Пьяная утка

Она меняет тон:

– Для тебя «семья» – это максимум того, что может видеть ребёнок, который живёт в постоянных созависимых отношениях. Он верит, что это и есть покой. Для него «разлом», скандалы, драматические сцены – это норма.

И в этот момент связь подвисает…

– Кать, ты перевернула телефон? – спрашиваю я, потому что её образ вдруг поменял диагональ.

– Ага, Алён, сейчас я тоже так сделаю. Подожди… Отлично. Сейчас я тоже переверну всё это дело… Минуточку… Так, короче, ты у меня вверх ногами почему‑то. Я не могу тебя «перевернуть» Алён.

– Катя… – улыбаюсь я, глядя на её перевернутое лицо и осознавая всю крайность происходящей глупости.

Теперь пол Кати прямо таки лежат у меня на рабочем столе.

– Подожди, подожди, – говорит она. – Позвони мне ещё раз, тут как-то всё с перевёрнутой стороны стало находиться, хорошо? Алён, слышишь? Ты у меня вверх ногами, и я ничего не могу сделать. Поставь телефон, как тебе удобно, и набери мне.

Мы снова налаживаем контакт, каждая проживая что-то своё.

– Почему‑то ты всё равно вверх ногами, – хмыкает Катя. – Ладно, давай так попробуем.

– Всё, Кать, видимо «взлом сознания» произошёл.

Она на секунду смотрит в сторону и возвращается к теме:

– Разбитое нарциссическое ядро. Раскуреченное, как после Афганистана.

– Ну это я, да, – шепчу я.

– Мы здесь говорим о том, – продолжает Катя, – что даже если оставить твою семью как есть – с этим проективным опытом, который ты получила от мамы, папы, брака… Давай сюда всё‑таки включим брата. Потому что брат – это тоже очень серьезная история. И то, как сёстры любят братьев, как считают их своей собственностью, как ревниво относятся к девушкам своих братьев, – это тоже инцестуозные истории.

Поэтому мы можем легко сказать: это ощущение семьи, этот раскол, все внешние объекты – всего лишь отображение твоих внутренних объектов. А то, что у тебя с внутренними объектами творится, – полный швах. Почему терапия вообще работает? Потому что мы здесь работаем исключительно над отношениями твоих внутренних объектов в нарциссическом ядре. Ядро собрано тогда, когда все объекты там плюс‑минус в гармонии, в балансе. Тогда вот этих моментов – страшной неуверенности, ужаса, кошмара, проективных неуверенных стратегий – у тебя не возникает.

Я мешкаюсь в пледе, будто проверяю безопасность гнезда.

– В отношениях, где ты можешь почувствовать себя уязвимой, – продолжает Катя, – у тебя что начинается? Поднимается весь прошлый пережитый опыт, все те проекции, которые у тебя накопились.

– Возможно, мне уже более понятно, что такое семья. Да. Это я. Та, которая взяла ответственность за каждый свой шаг, чтобы вокруг меня был рост у тех, кто по моей воле рядом со мной. В том числе и мама. В том числе и папа. Их тоже можно отграничить от себя, если это меня разрушает.

– Ты можешь решить, что не готова там ничего больше делать, оставить всё в покое и идти дальше.

Она делает паузу и выделяет главное:

– Внутренние объекты мы сначала должны распаковать. Посмотреть. Даже если ты маму и папу не отработала, но решила поменять что‑то снаружи, не поменяв внутри, – внутри всё останется как было.

Катя усмехается:

– Поэтому я и говорю: мы можем менять шило на мыло, мыло на зубило, зубило на свечку, свечку на печку – внешние объекты как угодно. Внутренние меняются очень тяжело. Потому что это всё находится в зоне бессознательного и меняется исключительно в терапии. Даже если ты изучила, что такое нарциссическая травма, прочитала книгу, это не значит, что ты можешь сама всё это в себе изменить.

