Пьяная утка

Отвечаю: «Да, готова». В животе поднимается волна тревоги и облегчения одновременно, как будто меня снова вызывают к доске, а я сама же на это согласилась. Я устраиваюсь поудобнее: стелю под себя мягкий плед, рядом ставлю стакан воды – как будто этим ритуалом запускаю очередной заход в мой внутренний одуванчик, который Катя снова будет разбирать по лепесткам.

Через пару секунд раздаётся звонок. Я глубоко вздыхаю и жму на зелёную кнопку.

– Слышно? – спрашивает Катя.

– Да, – отвечаю. – Слышно.

Катя проверяет связь и сразу мягко входит в тему:

– Что у тебя за эту неделю произошло? Какие вопросы порешала? Кого‑то отправила на фитнес, что‑то кому‑то вернула, с кем‑то проговорила? Помнишь, мы с тобой про деньги подруги говорили?

– Да, – вздыхаю. – Этот вопрос я закрыла. Проговорила с подругой, всё в порядке. Деньги Славик не забрал, он сказал: «Перенаправь их к себе». Всё отлично. Просто я еще не успела физически это сделать, но в целом вопрос закрыт.

Катя делает короткую паузу, и я уже по дыханию слышу: сейчас будет заход вглубь.

– Смотри, – говорит она. – Очень важно периодически напоминать себе про границы. Особенно когда идёт регрессия. Когда тебя откатывает в детско‑родительские истории, ты обязана себе сказать: я отвечаю за чувства, мысли, действия и поступки только одного человека – себя.

Я киваю, хотя она меня не видит.

– Не важно, что он почувствует, – продолжает Катя. – Не важно, что он или она подумают. Не важно, что они будут про тебя думать и как они с этим справятся. Твоя задача – думать о себе, про себя и для себя. Взрослый человек должен уметь выдерживать себя в контакте с собой. А выдерживать себя – это быть, по‑хорошему, «всеядной»: выдерживать все свои эмоции.

– Ага, – бурчу. – Особенно моё любимое состояние: «я просто в ах**».

Катя усмехается.

– В простом народе это так и называется, – говорит она. – «Я просто в ах**» – это и есть фрустрация. Когда человек в шоке, не может ни за что ухватиться, не понимает, что происходит. Это самая сложная эмоция для переваривания. Состояние неопределённости.

Я невольно улыбаюсь. Состояние неопределённости – мой базовый фон.

– Если ты видишь, что человек фрустрирован, – продолжает Катя, – ты можешь его поддержать: тёплые слова, опора, энергия, ресурс. А можешь вообще не давать ему ни внимания, ни ресурса. Это твой выбор – кому ты даёшь своё внимание. Если у тебя ресурса нет, а с тебя требуют, ты имеешь полное право сказать: «Я устала, я не в ресурсе, я не готова сейчас давать ни энергию, ни внимание. У меня этого ресурса сейчас недостаточно даже для себя».

– А если он обидится и скажет, что я эгоистка?

– Тогда это его задача – разбираться со своими эмоциями, – спокойно отвечает Катя. – Ты не обязана обслуживать взрослого человека, который не справляется сам. Просто почти у всех из нас есть нарциссическая травма. Ты же книгу уже читаешь?

– Половину прочитала, – вздыхаю. – Но всё равно не понимаю, что такое семья. Я реально не понимаю. Хочу замуж, чтобы вообще узнать это чувство. Для меня семья – это мама плюс папа.

– Ты сейчас сама себе ключевую фразу сказала, – мягко отвечает Катя. – Давай с этим и поработаем.

Она шуршит бумагой – рисует свою любимую схему.

– Когда мы говорим про внутренние опоры, про внутренние объекты, – начинает Катя, – у нас есть определённая структура. Представь большой овал. Это ты. Внутри – маленький овал: душа. И ещё один, побольше: нарциссическое ядро, где живут твоя травма и все внутренние объекты.

– Размеры важны? – уточняю.

– Да, – кивает она. – Большой овал – твоё «я». Внутри большая часть – нарциссическое ядро, и маленькая – душа. Внутри ядра у тебя – семья. Но не в бытовом смысле «мама и папа», а семь внутренних объектов. Семь архетипов.

– Моих семь проявлений?

