Одержимый. Игра без правил

Внутренний разум звучал жёстко, безжалостно, заставляя заглянуть в самую глубь себя.

— Ты знал, что увидишь. Знал, что будет больно. Но всё равно пошёл. Почему?

Потому что не смог остаться на месте. Потому что что‑то внутри — то, что я годами пытался задушить, — рванулось наружу. Я не хотел, чтобы он касался её. Не хотел, чтобы она смотрела на него так, как могла бы смотреть на меня.

— А была ли она когда‑то твоей? Это же просто плод твоего воображения.

Была ли? В моих мыслях — точно была. В том кафе, когда она случайно пролила кофе, когда подняла на меня глаза — испуганные, но не озлобленные. Когда ответила грубостью на мою грубость. Тогда что‑то дрогнуло внутри. Что‑то, что я поспешил задушить. А потом я увидел её с ним. И всё понеслось к чертям.

— Зачем влез в драку? Ты же мог просто уйти. Проигнорировать. Сделать вид, что тебе всё равно.

Но я не смог. Потому что видеть её в его руках — это как нож в сердце. Как напоминание о том, чего у меня никогда не будет. О том, что я сам возможно оттолкнул. О том, что теперь она принадлежит ему — официально, открыто, без всяких недосказанностей.

Я запустил пальцы в волосы, сжал их, пытаясь унять эту бурю.

— Ты злишься не на Матвея. Ты злишься на себя.

Да. Я злился на себя. За то, что был груб с ней в кафе. За то, что не нашёл в себе сил извиниться. За то, что позволил гордости и привычке отвечать злостью на всё живое встать между мной и… чем? Шансом? Возможностью?

Я ударил по рулю ещё раз — слабее, почти устало.

Всё это время я пытался доказать отцу, миру, самому себе, что мне никто не нужен. Что я — одинокий волк, которому чужды слабости. Но стоило увидеть Лику в объятиях другого, как вся эта броня треснула. Рассыпалась в прах. Потому что глубоко внутри я хотел, чтобы она была моей. По‑настоящему. Не на одну ночь, не для выплеска эмоций — а просто моей. И осознание этого жгло сильнее любой злости. Потому что теперь было поздно. Она выбрала его. А я остался с разбитым лицом, разбитым сердцем и разбитыми иллюзиями о собственной неуязвимости.

Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не смог остудить пожар внутри.

— Чёрт, — прошептал я в тишину салона. — Чёрт…

Я сидел в машине, уставившись в темноту перед собой, а в голове крутились обрывки мыслей — острые, как осколки стекла. Война. Я сам её начал. С левого аккаунта, анонимно, будто трус. Подначивал, провоцировал, проверял границы. А она… она взяла и приняла правила. И в этой игре я проиграл. Проиграл так, что до сих пор жжёт где‑то под рёбрами.

«Кошка…» — мысленно произнёс я это прозвище, и внутри что‑то дёрнулось. Я хотел её. Чертовски сильно хотел. Хотел так, как никогда ничего не хотел. Но теперь она не просто недоступна — она против меня. После всего, что было.

В голове всплыли два пути. Два чётких варианта.

Первый: извиниться. По‑настоящему. Попробовать быть… другим. Мягче. Внимательнее. Показать, что я могу быть не монстром, а человеком.

Я сжал руль так, что пальцы заныли.

Нет. Это не я. Хрень какая. Второй вариант был проще. Привычнее. Правильнее. Играть дальше. Грязно. Извращённо. Подло. И тут внутри что‑то проснулось. Что‑то тёмное, хищное, давно дремавшее — мой внутренний зверь. Он поднял голову, принюхался, оскалился в предвкушении.

О, да…

Он ликовал. Радовался. Ждал. Я почти слышал его низкий, утробный рык где‑то глубоко внутри — он одобрял мой выбор. Он жаждал этого. Представил её лицо — испуганное, растерянное, злящееся. Представил, как она будет метаться, не зная, куда бежать. Как будет пытаться понять, что у меня на уме. Как её эмоции — страх, гнев, отчаяние — станут моими игрушками. Зверь внутри урчал от удовольствия. Он уже видел свою добычу. Видел, как она пытается ускользнуть, как мечется в расставленных сетях. И знал: она не уйдёт. Никуда не денется. Потому что я не позволю.