Алёночка, ты понимаешь, насколько психика вытесняет? Ты говоришь, вербализуешь, проговариваешь, а сама не понимаешь, что говоришь. Пока тебя буквально «не подведут носом», ты не увидишь.

– Ага, к лотку.

– Сколько бы ты книг ни прочла, сколько бы ни «понимала», какие‑то вещи ты просто не будешь видеть. И у всех так. Фактически мы не можем по‑честному работать с собой до тех пор, пока не работаем в паре – и лучше с терапевтом. Потому что только в паре у нас появляется зеркало.

Я громче обычного выдыхаю:

– Кать, давай мои ситуации поразбираем, пожалуйста. Для меня сейчас это всё как лекция.

– Да, ещё Алён. Помнишь, ты сказала: «хочу замуж чтобы узнать это чувство»?

– Да.

– Для меня семья – это мама и папа, правильно?

– Да.

– Это ты мне Алёночка так проговорила, – кивает Катя. – Но мы здесь берём, что семья = семь. Семь внутренних объектов. Для тебя семья – это мама и папа. Поэтому, если мы берём маму и папу, то это один архетип, второй архетип, а между ними ты – третий. То есть три внутренних объекта: мама, папа и ты между ними. И между этими тремя объектами в ядре есть какой‑то серьезный неразрешенный внутренний конфликт. Правильно?

– Да, – тихо говорю я. – Всё так.

– Отлично, значит, идём дальше.

Связь снова подлагивает.

– Подожди, – говорит она. – Я попробую ещё раз… Так… Вот так… Я вернулась. Я тут. Давай узнаем это чувство, – улыбается Катя. – Смотри, как у нас получилось красиво.

Мы обе вздохнули, и она возвращается к схеме:

– Ты сказала: «Я хочу замуж, чтобы узнать это чувство». Когда мы выходим замуж, мы не становимся мамой и папой. Мама и папа – это для нашего детского я. А в браке ты – жена.

Она смотрит на меня пристально:

– А ты хочешь замуж не чтобы стать женой, а чтобы окупаться в этой точке детского запроса: «Хочу узнать это чувство». Смотри, – говорит Катя, – ты хочешь замуж не чтобы стать женой взрослого мужчины, а чтобы через мужа дополучить чувство, которого не было между мамой и папой. Ты хочешь замуж, чтобы узнать это чувство – то самое, детское.

Я мну плед в руках.

– Для тебя семья = мама и папа, – продолжает она. – И внутри вопрос звучит не как «хочу партнёрство», а как «хочу замуж, чтобы, наконец, почувствовать, что такое любовь между мамой и папой».

– Кать, но я не знаю, что это за чувство. Я не знаю, что такое любовь в семье. Я не знаю, что такое любовь между мужчиной и женщиной.

Катя кивает:

– Вот. Это честно. Не «я недостойна», не «со мной что‑то не так», а просто: «я не знаю, что такое любовь между мужчиной и женщиной».

Она делает паузу и говорит жёстче:

– Любви, в том виде, как её рисуют на розовых открытках, нет. Любовь – это психоз.

Я поднимаю голову:

– В смысле – психоз?

– В прямом, – спокойно отвечает Катя. – В отношениях с мамой и папой у тебя был настолько глубокий, тотальный психоз слияния, что теперь попытка воспроизвести это слияние воспринимается как смысл жизни. И ты идёшь в отношения не за реальной близостью взрослый–взрослый, а за этим «психозом любви», за ощущением тотального растворения, когда тебя «наконец‑то полюбят по‑настоящему».

Я нервно улыбаюсь:

– Звучит как диагноз.

– Это и есть диагноз, – спокойно говорит Катя. – Но хороший тем, что с этим можно работать.

Ты будешь идти к партнёру, чтобы найти любовь, которую никогда не испытывала рядом с мамой и папой. И пока ты не признаешь, что в твоей реальности «любовь‑как‑психоз», ты будешь снова и снова выбирать себе такие истории.