– Почти, – улыбается Катя. – Семь архетипов. Раз архетип, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь архетипов и душа. Когда внутри идут конфликты – это значит, один архетип конфликтует с другим. Прямо внутри тебя. И тогда ты этот внутренний конфликт вытесняешь во внешний мир.

Я смотрю в одну точку.

– На кого?

– На людей, – отвечает Катя. – На семь «я». Под каждый внутренний архетип ты находишь человека в окружении, который становится его носителем. И свои внутренние конфликты ты начинаешь разыгрывать на этих людях. Это и есть принцип текущей психической реальности. Насколько сильно у тебя разбито нарциссическое ядро – настолько же разбитой будет твоя реальность. Представь стакан: он целый, треснувший или в хлам раз***н. Наша задача – потихоньку собирать это ядро. И решать надо не с внешними объектами, а с внутренними, – продолжает она. – Внешних ты можешь менять бесконечно: любовников, друзей, страны, города. Внешнее меняется легко. Внутреннее – тяжело и медленно. Поэтому это и делается в терапии.

– Поэтому я и тут, – бурчу. – Потому что сама только любовников меняла.

Катя коротко ухмыляется.

– Всё, что мы делаем в терапии, – говорит она, – это выводим бессознательные внутренние конфликты из зоны бессознательного в предсознательное, а потом в осознавание. Я уже говорила тебе: я могу управлять только тем, что осознаю. Всё, чего я не понимаю, управляет мной.

Я вздыхаю и смотрю, как будто через человека на экране.

– Семья, – продолжает Катя, – по факту – это сложившиеся проективные отношения. Проекции твоего опыта. Я щёлкну пальцами – и прошлого уже нет. Показала язык – и его снова нет. Прошлое уходит сиюминутно. Оно было – и его уже нет. Есть только проекция прожитого опыта. Да, она может быть болевой, травмирующей, но самого прошлого уже не существует.

Она делает паузу и идёт дальше:

– Настоящее тоже не поймаешь. Оно длится доли секунды и тут же становится прошлым. Будущее потрогать нельзя – это иллюзия. Есть момент здесь и сейчас, но он тоже быстротечен. По факту всё, что у нас есть, – это архетипы. Архетипы – это 64 типа судьбы. Все фильмы, спектакли, книги – чистые архетипы.

– Я могу быть в нескольких архетипах одновременно?

– В каждый момент времени – только в одном, – объясняет Катя. – У каждого архетипа два полюса: светлый и тёмный, отрицательный и положительный. И, по сути, есть только две судьбы: счастливая и несчастная. Поэтому, когда люди сходятся в паре, они либо очень быстро растут, либо вместе деградируют.

Она переключается на «социологию быдла»:

– Тёмный полюс – это всегда быдло, – спокойно перечисляет она. – Деградация, разложение, лень, поход к смерти, скрытые попытки самоубийства: бессмысленный адреналин, опасные поездки вместо решения реальных задач. Светлый полюс – это прогресс, развитие, духовный и душевный рост, обучение, вклад в себя, карьера, семья, бизнес. Всё, что связано с ощущением счастливой судьбы.

– То есть, – медленно говорю я, – если меня будут считать ненормальной, но я буду счастливой, то я должна выбирать своё счастье, даже если условно «меня за это можно бить»?

– Да, – тихо подтверждает Катя. – Между тем, чтобы быть «нормальной» и несчастной, и быть «ненормальной», зато счастливой, – ты должна выбирать своё счастье. А когда меня нет, вы меня можете даже бить.

Она возвращается к теме семьи:

– Семья – это когда вокруг себя ты выбираешь шесть объектов, а седьмая – ты. Это принцип текущей психической реальности. Если ты принимаешь какое‑то решение, ты внутренне идёшь к этим шести и смотришь: то, что ты делаешь, сделает ли их счастливее. Это и есть светлый полюс.

– То есть, Кать, если я знаю, что, например, я сейчас вот это сделаю – буду строить бизнес, расширять свою школу массажа, – и знаю, что вот эти шесть рядом со мной от этого только выиграют, что они с моим стремлением будут развиваться и расти, и от этого вся семья будет счастливее… Это значит, всё правильно? А если я, к примеру, сейчас хочу отрезать себе руку, прыгнуть с каньона, разбить себе голову, пораниться или сделать что‑то во вред ещё, я буду несчастна, и эти шесть тоже будут «переживать за меня». Значит, этого я никогда не делаю?

