой, а не туси у меня глупо занимая моё пространство.

Я смотрю в камеру:

– Я выбираю ровное состояние. Да, я чего‑то периодически не понимаю, но я готова расти. А ты готов плюхнуться за стол и жрать.

Катя кивает:

– И это нужно будет ему проговорить, – говорит Катя. – Не «ты г***о», а «когда ты делаешь вот так, я чувствую вот это. Мне так не подходит».

– Чтобы когда мы уже будем женаты, не было сюрприза.

Катя внезапно останавливает меня:

– Не спеши, Алёна. Опять тревога. У тебя прямо сейчас тревога. Ты даже сейчас в контакте со мной не понимаешь, что тебе очень важно всё это проговорить.

Я моргаю и понимаю, что мало поняла, потому-что я пыталась договорить мысль, казалось, очень важную и где-то не слышала, что говорит Катя мне.

– Тебе нужна терапия, – спокойно говорит она. – Не одна сессия на десять тем. Потому что ты даже сейчас, когда я говорю: «Алёнка, подожди», уходишь от меня и продолжаешь говорить про себя и вместе со мной. Это называется нарциссический контакт. Регрессия во время сессии. Я понимаю, что тебе очень важно всё это проговорить.

Она поясняет:

– Что бы ты ни говорила ему, пока ты вот это в себе не доработаешь, оно не решится.

Катя приводит пример:

– Когда ты ему говоришь: «Я работаю, я молодец, а ты деградируешь», – он слышит только удар. А нам надо сказать: «Когда ты лёг на диван, я почувствовала вот это. Мне стало плохо. Мне больно, мне неприятно. Я хочу, чтобы ты так больше не делал. Скажи, пожалуйста, ты меня услышал? Мне так не подходит». Когда ты говоришь, ты не замираешь. Говорить – это самое здоровое из всего, что может быть в отношениях.

Она подытоживает:

– Это «я‑сообщения». Мы не нападаем, не обвиняем, но и не молчим. И да, всё, что мы говорим, может привести к разрыву. Но мы этого не боимся, потому что, когда продолжаем говорить, мы себя не предаем. И если мы не говорим, значит, в какой‑то момент можем себя предать – забыть о себе в угоду другому, только бы он с нами не разорвал контакт. Оставаться в контакте с ним ценой разрыва контакта с собой – вот чего нам сейчас нельзя. Поэтому здесь очень важно выдерживать эту паузу, выдерживать свои реакции, эмоции, прожевывать и переваривать, а потом уже приходить и говорить.

– Я только сейчас начинаю осознавать, что… Я ему как‑то сказала:

«Слушай, а почему мы так быстро всё делаем? Почему мы исключили у себя вот этот формат конфетно‑букетного периода? Если мы уверены, что будем вместе, почему вот так – взять и сразу? Что это вообще за история? Почему мне стало так плохо?» А Славик говорит о том, что «ну вот год, пока мы сейчас соединимся, будет так, а потом всё будет как по маслу. Сейчас вот быстро договоримся с тобой за год».

И я думаю: «Них*я себе, что‑то какая‑то тут лажа. Что это за “год будет сложно”?» Он мне прямо проговорил: «Год будет сложно, сейчас, пока соединимся..». Я такая: «Них*я себе, на что я готова, если “год будет сложно”, а потом я привыкну и так будет всегда…»

Тем более он так быстро, знаешь, к детям меня повёл – основательно остаться. Я думаю: «Так, подожди. Что за х*йня, что за х*йня, что‑то не так.

– Алёночка, тормози. Ты не имеешь права быть жертвой. Ты не имеешь права сама перед собой полететь в ненависть или любовь? Если ты летишь в любовь, как ты говоришь “я хочу почувствовать это чувство, что такое вообще замуж”.

Я снова перебиваю Катю:

– Угу, всё‑всё, да, я поняла. Ладно, всё, услышала.

– Ты не убегаешь, не разрываешь с ним контакт. Ты начинаешь видеть уровень психоза, а это уже огромная победа. Послушай меня внимательно, пожалуйста. Всё, что связано с контейнированием эмоций, тебе даётся очень тяжело. Фоновый уровень тревожности – запредельный, и сейчас у тебя сильно разорван контакт с собой. Это нарциссическая травма.