Катя откидывается на спинку стула:

– В реальности есть привязанность, уважение, договорённости, ответственность, выбор, совместный быт, секс, поддержка, общие цели. А психоз – это отдельная история.

Я молчу.

– И, – продолжает она, – плюс у нас есть ещё и: либо враг, либо игрушка…

Я морщусь:

– Звучит очень грустно.

– Зато честно, – отвечает Катя. – Если женщина сама о своей внутренней правде не знает, она начинает бессознательно выбирать роль: либо быть игрушкой, либо быть врагом. Вместо того чтобы быть партнёром.

Она делает паузу, давая мне время вдохнуть:

– И вот на этом фоне ты заходишь в свои отношения.

Я вздыхаю:

– Можно я приведу пример?

– Конечно, – кивает Катя. – Давай твою ситуацию.

Ёжусь и начинаю:

– Я вчера попросила Славика не приезжать, – вытолкнула я из себя и замолчала.

Катя приподнимает бровь, ожидая продолжения:

– И?

– Я вижу какие‑то тонкие манипуляции, Кать – говорю я. – Я не могу до конца понять, зачем он это делает. С одной стороны, он меня читает на раз‑два и оперирует терминами. Он что‑то хорошо понимает, чего не понимаю я. И мне, вероятно, даже интересно.

Я делаю паузу и продолжаю:

– Но он делает такие вещи… Помогает присесть, например, в такси, а в свою машину. В свою – нет. В ресторане пододвигает мне стул, всё красиво. А дома, когда мы садимся есть, он плюхается за стол первым. А для меня стула как будто нет совсем.

Катя всматривается в меня:

– То есть?

– Ну, – говорю я, – он садится так, что мне нужно как‑то обходить его, протискиваться сбоку. Просить: «Подвинься, пожалуйста». Я понимаю, что он как будто специально это делает. Снаружи он показывает одно, а дома показывает, какой он на самом деле.

Я смотрю в камеру:

– И я не понимаю, зачем он так делает.

Катя медленно кивает:

– Когда мы говорим «у нас кто нарцисс», – продолжает она, – ответ почти всегда: оба. Там, где есть один, вторым будет тот, кто с ним в эти качели входит.

Я закатываю глаза:

– Прекрасно.

– И ты Алёночка, будешь выбирать друзей, терапевта, партнёров по принципу узнавания, – продолжает Катя. – Плюс‑минус те же черты, те же динамики.

Я криво улыбаюсь:

– Дальше вижу, как он сидит… Нарцисс… король и кусок г*вна одновременно.

Катя улыбается одним уголком рта, что вовсе превращается в ухмылку.

– Мы уже знаем, – говорит она, – что есть та часть, которую человек предъявляет миру как «себя настоящего», а есть бессознательное. Это маска. Если он в ресторане показывает маску «я рыцарь, я мужчина, я ухаживаю», а дома показывает совершенно другое – значит, дома он проявляется как папа.

Я вздрагиваю всем своим существом:

– Кать, он курит как сумасшедший, и садится как папа. Это прямо жёстко. Я вижу отца с голубыми глазами. Он сидит, бл*дь, почти на его месте. Выбрал себе противоположную сторону стола, сел так же. Он всё время сидит и курит, как отец. Для меня это пи***ц. Он просто сигарету за сигаретой… Это пи***ц вообще.

Потом он матерится как отец, – продолжаю я. – Моё утро начинается с мата. Я не понимаю…

Катя молчит несколько секунд, давая мне договорить, и только потом мягко спрашивает:

– Что ты в этот момент чувствуешь? Не про него, а про себя.

Я закрываю глаза.

– Бессилие, – выдыхаю. – Злость. И какую‑то тупую, липкую обиду. Как будто я снова маленькая девочка, которая смотрит на отца и не понимает, за что её так ненавидят.

Катя склоняет голову в сторону и подаёт себя вперёд:

– Смотри, что происходит, – спокойно говорит она. – Ты видишь взрослого мужчину, но психика мгновенно подставляет вместо него фигуру отца. Поза, место за столом, сигарета, мат – всё это триггеры. У тебя не Слава перед глазами, у тебя там сидит «папа».