– Да, – кивает Катя. – Смотри на свои поступки и решения так: возможно, они могут быть даже не согласованы с каждым из шести, но ты должна быть чётко уверена, что каждый твой шаг в итоге делает этих шесть ещё счастливее. Руководствуясь этим принципом, зная этот принцип, ты можешь решать вообще фактически всё.

Она делает паузу и продолжает:

– Что у тебя будет происходить в этот момент? У тебя не будет внутренних конфликтов в нарцизном ядре, а значит, у тебя есть доступ к душе, а выше мы идём в сверх‑я. А в сверх‑я «живут» четыре высших архетипа, – это божественная история, это Бог, творчество, развитие, это всегда очень крутая судьба.

– Кать, можешь их распаковать немножко?

– Мадонна, – перечисляет Катя. – Это архетип матери: «я родила, я берегу». Кого?

– Мальчика.

– Да. Блудный сын – это когда человек должен «блудить», менять свою судьбу, много чего пробовать, совершать ошибки, но потом всё равно возвращаться к высшему я. Мудрец – это внутренняя опора, когда тебе уже не нужен ни психотерапевт, никто: ты достаточно проработан, прекрасно понимаешь, что у тебя есть вот эти семь объектов, включая тебя, и что любое решение, какое бы ты ни приняла, будет делать эти семь объектов счастливыми. И отшельник – это внутреннее состояние, когда ты можешь пребывать наедине с собой, наедине с Богом.

Она делает акцент:

– У мужчин и женщин эти четыре высших архетипа одинаковые?

– Структура одна. А вот как ведет себя нарциссическое ядро и что в нём вообще происходит – зависит от того, какие у тебя отношения внутри со своими внутренними объектами. От этого зависят и отношения снаружи, которые ты строишь.

Катя усмехается:

– Ведь нам же с детства что вкладывают? «Ты же девочка, ты должна уметь готовить», «ты же девочка, должно быть так‑то и так‑то». Нам в голову помещают некий флажок «как правильно». Но это вовсе не значит, что правильно именно так и что «может быть» только так и никак иначе.

Она переводит разговор на родителей:

– Когда мы заходим в нарциссическое ядро, у нас же, согласись, мама есть? Есть. Папа есть? Есть. Мы же не Лунтики, слава Богу, у всех есть биологические мама и папа. Они не «из ниоткуда родились». Когда мне говорят: «Мама умерла, мамы нет», я спрашиваю: «А вы от кого? От коровы, от собаки, может быть?» Мама есть всегда.

Катя вглядывается в меня, считывая мимики.

– Но здесь важно понимать: до 18 лет я – дитя своих родителей. После 18 – я всё ещё ребёнок своих родителей, но уже взрослый человек. Когда мы говорим: «Мама с папой посрались, мама с папой ругались, мама с папой бились», мы должны понимать: мама с папой есть всегда, но дрались муж и жена.

Она подчеркивает:

– Конфликты между ними мы включили куда? В своё нарциссическое ядро. Потому что два объекта, два архетипа заняли места «мама» и «папа» с нерешёнными конфликтами. И ребёнок думает: «А как по‑другому? Как это вообще может существовать иначе?» Он видит эту модель отношений как единственно доступную, как «так надо».

Катя вздыхает:

– У ребёнка критическое мышление максимально снижено. Он воспринимает происходящее за чистую монету: «Вот так и должно быть». Другого опыта у него нет.

Она делает жест рукой:

– У нас нет «объективной семьи». У нас есть куча проекций. Есть какой‑то объект, который мы наделяем всеми этими проекциями. Например, отношения между мужем и женой: какие «должны быть», как «надо». Какой‑то флаг, который нам показали.

Катя чуть наклоняется вперёд:

– Когда такие люди приходят в терапию, там, где есть нарциссическая травма, куча интроекций, куча моментов, связанных с эдиповым конфликтом и прочими штуками, мы и говорим: все эти семь внутренних объектов наделены огромным количеством ядерных установок и проекций.

Она продолжает:

– В семье мы проживали определённый опыт. Если, условно, мама бухала, папа курил и бил маму, они вместе пили, творили какую‑то дикую жесть – это всё проективно оказывается у тебя в нарциссическом ядре. И тебе нужно с этим разбираться. Потому что ты привыкла жить с такими людьми в состоянии высокой фоновой тревожности.