— Да… — прошептал я, и губы сами растянулись в хищной улыбке. — Так будет лучше.

Она думает, что победила? Что поставила меня на место? Что я сломлен и отступлю? Ошибается. Я не отступлю. Я буду давить. Буду провоцировать. Буду делать всё, чтобы она снова и снова реагировала. Чтобы её эмоции — любые, даже ненависть — были направлены на меня. Чтобы она не могла забыть. Чтобы не могла перестать думать. Матвей? Он — помеха. Но и инструмент. Я использую его. Покажу ей, что он — не тот, за кого себя выдаёт. Раскрою его слабости. Заставлю её усомниться. А она… она будет метаться. Между ним и мной. Между страхом и любопытством. Между отвращением и тем, что она пытается в себе задушить.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, представляя её лицо. Её взгляд — то испуганный, то злой, то растерянный. И внутри всё сжалось от предвкушения. Да. Так будет лучше. Я не стану извиняться. Не стану умолять. Не стану играть по правилам «нормальных» людей. Я буду Артемием. Тем самым. Безжалостным. Ублюдком. Манипулятором. Тем, кто любит ломать. Тем, кто питается чужими эмоциями, когда им больно. Потому что это — я. Настоящий. Без масок. Без фальши. И если она когда‑нибудь всё же станет моей — а она станет, я это чувствую, — то только после того, как пройдёт через всё это. Через боль. Через страх. Через борьбу. Через меня.

Зверь внутри одобрительно рыкнул. Он уже чуял запах добычи. Уже видел, как она попадается в ловушку. Как бьётся в ней, всё сильнее затягивая узел.

Я открыл глаза. В груди горело — не от злости теперь, а от холодной, расчётливой, животной решимости. План созрел. Жёсткий. Беспощадный. Идеальный.

— Ну что, Кошка, — прошептал я в тишину салона, и улыбка вышла почти звериной. — Игра продолжается. И на этот раз я не проиграю. Я не просто выиграю — я сломаю тебя. Медленно. Красиво. Так, чтобы ты запомнила это навсегда.

Завёл двигатель. Вырулил на дорогу. Фары выхватили из темноты асфальт, а я уже видел следующий ход. Следующий шаг в моей охоте. Мой зверь внутри довольно урчал. Он ждал. Он был голоден. И он знал: добыча уже не уйдёт. Я провёл рукой по лицу, стиснул зубы так, что заныли челюсти, и вытащил телефон из кармана. Пальцы дрожали — не от страха, а от этого невыносимого, кипящего внутри напряжения, которое готово было разорвать меня на части. Оно копилось весь вечер: с момента, когда отец выгнал меня из дома, когда я выплеснул ярость на Настю, когда увидел Лику в объятиях Матвея… Оно жгло, разъедало, не давало дышать.

Быстро нашёл нужный контакт и тут же прижал трубку к уху.

— Денис, мне нужна помощь, — голос звучал хрипло, сдавленно, будто я не говорил, а выдавливал слова сквозь ком в горле.

На том конце повисла пауза, а потом прозвучал его спокойный, но напряжённый голос:

— Что случилось?

Внутри всё кипело, бурлило, и я знал: если сейчас не найду выход, просто сорвусь к чёрту. Разорву кого‑то голыми руками. Разнесу стену. Разломаю себя изнутри.

— Надо подраться, — выдохнул я, сжимая телефон так, что пластик заскрипел. — Найди мне место. Любое. Сейчас. Срочно.

— Подраться? — Денис фыркнул, но его голос был осторожным, настороженным. — Ты вообще в себе? С кем ты хочешь драться?

Я закрыл глаза, пытаясь унять эту бурю внутри. Перед глазами снова всплыли картинки: отец с его ледяным взглядом, Настя, её растерянный взгляд после того, как я ушёл, Лика в руках Матвея…

«Ненавижу», — пульсировало в висках.