Даже если ты прочитала книгу и что‑то поняла, то то, как ты действуешь, бессознательно показывает, что ты продолжаешь от этого убегать. И, слава богу, что ты дошла до желания прийти в себя – перестать быть «пьяной», а стать осознанной и взрослой по отношению к себе и своей жизни.

Да, тебе нужно всё это выговаривать. Ты настолько привыкла совсем сама справляться, столько лет привыкала всё выдерживать и не выдавать.

Катя была готова сказать ещё что‑то важное, но я уже почти не слышу. Время сеанса подходит к концу, а мне хочется успеть доработать хоть что‑то внутри себя. Впереди – неделя с собой, с тем, что уже перестало подходить. И разбираться со своей реальностью мне придётся одной, без Кати.

– Я нормально себя чувствую, просто думаю, что мне дальше делать. Как сейчас с ним разговаривать? По идее, нужно выйти на диалог, но я не понимаю, хочу ли вообще идти в формат «пообщаться с ним прямо сейчас».

– Хочешь, конечно. Алёночка, именно через разговор ты и сможешь получить освобождение – через взаимопонимание.

– Да, мне нужно с ним поговорить. Он, скорее всего, попытается по телефону всё обсудить, а мне надо сделать так, чтобы разговор по телефону не состоялся. Сказать, что если он хочет, может вечером приехать, мы погуляем, а потом он поедет домой. И объяснить, что «тусить у меня» мы больше не будем.

– Ну подожди… Говорить! Все свои потребности и желания ты не прячешь – ты их открыто и смело, но в уважительной форме я‑сообщений продолжаешь озвучивать. И при этом понимаешь: сказанное может привести к разрыву, но ты всё равно не замалчиваешь то, что тебя не устраивает.

«Меня это очень расстроило. Пожалуйста, со мной так не нужно. У меня возникает беспокойство: ты не готов к развитию. Ты можешь сидеть днями и ночами в развлекательных соцсетях – но у себя дома, не у меня».

Ты продолжаешь говорить:

«Давай подумаем десять раз, прежде чем в это идти. Я хочу рядом с собой видеть человека, не *уесоса, не ганд*на, не *удака. Я хочу видеть рядом с собой человека, который будет постоянно обучаться, развиваться. Мне страшно видеть рядом того, кто может лечь на диван и обрастать мхом и жиром, часами залипая в соцсетях без цели»..

И дальше – спокойно, но твёрдо:

«Меня это пугает. У меня поднимается тревога: как ты живешь, как хочешь жить, готов ли меняться ради нашего союза осознанно – или нет? Потому что если ты не готов меняться и хочешь просто лежать и смотреть всякую хрень, тогда у нас с тобой начнутся еще более жестокие конфликты. Я хочу видеть рядом с собой человека включенного, живого, способного к контакту.

Ты этого хочешь? Если нет – пожалуйста. У тебя есть твоя прекрасная жизнь, где ты найдешь женщину, которая не будет с тобой в контакте. И тогда ты сможешь спокойно лежать, чесать яйца и смотреть что угодно».

Ты же не подавляешь свои потребности, желания, чувства, эмоции, а озвучиваешь их, а значит, ты контакт не разрываешь.

– Да, ты абсолютно права, я всё поняла.

– Что будет происходить если ты сейчас опять сбежишь, замрешь, не проговорив? И что тогда? Как он поймет? Одно дело – ты проговорила, он скажет: «Да иди ты на хер». Но ты сделала чётко, ты себя не предала – ты хотя бы поймешь: да, я это сказала. А так ты промолчала, не поняла и пошла по той же самой истории, только уже сама убежала.

– Да.

– Ничего не бойся. В контакте с собой – и продолжать говорить, говорить всегда. Это самая здоровая позиция из тех, что есть. Ты в контакте с собой.

– Да, я всё услышала. Да, отлично. Потому что я была готова сбежать и как‑то «проговорить», что хочу сказать ему «нет», а это ведь неправда. Я ведь просто хотела сбежать. На самом деле нужно очень чётко проговорить, а не вот это «между прочим, хлебобулочное изделие» – не «между прочим», боясь уколоть или укусить человека, задеть его границы. Нет. Я проговариваю свои истории, свои границы, как мне хорошо, для того чтобы я продолжала расти. Потому что в обратном случае я чувствую, что в моей жизни какая‑то дичь. Всё, спасибо. Как всегда – лайк.

– Сначала в контакте с собой. Да, ничего не надо бояться.

– Ты права абсолютно.

– Из контакта с собой строишь контакт с другим человеком. Понимаешь?

– Да Кать.

– Я испугалась немножко, как ребёнок стала себя чувствовать, зажалась и перестала ему что‑то говорить, и просто смотрела, что хоть происходит, боясь поступить по‑взрослому – поговорить. Я боялась с ним разговаривать. Ладно, поняла…

– Ты отстраиваешь зрелую психоэмоциональную опору. Почему ты испугалась разговаривать с ним?

– Ну, потому что я сейчас на психотерапии, ещё после стресса и разрушена, и мне кажется, что я какую‑то фигню скажу, потому что я вообще не выстроена. А он читает меня. Я понимаю, что он сейчас увидит во мне просто “разломашу стопроцентную”. Я такая: «Так, подожди, надо хотя бы разобраться, что я хочу сказать, правильно ли, так ли я вообще думаю».

– В зеркало смотри. Кто в себе видит разломашу?

– Я сама. Это моя проекция.

– Ты не знаешь, что он о тебе думает. Это ты о себе так думаешь. Это снова тот презерватив, который ты натягиваешь на него. Он то тебя может вообще королевой видит. Это твоя проекция. Понимаешь?

– Да. Каждую секундочку сегодня я получала ответы, которые мне были нужны именно сегодня. Я выдохнула. Я увидела, что сама нарушаю свои границы и даю возможность посмотреть, «а как со мной можно».

– Это пограничная организация. Работы минимум на год, прежде чем ты начнёшь отслеживать все эти проекции и не разлетаться в них. У тебя границы с детства нарушены, потому что мама с пограничным расстройством личности, и границы за пару сессий не отстроить… Поэтому я и говорю, что терапия – долгий процесс: границы сами по себе не выстраиваются.

– Спасибо большое Кать.

– Всё дорогая. Сегодня всё.

– Обнимаю. Спасибо, дорогая.

– До следующей недели.

Терапия. День 6. «Пьяная Утка»

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ

Я машинально отвечаю: «Да, готова» – и буквально чувствую, как под кожей заворачивается знакомая спираль: тревога и облегчение в одном коктейле. Как будто меня снова вызывают к доске, и, что характерно, это опять я сама туда пошла.Телефон коротко «пиликает» – от Кати прилетает: «Готова тебе позвонить. Ты как?».

Раскладываю вокруг себя свой «ритуальный круг»: плед, чай, телефон, блокнот. Внутренний одуванчик уже слегка дрожит – сейчас Катя снова будет разбирать его по лепесткам.

Звонок. Вдох, зелёная кнопка.

– Да, – говорю. – Слышно.– Слышно? – спрашивает она.

Катя по‑своему невинно уточняет про связь – и просто заходит вглубь, как в уже знакомую комнату:

– Что у тебя за эту неделю произошло?

– Периодически я понимаю, что я просто ресурсы человека забираю, – начинаю я. – Это нехорошо. И выйти на разговор – это было что‑то, блин… Сложно. Сложно было высказать позицию. Сложно было попробовать договориться. Даже не с ним – а вообще из себя выстроить позицию и свои границы в здоровом состоянии. Мне нужно было подумать, обжить, в это упасть, попереживать – и только потом я оказываюсь готова. Я ещё не умею сразу говорить: «Нет, мне так не нравится, мне это не заходит».

– Угу, – кивает Катя. – Что за история была?

– Вчера была ситуация, – оживилась я. – Мне она очень понравилась. Приходит Славик, весь день работал. Заходит, снимает ботинки – а от него носками пахнет. Я прям чувствую: такой, бл***, аромат по дому разошёлся.

Я показываю, как нюхала воздух.

– Я такая: «Ой, как ароматно». Он: «Что такое?» А я ему мягко: «Носки». Я прям вот так, мягко: «Ну, носки… здорово бы что‑нибудь с ними сделать. А то аромат по всему дому». Он такой: «Щас». Сразу сообразил. Я говорю: «Ну, надо бы ножки помыть». И вот он идёт, моет ноги, снимает носки – и не думая протягивает их мне в руки.