Катя перечисляет:

– Как формируется нарцисс? У него заточены определённые защиты. К этому ядру не так просто пробиться. Включаются защиты. Как только мы начинаем туда заходить, у клиента включается сопротивление, отрицание, вытеснение, рационализация.

Она смотрит внимательно в меня:

– Получается, чтобы психика не рассыпалась, ты выживала, выстраивая одну защиту за другой: вытеснение, рационализацию и прочие. Все внутренние объекты максимально защищены, чтобы к ним было не так‑то просто подобраться, чтобы было неочевидно, что это твой внутренний конфликт, который ты вытесняешь во внешний мир.

Катя формулирует:

– Там внутри: «Они окей, а я не окей», «Я королева, я кусок говна». Периодически идёт вот этот внутренний конфликт на запредельных уровнях фоновой тревоги. Для тебя это стало нормой.

Я слушаю и медленно киваю.

– Поскольку ты жила постоянно в такой семье, – продолжает она, – ты так и воспринимаешь понятия семьи, любви, поддержки, верности. Если для тебя слияние – это мама и папа как «самые близкие люди», от которых зависит выживание, то их постоянные разборки, стресс и тревога становятся для тебя нормой. Это и есть твоё «моё».

Она добавляет:

– И дальше ты аналогично выбираешь партнёров – с такими же проекциями, чтобы в отношениях снова жить в повышенной фоновой тревоге, в тех же состояниях стресса и кошмара, которые были с родителями. Ты будешь выбирать партнёров, с которыми можно отыграть бой, схватку, спарринг – в надежде, что там наконец‑то докажешь: «Меня есть за что любить, я окей».

Катя на секунду замолкает и смотрит мои реакции, которых просто нет. Видимо, я в шоке.

– Алёночка, там, где мама кидает, отвергает, уезжает, оставляет ребенка, – для младенца времени не существует. В шесть месяцев мама уехала на сутки – и психика переживает это как предательство: «Со мной что‑то не так, меня оставили». Это и есть нарциссическая травма.

Она смотрит на меня пристальнее:

– Дальше ты автоматически будешь находить таких же холодных, отстранённых, недоступных партнёров. Которые уезжают и приезжают, которых ты видишь раз в три месяца, как капитана дальнего плавания. Или тех, кто живёт в другой стране, а ты по полгода страдаешь, пока нет визы.

– Катя, я чувствую гнев.

– Идём дальше. Всё хорошо Алёночка. Увидь, что близкого, стабильного партнёра «здесь и сейчас», в твоём городе, ты выбирать не будешь. Ты будешь выбирать недоступного, чтобы снова попытаться решить внутренний конфликт и выиграть битву за любовь. Кажется, что ты борешься за любовь с партнером, но на самом деле ты бьешься за любовь к родителям, вытесняя на партнёра старые родительские проекции.

Я вздыхаю.

– Дыши дорогая. Дыши. И если в детстве папы «никогда не было дома», он был холодный, недоступный, пил, исчезал – ты будешь искать такого же. Это ужасный опыт, но это опыт твоих родителей. Твоя задача – разобраться с ним, а не повторять.

Катя переводит дыхание:

– То, что было у твоих родителей, – не приговор. Это значит только то, что у каждого человека есть шанс этот опыт переработать и жить нормальную, счастливую жизнь, не повторяя сценарий.

Она рисует рукой в воздухе:

– Для ребёнка, который всё время живёт в созависимых отношениях, в разломанной семье, это и есть норма. Разлом, крики, драки – это «как должно быть». И потом, став взрослой, ты будешь искать то же самое: разлом, качели, спарринги, чтобы, как тебе кажется, «наконец‑то доказать, что меня можно любить».

Она делает паузу и мягко спрашивает:

– Уже чуть более понятно, что такое семья?

Я медленно киваю.

Катя смотрит в экран и вдруг говорит:

– Алёна, у меня пять процентов зарядки батареи. Если что, я потом тебе с другого телефона наберу.

– А не можешь поставить на зарядку и продолжать с этого? – уточняю я. – Всё «крякает» с другого телефона.

– Хорошо, сейчас.