Я сжимаю пальцы в кулак.

– И что мне с этим делать? – глухо спрашиваю.

– Первое, – отвечает Катя, – буквально проговаривать себе: «Это не папа. Это взрослый мужик, с которым я сейчас добровольно в отношениях». Второе – честно признать: «Мне больно, когда он так себя ведёт. Мне страшно. Я злюсь». Не «я плохая, что злюсь», а просто «я злюсь».

Она делает паузу и добавляет:

– И дальше мы уже работаем не с ним, а с тем, почему ты оказываешься в такой конструкции.

Я с горечью усмехаюсь:

– Потому что я не о'кей, да?

– Потому что внутри у тебя всё ещё ребёнок, который пытается выиграть битву за любовь, – мягко поправляет Катя. – «Если я дотянусь до этого холодного, недоступного, похожего на папу мужика – значит, я не зря родилась. Значит, меня можно любить».

Я отвожу взгляд.

– А реальность, – продолжает она, – в том, что никакой мужчина не обязан за тебя допроживать твой детский ад. Ни один партнёр не должен становиться исправительной колонией за поведение твоих родителей.

Я молчу, чувствуя, как в глазах щиплет.

– Тогда зачем он вообще мне? – спрашиваю. – Если не для этого?

Катя улыбается теплее:

– Вот это хороший взрослый вопрос. Партнёр нужен не для того, чтобы доказать родителям, что ты хорошая. Партнёр нужен для жизни. Для радости, секса, поддержки, проектов, шуток, совместных планов, детских тупостей, для «пошли жрать пиццу в три ночи».

Я фыркаю сквозь слёзы.

– Звучит красивее, чем мой текущий набор, – говорю я.

– И здесь у тебя появляется выбор, – подытоживает Катя. – Либо ты продолжаешь играть с ним в «я – девочка, которая пытается заслужить папину любовь», либо шаг за шагом начинаешь выходить из этой роли и спрашивать: «А мне так о'кей? А мне с этим человеком хорошо, как взрослой женщине, а не как ребёнку?»

Она на секунду замолкает:

– И вот когда ты честно начнёшь отвечать на этот вопрос, у тебя появится пространство. Либо на другие договорённости с этим мужчиной, либо на другого мужчину, либо, что важнее всего, на другие отношения с самой собой.

Я вдыхаю и выдыхаю, стараясь уложить всё это в голове.

– Тяжело, – признаюсь.

– Зато честно, – мягко отвечает Катя. – А честность – единственное, на чём можно построить свою семью. Не ту, в которой «мама плюс папа и все друг друга уничтожают», а ту, где ты есть, живая, и рядом живые люди, а не только твои внутренние призраки.

Это скрытый суицид, – говорит Катя. – Причем активный. Внутренний уровень напряжения, сумасшедший. Дальше – человек бухает бутылку за бутылкой, курит пачку за пачкой, постоянно на веществах. Мы говорим, что у него невероятный, бессознательный, повышенный уровень фоновой тревожности, потому что внутри херачит сумасшедший нерешенный внутренний конфликт.

Она смотрит на меня:

– Ты будешь раз за разом пытаться отыграть это с партнёром.

Я молча киваю и начинаю рассказывать:

– У нас позавчера была ситуация. Он вечером приезжает. Я знаю, во сколько он будет. Я из бани с девочками приезжаю домой – вся такая распаренная, прекрасная, хорошо себя чувствую. Потом мы ещё посидели в кафешке. В общем, я приехала и знала, что сегодня поиграю на фортепиано, у меня была своя история, как это будет.

Я усмехаюсь:

– И тут выхожу на улицу, а у двери котёнок сидит. Ну конечно же, начинается история с котенком: уже, бл*дь, куда его деть. Тут же Слава заходит, я с этим котёнком, бл*дь, не знаю, что с ним делать. Славик включается вполне себе нормально: «Ну куда его? Ну всё, давай оставлять». И погнали: начинаем его мыть, там‑та‑та.