— С кем угодно, — процедил я сквозь зубы. — Главное, чтобы хватило. Чтобы отвлекло. Чтобы я перестал думать. Чтобы перестал чувствовать эту чёртову пустоту, которая жрёт меня изнутри. Мне нужно выпустить это. Сейчас. Иначе я сойду с ума.

В трубке повисла тишина. Я слышал, как Денис дышит — глубоко, размеренно, будто взвешивает мои слова.

— Есть одно место, — наконец произнёс он. — Неофициальные бои. Без правил, без страховки. Там дерутся до тех пор, пока один не сдастся или не упадёт без сознания. Но, Артём… — его голос стал серьёзнее, — там могут тебя разнести нахрен. Это не спортзал, не спарринг. Там бьют всерьёз.

Я усмехнулся — коротко, горько, почти истерично.

— Именно это мне и нужно, — прошептал я. — Не спарринг. Не игру. А бой. Настоящий. Где я смогу разнести кого‑то в кровь. Или чтобы разнесли меня. Без разницы. Главное — чтобы на несколько минут перестать чувствовать это. Чтобы боль физическая заглушила всё остальное. Чтобы не видеть её лицо. Не слышать его голос. Не чувствовать, как эта пустота внутри растёт, заполняет меня целиком.

Денис тяжело вздохнул. Я почти видел, как он проводит рукой по лицу, взвешивая риски.

— Ладно, — наконец сказал он. — Приезжай ко мне. Дальше вместе поедем. Но учти: если ты там ляжешь, я тебя вытаскивать не буду. Сам в это влез.

— Договорились, — я сбросил вызов, сжал телефон в ладони и на мгновение замер.

Ладони вспотели. Сердце колотилось где‑то в горле. Но внутри, под всей этой яростью и болью, появилось что‑то ещё — слабое, едва уловимое ощущение облегчения. Осталось немного. Совсем чуть‑чуть — и я наконец смогу разнести кого‑то в кровь, пока не почувствую ничего. Ни боли. Ни предательства. Ни этой проклятой, выжигающей душу пустоты. Только удар кулака. Только хруст кости. Только кровь, пот и ярость — чистая, первобытная, освобождающая.

Я захлопнул дверь машины, завёл двигатель и резко вывернул руль. Фары выхватили из темноты дорогу, а я уже не думал ни о чём. Только о том, что скоро — совсем скоро — смогу выпустить зверя. Дать ему волю. Позволить ему разорвать эту боль на куски.

Когда я подъехал к дому Дениса, он уже стоял на улице, скрестив руки на груди. Фонарь над подъездом бросал резкие тени на его лицо — оно было хмурым, напряжённым.

— Ну и рожа у тебя, — Денис смерил меня взглядом, явно не в восторге от того, что видел, когда я опустил стекло машины. — Готов объяснить, какого хрена творится, или мне придётся выбивать из тебя ответы?

Я закатил глаза, но понял: просто так он не отстанет. В конце концов, я сам его набрал. Сжал руль так, что костяшки побелели.

— Всё, блядь! Всё происходит, — выдохнул я, резко отпустив руль и ударив ладонью по приборной панели. — Отец выставил меня из дома. Сказал, чтобы я свалил к чёрту. Садись в машину — расскажу.

Денис приподнял брови, молча открыл дверь и сел рядом. Пристегнулся — машинально, по привычке. Я проследил за его действиями и усмехнулся. Как хорошо он меня знает. Слишком хорошо.

Нервно провёл рукой по затылку, чувствуя, как снова закипает злость — не просто тлеет, а вспыхивает, как бензин, облитый огнём.

— Долгая история, — начал я, и голос уже дрожал от сдерживаемой ярости. — Семейные разборки. Коршуновы, Дёмины, их грёбаные ужины, где все улыбаются, будто ангелы, а за спиной режут поглубже. Я повздорил с Матвеем — тем типом, что везде таскается с Ликой. Как выяснилось, её парнем. Мы подрались. Кулаки, кровь, боль — всё как надо. Но знаешь что? Это не помогло.

Денис присвистнул, но не перебивал. Смотрел прямо вперёд, слушал. Его молчание давало мне пространство — пространство, чтобы сорваться.

— Потом отец решил, что с него хватит, — продолжил я, и голос зазвучал громче, жёстче. — Выгнал меня. «Ты больше мне не сын» — вот так, просто. Как будто я — мусор, который можно выкинуть на помойку!

Я ударил по рулю — раз, другой. Звук удара эхом отдавался в груди, но не заглушал боли.

— Чтобы хоть как‑то выбросить эту злость, я поехал к Насте, — я рассмеялся — коротко, горько. — Думал, трахну её — полегчает. Но знаешь что? Ни хрена. Даже после этого внутри всё так же горит. Как будто в груди раскалённый уголь, который не потушить.

Денис нахмурился:

— Подожди, а Лика тут при чём?

Я зло выдохнул, развернулся к нему — глаза, наверное, горели, как у безумца.

— При том, что эта маленькая дрянь специально провоцирует меня! — голос сорвался на крик. — Привела этого ублюдка, позволяла ему лапать себя на моих глазах. Он её, блядь, целовал, а она позволяла! Я видел, как она улыбается ему, как держится за него, как будто он ей нужен! Как будто я ей не нужен!

Я даже не заметил, как начал орать. Слова вырывались сами, как из прорвавшейся плотины. Я задыхался от ярости, от боли, от чего‑то ещё — от того, что боялся назвать даже про себя.

— Она должна была бояться меня! Должна была отшатнуться, когда я подошёл. Должна была показать, что я — тот, кого она видит. А она… она просто стояла и улыбалась ему. Как будто меня нет. Как будто я — пустое место!

Голос сорвался. Я замолчал, тяжело дыша. В ушах стучала кровь. Руки дрожали — не от слабости, а от дикой, животной энергии, которая рвалась наружу.

Денис какое‑то время молчал. Потом тяжело выдохнул и покачал головой:

— Тёма, ты себя слышишь? Ты уже всю голову себе этой девчонкой забил. Ты, блядь, ненавидишь её или втрескался?

Я замер. Слова Дениса ударили, как пощёчина. Внутри что‑то треснуло. Я уставился на него — и вдруг понял: он прав. Я потерял контроль. Не просто злился — я сходил с ума. Из‑за неё. Из‑за того, что она выбрала не меня. Из‑за того, что я сам всё испортил.

— Оба варианта, — огрызнулся я, но голос уже звучал тише, слабее. — И то, и другое. Ненавижу её за то, что она делает со мной. И…

Я замолчал. Не смог договорить. Но Денис и так всё понял. Он положил руку мне на плечо — коротко, твёрдо.

— Короче, раз тебе так хреново, то ладно, покажу тебе, где эти бои, — сказал он. — Но если ты там не только выпустишь злость, но и окончательно себе голову снесёшь, не жалуйся.

Я кивнул. В груди всё ещё бушевала буря, но теперь я видел её отчётливо — видел, как теряю себя, как ярость пожирает меня изнутри. И знал: если не остановлюсь, если не найду способ справиться с этим — я просто перестану быть человеком. Останусь только зверем. Мы не стали задерживаться. Мне плевать было на скорость, на красные светофоры, на всё. Дорога была напряжённой — я гнал, будто за мной гналась сама тьма, будто если остановлюсь хоть на секунду, она меня поглотит. Денис молчал, только иногда бросал на меня взгляды, в которых читалась смесь недоверия и беспокойства. Я знал, что он хотел сказать — мол, я перегибаю, что это уже не просто злость, а какая‑то одержимость. Но мне было насрать. Абсолютно.

Наконец мы свернули в переулок, проехали через несколько узких улиц и остановились у какого‑то заброшенного склада. Вокруг стояли машины, слышались приглушённые голоса, смех, мат, лязг металла. Денис хлопнул дверью, вышел и махнул мне следовать за ним.

— Тут всё просто, — бросил он, пока мы шли к металлической двери. — Входишь, регистрируешься, дерёшься. Правил почти нет. Только не убей никого. И не дай убить себя.

Внутри ангара было жарко и душно, воздух пропитан потом, кровью и сигаретным дымом. Толпа сгрудилась вокруг импровизированного ринга, где двое мужиков мутузили друг друга так, что кровь брызгала на пол. Я пробежался взглядом по лицам — злость, адреналин, безразличие. Эти люди пришли сюда за тем же, за чем и я: за возможностью выпустить зверя, который рвётся наружу.

— Ну что, кого хочешь в противники? — лениво спросил организатор, толстяк с ожогом на щеке. Его глаза блестели в полумраке, как у гиены, почуявшей добычу.

Я скользнул взглядом по бойцам, задержался на одном — высокий, широкоплечий, с застывшим выражением холодного спокойствия.

— Его, — ткнул я пальцем.

Толстяк окинул меня взглядом и ухмыльнулся:

— Смелый. Но не слишком умный.

— Мне плевать, — процедил я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, напоминала: я здесь не для игры. Я здесь, чтобы разрушить.

Он пожал плечами и крикнул:

— У нас новый боец!

Толпа взревела, предвкушая зрелище. А я только сжал кулаки, чувствуя, как гнев, копившийся весь вечер, наконец нашёл выход. Он пульсировал в висках, жёг горло, рвался наружу.

Я вышел на ринг, скидывая с себя лишнюю одежду. В воздухе висел запах пота, крови и сигаретного дыма. Толпа ревела, но все эти звуки были для меня глухим фоном. Я ждал, когда выпустят моего соперника, уже представляя, как раскрошу ему лицо, как выплесну всю эту злость, что разрывала меня изнутри.

И вдруг — как удар в грудь.

Боковым зрением я заметил знакомый силуэт. Матвей. Он стоял среди толпы, спокойно наблюдая за происходящим. Его лицо было безразличным, но меня не обманешь. Этот ублюдок наслаждался моментом. Он пришёл посмотреть, как я буду биться. Как буду истекать кровью. Как буду унижаться перед толпой. Всё внутри взорвалось. Зверь, которого я так долго держал на цепи, рванул на волю. Цепи лопнули. Разум отступил. Остались только ярость, ненависть и дикое, первобытное желание уничтожить.

Я вспыхнул мгновенно, будто по венам вместо крови пошёл чистый бензин. Перед глазами потемнело, в ушах застучало так, что казалось, голова вот‑вот взорвётся.

— Нет, нахрен его, — я резко развернулся и махнул рукой организатору, указывая прямо на Матвея. Голос прозвучал низко, хрипло, почти нечеловечески. — Дай мне этого ублюдка!

Толпа взвыла от неожиданности. Кто‑то засмеялся, кто‑то зааплодировал, кто‑то заорал: «Да ладно?!» Организатор усмехнулся, оглянулся на Матвея, словно спрашивая разрешения. Тот медленно поднял голову, встретился со мной взглядом — и на его губах появилась эта его фирменная кривая ухмылка.

— Ну что, герой? — громко бросил Матвей, делая шаг ближе к рингу. — Раз так хочешь, то давай. Посмотрим, сколько в тебе осталось смелости. Или ты только с бабами и умеешь разбираться, Коршунов?

Я не ответил сразу. Просто смотрел на него — в упор, не моргая. Чувствовал, как внутри всё закипает, но не от паники, а от дикого, животного удовольствия. Вот оно. Наконец‑то. Наконец‑то он сам лезет в петлю.

— Раздевайся, — бросил я коротко. — И выходи.

Матвей усмехнулся:

— Что, язык проглотил? Или уже понял, что сейчас получишь по полной?

— Молчи, — отрезал я. — Говорить будешь, когда я разрешу. А пока — раздевайся и выходи на ринг. Или ты уже передумал?

Он на секунду замер, явно не ожидая такой реакции. Но отступать было поздно — толпа уже гудела, требовала зрелища.

— Ладно, Коршунов, — прошипел Матвей, расстегивая рубашку. — Но потом не плачь.

— Плакать будешь ты, — бросил я, скидывая футболку. — И умолять остановиться.

— Да ты просто псих, — Матвей бросил рубашку кому‑то в толпу. — Совсем крыша поехала?

— Именно, — я растянул губы в жёсткой улыбке. — И сейчас ты узнаешь, что бывает, когда психу дают волю.

Организатор хлопнул в ладоши:

— Так, пацаны, хватит трепаться! Либо деретесь, либо проваливайте.

Я не отрывал взгляда от Матвея. Внутри всё горело — не от страха, а от чистого, концентрированного азарта. Я ждал этого. Ждал, когда он сам даст мне повод. И вот он — стоит передо мной, самоуверенный, наглый, ещё не понимающий, что уже проиграл.

— Один удар, — произнёс я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы он услышал. — Всего один удар — и ты упадёшь. Я дам тебе шанс. Последний. Уйди с ринга. Сейчас.

Матвей рассмеялся — громко, вызывающе:

— Ты что, пугаешь меня?

— Нет, — я сделал шаг вперёд, почти касаясь канатов. — Я даю тебе выбор. Но если ты останешься… — я замолчал на секунду, давая ему прочувствовать каждое слово, — …ты выйдешь отсюда на носилках.

Его улыбка дрогнула. На мгновение в глазах мелькнуло что‑то — не страх, нет, скорее злость и раздражение. Он понял: я не шучу. Я готов.

— Посмотрим, кто из нас упадёт первым, — бросил он, сжимая кулаки.

— Не «посмотрим», — я оскалился. — Ты упадёшь. И ты это знаешь. Просто ещё не хочешь в это верить.

Организатор громко объявил:

— Бой начинается через минуту! Готовьтесь!

Я сделал глубокий вдох. В груди клокотала ярость, но теперь она была холодной, расчётливой. Я не просто хотел его побить. Я хотел, чтобы он запомнил этот момент. Чтобы знал: когда он задевает моё, он задевает меня. А я не прощаю.

— Начинай считать секунды, Матвей, — процедил я сквозь зубы. — Это последние спокойные мгновения в твоей жизни на ближайшие десять минут.

Он сжал челюсти, но ничего не ответил. Просто встал в стойку — и в его глазах наконец‑то появилось то, что я так ждал: понимание. Он понял, что шутки кончились.

— Давай, — выдохнул я. — Покажи, на что ты способен. Покажи, что ты не просто дешёвая тень рядом с ней.

Матвей дёрнулся, будто я ударил его. Его лицо исказилось от злости.

— Сейчас ты за это ответишь, — прошипел он.

— Наконец‑то, — я улыбнулся, по‑настоящему, впервые за весь вечер. — Наконец‑то ты перестал болтать и начал злиться. Так гораздо интереснее.

Меня трясло, но не от страха — от ненависти. Этот бой должен был случиться.

Когда мы начали драться, всё вокруг исчезло. Были только я и он — наши тела, воздух, звуки ударов и дикая ярость, что заставляла каждый мой мускул работать на полную мощность. Первый обмен ударами — жёсткий, без разведки. Я бросился вперёд, как разъярённый бык: левый хук в челюсть, правый прямой в корпус, снова левый — в висок. Матвей отшатнулся, но тут же контратаковал: апперкот в подбородок, боковой в рёбра. Не было ни страха, ни жалости — только желание раскрошить друг друга, вырвать из тела как можно больше боли, чтобы показать, кто здесь настоящий мужчина, кто заслуживает стоять рядом с Ликой.

Матвей был не из тех, кто легко сдаётся. Он бил точно и сильно, с холодной расчётливостью, пытаясь сбить меня с ног. Я чувствовал, как его кулаки врезаются в моё тело — удары были выверенными, будто он заранее просчитал каждый мой шаг. А я, в свою очередь, пытался заставить его почувствовать, что он зашёл слишком далеко.

Я пошёл в атаку — серия ударов: левый‑правый‑левый, попытка подсечь его защиту. Но Матвей ловко ушёл в сторону, сделал шаг вбок и тут же всадил мне жёсткий хук в солнечное сплетение. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами на секунду потемнело.

В этот момент я понял, что недооценил его. Он не был просто соперником — он был врагом. И я осознал это слишком поздно.

Он начал брать верх. Его движения стали быстрее, удары — жёстче. Он работал комбинациями: два удара в корпус, один в голову, резкий джеб в нос, чтобы сбить дыхание. Я пытался отвечать, но его защита была непробиваема. Он уходил от моих атак, словно знал, куда я ударю за секунду до того, как я это сделаю.

Удары сыпались градом: в живот, в лицо, по рёбрам. Я чувствовал, как кровь из носа и губ не прекращала течь, как каждая его рука оставляла на моём теле новые синяки и ссадины. В висках стучало, дыхание сбивалось, но я заставлял себя держаться на ногах.

Его глаза горели холодным огнём. С каждым ударом он словно вбивал в меня свои слова:

— Ты вообще не достоин её, — сказал он, всаживая кулак мне в живот, заставляя воздух вырваться из лёгких. — Ты даже не подойдёшь к ней на километр, понятно? Ты никто для неё, а она — не для тебя. Ты просто пыль под её ногами.

Каждое слово про Лику, каждое движение его тела, которое пробивалось сквозь мою защиту, разжигало во мне ещё больше ярости. Я пытался бороться, но уже не мог найти брешь в его обороне. Матвей был как зверь — хладнокровный, расчётливый, беспощадный.

Он провёл серию ударов: джеб в лицо, хук в ухо, апперкот в челюсть. Я отшатнулся, упёрся спиной в канаты. Матвей не дал мне передышки — резкий боковой в висок, затем ещё один, точнее, жёстче. Мир перед глазами поплыл, звуки стали глухими, будто я оказался под водой.

Очередной удар Матвей нанёс мне прямо в челюсть. Я почувствовал, как зубы вонзаются в десну, а кровь хлынула рекой. Вкус железа заполнил рот. Я с трудом удержался на ногах, но тело уже не слушалось — мышцы горели, руки дрожали, дыхание вырывалось рваными хрипами.

Сквозь гул в ушах я еле слышал его голос, но слова всё равно прорезались в голове, как раскалённое железо:

— Ты не мужчина, Артемий, — произнёс он, тяжело дыша, но оставаясь абсолютно устойчивым. — Ты — ничтожество. Ты думал, что можешь просто взять то, что хочешь? Но ты даже не способен удержать то, что у тебя было.

Я покачнулся. Перед глазами мелькали вспышки. В груди что‑то треснуло — не кость, нет, а что‑то глубже. Гордость. Самоуверенность. Вера в то, что я могу всё. Толпа ревела, но для меня всё превратилось в глухой шум. Я стоял, шатаясь, с трудом удерживаясь на ногах, и впервые за долгое время осознал: я проиграл. Не просто бой — я проиграл самому себе. Матвей сделал шаг назад, опустил кулаки. Он не добивал — ему было достаточно. Он уже показал, кто здесь сильнее.

— Теперь ты понял? — бросил он, вытирая кровь с разбитой губы. — Или ещё раунд для закрепления?

Я не ответил. Просто стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как ярость сменяется чем‑то другим — горьким, тяжёлым, неизбежным.

— Ты не мужчина, Артемий. Ты — ничтожество.

С этими словами он сделал последний решающий удар. Я почувствовал, как мир вокруг взрывается на тысячи осколков — вспышка боли, глухой стук затылка о пол, и затем… тишина. Не абсолютная, нет — она была наполнена гулом толпы, криками, чьим‑то хохотом, но для меня всё это звучало, будто из другого измерения. Я лежал в грязи, в луже собственной крови. Каждый вдох давался с таким трудом, будто рёбра были сломаны в дюжине мест. В глазах плыло, но я всё ещё видел ноги Матвея — он стоял надо мной, тяжело дыша, с разбитыми костяшками, с каплями крови на лице. Он не торжествовал. Он просто знал. Знал, что победил. И в этом было что‑то гораздо более унизительное, чем сам проигрыш.