Катя что-то там пошурудила и продолжила:

– Сейчас что происходит? Я же «не окей». Мама меня в самом детстве предала, бросила. Поэтому я буду находить таких же холодных, отстраненных, недоступных партнёров.

Она продолжает уже привычным лекционным тоном:

– Которые уезжают и приезжают, которых ты видишь раз в три месяца, как капитана дальнего плавания. Холодные и недоступные. Или человека, который раз в два месяца приезжает с вахты, а потом снова уезжает. Это практически тревожно‑избегающий тип привязанности: человек недоступный, холодный, у которого расположения никогда не будет «по умолчанию».

Катя делает акцент:

– Или ты найдёшь себе человека за границей, в другой стране: раз в полгода летать к нему по туристической визе, а остальные полгода сидеть и страдать. Близкого партнёра в твоём городе, нормального, без проблем, который будет всегда рядом и доступен, ты выбирать не будешь. Ты будешь выбирать недоступного партнёра, чтобы решить внутренний конфликт, выиграть битву за любовь, доказать родителям и самой себе, что ты хорошая.

Я тихо шмыгаю носом.

– Нам кажется, что мы бьёмся с партнёрами за эту любовь, – продолжает Катя. – А на самом деле мы бьёмся, потому что на партнёров вытесняем родительские проекции. Вот и есть конфликт. Кажется: «Вот этот холодный, недоступный, сумасшедше красивый мужчина, который меня не любит… Если я добьюсь его любви, это будет как будто меня наконец‑то полюбил папа».

– Катя, потому что папы никогда не было дома. Папа никогда не был доступен. Его никогда не было.

– В твоём случае папа вообще пил, его «реально» не было – он был недоступен. Это ужасно, но это опыт твоих родителей.

Катя мягко, но твёрдо добавляет:

– А твоя задача – с этим опытом разобраться. Если у твоих родителей это было, это не значит, что ты обязана повторить. Это значит, что у каждого человека на планете Земля это в какой‑то форме тоже было. И ты можешь жить совершенно счастливую нормальную жизнь, не повторяя этот сценарий.

Она чуть меняет тон:

– Для тебя «семья» – это максимум того, что может видеть ребёнок, который живёт в постоянных созависимых отношениях. Он верит, что это и есть покой. Для него «разлом», скандалы, драматические сцены – это норма.

В этот момент связь чуть подвисает.

– Кать, ты перевернула телефон? – спрашиваю я у Кати, потому что её образ в телефоне вдруг поменял диагональ.

– Ага, сейчас я тоже так сделаю. Подожди… Отлично. Сейчас я тоже переверну всё это дело… Минуточку… Так, короче, ты у меня вверх ногами почему‑то. Я не могу тебя «перевернуть» Алён.

– Катя, – улыбаюсь я.

– Подожди, подожди, – говорит она. – Позвони мне ещё раз с боковой стороны, хорошо? А то ты у меня вверх ногами, и я ничего не могу сделать. Поставь телефон, как тебе удобно, и набери.

Мы перезваниваемся.

– Почему‑то ты всё равно вверх ногами, – хмыкает Катя. – Ладно, давай так попробуем.

– Всё Кать, взлом.

Она на секунду смотрит в сторону и возвращается к теме:

– Разбитое нарциссическое ядро. Раскуреченное, как после Афганистана.

– Ну это я, да, – тихо говорю я.

– Мы здесь говорим о том, – продолжает Катя, – что даже если оставить твою семью как есть – с этим проективным опытом, который ты получила от мамы, папы, брака… Давай сюда всё‑таки включим брата. Потому что брат – это тоже очень серьезная история. И то, как сёстры любят братьев, как считают их своей собственностью, как ревниво относятся к девушкам своих братьев, – это тоже инцестуозные истории.

Она поясняет:

– Поэтому мы можем легко сказать: это ощущение семьи, этот раскол, все внешние объекты – всего лишь отображение твоих внутренних объектов. А то, что у тебя с внутренними объектами творится, – полный швах. Почему терапия вообще работает? Потому что мы здесь работаем исключительно над отношениями твоих внутренних объектов в нарциссическом ядре. Ядро собрано тогда, когда все объекты там плюс‑минус в гармонии, в балансе. Тогда вот этих моментов – страшной неуверенности, ужаса, кошмара, проективных неуверенных стратегий – у тебя не возникает.