Я вздыхаю:

– А я хотела поиграть на фортепиано. Короче, разобрались с этим котёнком, я сажусь играть. Слава никогда не слышал, как я играю.

Я делаю паузу:

– Знаешь, что он делает? Он идёт в спальню – там нет двери, всё слышно. Он идёт туда и включает какие-то развлекаловки в соцсети. Я играю на фортепиано и слышу какие‑то посторонние звуки.

Я сжимаю губы:

– У меня, бл*дь, всё затрясло. Я ох**ла. Я закрыла фортепиано и ушла на улицу. Надо было котёнку ещё там этот… туалет сделать. Короче, пошла в ванну, потом в гараж, бл*дь, покурила, посидела, включилась, проработала какие‑то истории: как я сейчас могу поступить? Что это? Что он делает? Зачем он это делает? Может он смотрит что со мной можно? Что он хочет? На что он у меня хочет вызвать реакцию? Просто посмотреть, чтобы я сама ему показала? Зачем, бл*дь? Ну и так понятно, что мне это не нравится».

Дальше я захожу обратно в дом – прошло, наверное, полчаса. Он всё в соцсети кайфует. Я ещё что‑то там полистала, потом снова вышла на улицу. Захожу – он до сих пор в соцсети.

Я подхожу, стою, смотрю на него и вижу, как он ногами штору мотяет и продолжает смотреть ролики с приколами, бл*дь. Видя меня, поворачивается, смотрит. Я понимаю, что это некая манипуляция: он делает это специально, осознанно, не как ребёнок. Я это прямо чувствую.

– Дальше? – спрашивает Катя.

– Дальше я опять выхожу куда‑то, уже не помню, – говорю я. – Потом захожу и уже спокойно говорю: «Лягу рядом». Он двигается, всё выключает, обнимает и начинает выводить на разговор.

Я спокойно говорю: «Я с удовольствием тебе расскажу историю, которую сегодня проживала». И рассказываю: что я чувствовала, что происходило, как меня выносило. Он всё это чудесно слушает, ему нравится этот диалог, ему нравится, что я так вышла на разговор и объяснила.

Я вздыхаю:

– Утром он проснулся – всё в порядке. Мы пошли завтракать. Он пошел в 88 раз за утро курить, про сигареты я ему ничего не говорила. Но он курит, заходит завтракать и обратно включает, бл*дь, соцсеть и сидит, бл*дь, смотрит. А мы как-бы кушаем.

Я дергаю плечом:

– Периодически, когда я выхожу из-за стола, он: «Хоп» – и такой: «Подходи уже». А я такая: «Ну зачем? У тебя же времени, бл*дь, нет на меня». Я ему пытаюсь показать, что ко мне незачем подходить, пока он своё время отдаёт, бл*дь, каким-то комиксам в соцсети. Я разворачиваюсь и ухожу. Не отдаю ему свое внимание.

Дальше просто не отдаю внимание. Я что‑то днём делаю, он всё в соцсетях развлекается, я ему время своё не отдаю. Я дома начинаю убирать, перестаю обращать на него внимание. Показала, что так не работает.

Я улыбаюсь, если он мимо проходит – могу поцеловать. Но чтобы я подходила, а он меня начинал там трогать и звать к сексу – бл*дь, нет. Либо развлекаловка в соцсетях, либо я. Так дело не пойдёт. Тем более он приехал в моё пространство, чтобы включить кайфуши свои и занять весь мой вечер. Останься дома и смотри свои тупости, нах*р ты приехал?

Или если ты хочешь показать, что так в моей жизни будет каждый вечер дорогой? Тогда я ему сказала: «Мне так неинтересно. Мне надо, чтобы мне было интересно. Я создаю интересное и ты создаешь свое интересное».

– Алёночка, ты злишься?

– Конечно, да. Я злюсь. Мне было досадно. Досадно, что со мной такое проделал осознанный мужчина, которому я отдала предпочтение.

Катя спокойно говорит:

– Алёночка, я горжусь тобой. Потому что раньше, когда я спрашивала тебя «ты злишься», ты говорила нет. Это говорит о том, что мы снимаем слоями психические защиты. Когда ты осознаешь свою злость и не отрицаешь ее, ты входишь в принятие. Принятие ситуации, контакт с собой. Ты выстраиваешь себя и свои опоры.

Я киваю и продолжаю:

– Ему нужен был компьютер, чтобы заказать ремень для моей машины, который он пять дней, бл*дь, уже заказывает. В целом я его не трогаю, но периодически напоминаю: «А что там? Масло, ремень, посмотри, пожалуйста». Кать, давай все-таки помнить, что до него я прекрасно справлялась, а теперь мне нужно ждать по пять дней, чтобы он закрыл наилегчайшую задачу! И как мне быть? Может превратиться в смиренного ждуна и тихохонько с голода помереть?

Я вздыхаю:

– Вчера он сел за мой компьютер, начал там задачи делать. А я с утра убиралась и включила фортепиано – просто музыку. Она играла, композиция за композицией, периодически на фортепиано нужно было снова включать следующую композицию.

Представь: он приходит, садится за компьютер, а я включаю мелодию, что‑то делаю, потом ещё одну. Это меня успокаивало, потому что позавчера меня бомбануло, бл*дь. Он просто не дал мне возможности быть искусной с ним. Я ему это проговорила: «В чём тогда моя суть, если у меня нет возможности проявляться? Тебе это не надо, тебе неинтересно».

Я вспоминаю:

– Я ему сказала: «Для тебя не хочу играть. Для кого угодно – хочу, для тебя – нет. Если захочешь послушать – попроси». Ну вот так получилось.

– И что он?

– «Ну, попрошу», – говорю я. – «Ну, попроси однажды, возможно». Такая история. Теперь любое моё проявление в его сторону… Я ему дала понять: мне неинтересно, если он «выключает» меня.

Я вздыхаю:

– Вчера я танцевала дома. Красотку себе устроила, накрасилась… Я могла сделать это для него: станцевать, свечи, вот это всё. Я знала, что он приедет в определённое время, увидит всю эту красоту, просто будет сидеть, наблюдать, кайфовать, потом был бы невероятный секс…. Это был бы интересный красивый вечер. А я уже не захотела для него, – говорю я. – Всё это сделала для себя. Для себя. И вчера хотела: в макияже лечь спать, чтобы эта моська вся размазанная проснулась. Так и случилось. Я – помада такая, цаца, сама кайфанула от себя, а ему не дала возможности. Мне не захотелось. Просто не захотелось. Он выключил мне эту историю. Теперь как это открыть обратно – я не знаю. То есть нужно ли вообще?

– А что у вас дальше? – спрашивает Катя.

– У нас на 25‑е уже назначена свадьба, – вздыхаю и продолжаю я. – Вчера сидит за компьютером, музыка у меня на фортепиано останавливается. Он параллельно спрашивает: как включить колонку. Я подхожу, нажимаю у него на телефоне соединение. То есть я даже не подумала, что это зачем‑то для другого чего-то… Я человеку доверяю: просто попросил – я сделала.

Катя усмехается, а я продолжаю:

– Кать, ну если ты выходишь на здоровый уровень отношений, и тебе говорят: «Есть сто тысяч, перечисли мне, а ты – на родной», – тебе же не должно быть важно «зачем»? В здоровой семье это звучит так: «О'кей, если я в этом месте тебе доверяю». Ведь так? То есть, – уточняю я, – если я доверяю, я просто делаю, а не пытаюсь угадать хитрый план. И важно, чтобы это было взаимно.

– Алёна. Женщина не имеет права быть жертвой.

Я продолжаю не слушая Катю:

– В общем, представляешь, очередной раз музыка на фортепиано заканчивается, а я продолжаю ещё что‑то делать по дому… Слава не ждёт пока я снова пойду переключу на следующую композицию, а просто включает какую‑то свою музыку через колонку очень громко и грубо. Прям жесткач какой-то. И я стою вот так, в ах**…

Я вспоминаю:

– Я закончила дела и собиралась на обед с мамой, всё в том же состоянии… Уходя, спокойно сказала: «Пока». Чмокнула – и всё. Не подходила, не обнимала нежно, ничего не изъявила. Просто чмокнула и ушла. Потом поехала с мамой, пообедали, поболтали. Потом – педикюр, маникюр.

– И? – спрашивает Катя.

– И вечером я знаю, что он приедет, – говорю я. – А я не хочу, чтобы он приезжал. Понимаешь? Эта история с соцсетями и фортепиано меня убила.

Я разгоняюсь:

– Плюс стулья. Эти стулья. Встаю уже какое утро, бл*дь, я встаю, а он садится первым. И, бл*дь, жрёт. Просто сразу садится и ест, бл*дь, ё**ный в рот. Я в ах**. Как можно, бл*дь, плюхнуться за стол, бл*дь, не подумав, где вообще жена? Ну как, Кать? Как будто он со мной специально проделывает этот весь жвах. Осознанно! Я не могу понять, зачем он это делает.

– И что ты с этим делаешь?

– Я же скажу «нет»! Мы же не дойдём до загса! – возмущаюсь я. – Зачем ты меня испытываешь…

Я вспоминаю:

– Он мне позавчера сказал такую фразу: «Ай‑ай‑ай, Алён, если ты будешь готова сказать «не», ну… Я вижу, что ты там что‑то чувствуешь. Не мучь меня и себя, просто скажи. Чтобы мы с тобой не игрались». То есть он прямо просит, чтобы я ему сказала нет на свадьбе или до. Так зачем? Я же так и сделаю. Зачем выводить на…

Я взгрустнула лицом и продолжаю:

– И вчера я попросила вечером: «Слав, пожалуйста…» – не «милый», не «дорогой», не «родной», не «солнышко», а просто: «Слав, пожалуйста, сегодня не приезжай. Доброго вечера». Написала ему такую эсэмэску часов в семь вечера.

– И? – спрашивает Катя.

– В целом я приехала домой и уже наслаждалась, – говорю я. – Он позвонил еще, я не взяла трубку. Не хотела вообще. Проявила абсолютное неуважение к нему, понимаю. Но я в таком состоянии – благодаря тому, что, бл*дь, доверилась полностью…. А он будто издевается.

Я криво улыбаюсь:

– Я не знаю, чему я тут улыбаюсь. «Я тебе обещаю, что это для меня что‑то значит». Мне всю жизнь что‑то обещали. Я знаю, что, бл*дь, никто ничего не выполняет толком. Зачем я верю?

У меня сегодня на сотой странице книги, которую ты мне дала читать, активировалось что-то.

Катя уточняет:

– У нас сколько сессий осталось?

– Пять, – отвечаю.

Она кивает:

– Хорошо.

– Кать, сейчас до конца сеанса время ещё есть если, дай мне какую-то «домашку» на неделю.

– Алёночка, читай книгу пока. Активнее.

Я вздыхаю:

– Я дочитала до середины.

– Мы же с тобой говорили, что в эдипальном комплексе, мужчина, среднестатистический, крайне ленив. И находится такой мужчина в архетипе быдла.

Я вскидываю брови.

– Смотри, – продолжает она. – Сидит в соцсетях. Что-то смотрит не для того, чтобы развиваться, а чтобы х*рнёй страдать. Не ходит в театр, не идёт в творчество, не повышает свою культуру. Ходить в семейных трусах, демонстративно чесать задницу, инцестуозно пытаться «соблазнить» мать, дочь, когда пердишь за столом, рыгаешь, плюхаешься и начинаешь жрать первым – согласись, это уровень культуры.