Я чуть шевелюсь на пледе, будто проверяю безопасность гнезда.

– В отношениях, где ты можешь почувствовать себя уязвимой, – продолжает Катя, – у тебя что начинается? Поднимается весь прошлый пережитый опыт, все те проекции, которые у тебя накопились.

– Возможно, мне уже более понятно, что такое семья. Да. Это я. Та, которая взяла ответственность за каждый свой шаг, чтобы вокруг меня был рост у тех, кто по моей воле рядом со мной. В том числе и мама. В том числе и папа. Их тоже можно отграничить от себя, если это меня разрушает.

– Ты можешь решить, что не готова там ничего больше делать, оставить всё в покое и идти дальше.

Она делает паузу и выделяет главное:

– Внутренние объекты мы сначала должны распаковать. Посмотреть. Даже если ты маму и папу не отработала, но решила поменять что‑то снаружи, не поменяв внутри, – внутри всё останется как было.

Катя усмехается:

– Поэтому я и говорю: мы можем менять шило на мыло, мыло на зубило, зубило на свечку, свечку на печку – внешние объекты как угодно. Внутренние меняются очень тяжело. Потому что это всё находится в зоне бессознательного и меняется исключительно в терапии. Даже если ты изучила, что такое нарциссическая травма, прочитала книгу, это не значит, что ты можешь сама всё это в себе изменить.

Катя делает широкий жест:

– Ты понимаешь, насколько психика вытесняет? Ты говоришь, вербализуешь, проговариваешь, а сама не понимаешь, что говоришь. Пока тебя буквально «не подведут носом», ты не увидишь.

– Ага, к лотку.

– Сколько бы ты книг ни прочла, сколько бы ни «понимала», какие‑то вещи ты просто не будешь видеть. И у всех так. Фактически мы не можем по‑честному работать с собой до тех пор, пока не работаем в паре – и лучше с терапевтом. Потому что только в паре у нас появляется зеркало.

Я громче обычного выдыхаю:

– Кать, давай мои ситуации поразбираем, пожалуйста. Для меня сейчас это всё как лекция.

– Да, ещё Алён. Помнишь, ты сказала: «хочу замуж чтобы узнать это чувство»?

– Да.

– Для меня семья – это мама и папа, правильно?

– Да.

– Это ты мне Алёночка так проговорила, – кивает Катя. – Но мы здесь берём, что семья = семь. Семь внутренних объектов. Для тебя семья – это мама и папа. Поэтому, если мы берём маму и папу, то это один архетип, второй архетип, а между ними ты – третий. То есть три внутренних объекта: мама, папа и ты между ними.

Она уточняет:

– И между этими тремя объектами в ядре есть какой‑то серьезный неразрешенный внутренний конфликт. Правильно?

– Да, – тихо говорю я. – Всё так.

– Отлично, значит, идём дальше.

Связь снова чуть подлагивает.

– Подожди, – говорит она. – Я попробую притормозить ещё раз… Так… Вот так… Я вернулась.

– Можешь перевернуть? – смеюсь я.

– Давай узнаем это чувство, – улыбается Катя. – Смотри, как у нас получилось красиво.

Мы обе смеёмся, и она возвращается к схеме:

– Ты сказала: «Я хочу замуж, чтобы узнать это чувство». Когда мы выходим замуж, мы не становимся мамой и папой. Мама и папа – это для нашего детского я. А в браке ты – жена.

Она смотрит на меня пристально:

– А ты хочешь замуж не чтобы стать женой, а чтобы окупаться в этой точке детского запроса: «Хочу узнать это чувство».

– Смотри, – говорит Катя, – ты хочешь замуж не чтобы стать женой взрослого мужчины, а чтобы через мужа дополучить чувство, которого не было между мамой и папой. Ты хочешь замуж, чтобы узнать это чувство – то самое, детское.

Я немного мну плед в руках.

– Для тебя семья = мама и папа, – продолжает она. – И внутри вопрос звучит не как «хочу партнёрство», а как «хочу замуж, чтобы, наконец, почувствовать, что такое любовь между мамой и папой».

– Кать, но я не знаю, что это за чувство. Я не знаю, что такое любовь в семье. Я не знаю, что такое любовь между мужчиной и женщиной.

Катя кивает: