Одержимый. Игра без правил

— Неблагодарный щенок, — процедил он. — Всё тебе не так.

И вот теперь Артемий повернулся к нему медленно. Очень медленно.

— А ты когда-нибудь пробовал быть нормальным отцом? — тихо спросил он.

У меня по спине прошёл холод. Опасно. Очень опасно. Глаза Коршунова потемнели.

— Следи за языком.

— А то что? — усмешка у Артемия вышла злая, кривая. — Ударишь? Попробуй. Не впервой.

Воздух между ними вспыхнул. Папа рядом со мной напрягся. Мама крепче сжала мою руку.

— Поедешь со мной. Сейчас же, — ледяным тоном приказал Коршунов.

— Как скажешь, — лениво бросил Артемий, но в голосе кипела злость. — Ты же у нас любишь командовать. Особенно когда поздно.

Это был удар. Прямой. Больной. Лицо Коршунова на секунду перекосило.

— В машину, — процедил он.

Артемий перед тем как уйти, посмотрел на меня. Долго. Тяжело. Так, что у меня внутри всё сжалось в тугой узел. Потом развернулся и пошёл к машине. Не оглядываясь.

Отец мягко, но уверенно притянул меня к себе.

— Всё, — тихо сказал он мне в волосы. — Я рядом. Пойдём домой.

И в этот момент, на фоне всей этой ярости я вдруг особенно остро поняла разницу. Кто за кого готов рвать. А кто — нет. И почему от взгляда Артемия до сих пор жжёт кожу. Даже когда его уже нет рядом.

Когда мы с Матвеем и родителями вошли в дом, напряжение, которое царило в воздухе, стало почти осязаемым — густым, тяжёлым, будто пропитанным невысказанными словами и страхом. Отец стоял в центре гостиной, широкоплечий, сильный, и его взгляд был напряжённым. Но в глубине его глаз я заметила не столько злость, сколько беспокойство — такое знакомое с детства, когда он находил меня заплаканной после ссоры с подружками или испугавшейся грозы.

Мама, как всегда, была рядом с ним — чуть в стороне, но так, чтобы в любой момент оказаться рядом со мной. На её лице читалось лёгкое выражение тревоги, которое она не пыталась скрыть. В этом было что-то родное, почти целебное: она никогда не притворялась, что всё хорошо, если видела — мне плохо.

— Лика, что происходит? — спросил отец, и в его голосе не было упрёка. Только волнение. Настоящее, живое. Такое, от которого внутри что-то дрогнуло.

Я почувствовала, как напряжение в комнате растёт, и внутри меня всё сжалось — будто пружина, которую слишком долго держали в напряжении. Я не знала, с чего начать, как объяснить всё то, что произошло, но понимала: уже не могу скрывать правду. Больше не могу.

Матвей положил руку мне на плечо — осторожно, поддерживающе. Я положила свою руку поверх его и посмотрела ему в глаза. Он кивнул и шепнул:

— Начни с самого начала.

— Я — голос дрожал. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в губах. — Я случайно налетела на Артемия в кафе. Не заметила его — он стоял рядом с моим столом. Кофе пролился на мою блузку. И он он был груб со мной. Резко заговорил, будто я нарочно это сделала. Я не понимала, почему так.

Отец прищурился, явно не понимая, о чём я говорю. Я продолжала, пытаясь собраться с мыслями, чувствуя, как слова рвутся наружу — наконец-то, после всех этих дней молчания.

— И потом, на банкете, он был резок. Я пыталась поговорить с ним, пыталась наладить какой-то контакт, но он не давал мне шанса. Будто я — пустое место. Будто меня нет.

Я почувствовала, как голос начинает срываться. Мама подошла ближе и села рядом со мной на диван, слегка коснувшись моего плеча. Это прикосновение дало мне ощущение безопасности. Она не осуждала. Она просто была рядом. И это дало мне силы продолжить.

— Я не могла понять, почему он так со мной, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это было страшно. Я чувствовала себя беспомощной. И тогда я пригласила Матвея. Мне нужна была поддержка. Я не хотела оставаться одна с этим чувством. Я думала, что если мой парень будет рядом, мне будет легче. Что я смогу защититься.

Отец внимательно выслушал меня. Его лицо, ещё недавно строгое и напряжённое, смягчилось. Он присел напротив меня на низкий пуфик, так, чтобы наши глаза были на одном уровне. В его взгляде больше не было той настороженности, которая была раньше. Он понял — всё было не так однозначно, как ему показалось.

— Лика, — сказал он мягко, и в его голосе звучало такое искреннее беспокойство, что у меня защипало в глазах. — Ты могла бы нам всё это рассказать. Сразу. В любой момент. Мы всегда готовы тебя поддержать. Мы — твоя семья.

Мать положила руку на мою ладонь. Её пальцы были тёплыми, нежными. Я почувствовала, как она ободряет меня своим прикосновением — без слов, просто здесь, рядом.

— Ты не должна была чувствовать себя так, — сказала она тихо, и её голос был полон нежности и заботы. — Совсем одна. Ты не одна, Лика. Мы с отцом всегда рядом. Ты нам важна. Больше всего на свете.

Я не смогла удержать слёзы — они наворачивались на глаза, горячие, тяжёлые. Закрыла их на мгновение, чтобы скрыть свою слабость, но в тот момент я почувствовала, как мне становится легче. Злость, страх, тревога, которые так долго сидели во мне, начали отступать — будто кто-то наконец снял с моих плеч огромный груз.

— Спасибо, — тихо произнесла я, сдерживая эмоции. — Я не знала, как вам всё это объяснить. Просто мне было страшно. Я не могла справиться с тем, что происходит. Я боялась, что вы подумаете, будто я сама виновата

Отец вздохнул, встал и подошёл ко мне. Он обнял меня — так, как когда-то в детстве, когда я прибегала к нему с разбитыми коленками или из-за обидных слов одноклассниц. Его руки были крепкими, надёжными, а голос — тихим и твёрдым:

— Лика, — сказал он. — Мы всегда будем рядом. Всегда. Ты можешь рассчитывать на нас. Но тебе нужно понимать: мы сможем помочь только тогда, когда ты будешь открыта с нами. Когда доверишься. Ты не должна всё держать в себе. Никогда.

Я почувствовала его тепло, его силу, его любовь — и в этот момент весь страх, вся боль, всё напряжение, которое я носила в себе, стали немного меньше. Будто кто-то выключил внутренний шторм.

— Мы тебя любим, — сказала мама, и её взгляд был полон такой заботы, такой нежности, что я наконец позволила себе расплакаться. — И всегда будем рядом. Не забывай об этом. Никогда.

Я кивнула, шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слёзы. В груди стало легче — впервые за долгое время.

— Я поняла, — прошептала я. — Спасибо.

Отец слегка отстранился, вытер слезу с моей щеки большим пальцем и улыбнулся — тепло, по-отцовски.

— А теперь, дети, — он посмотрел на нас с Матвеем, — можете подняться наверх и немного отдохнуть от всего этого. Мы с мамой тоже пойдём к себе. Доброй ночи.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — так, как делал, когда я была маленькой и боялась темноты. Мама обняла меня ещё раз, шепнула на ухо: «Всё будет хорошо», — и я поверила.

Матвей взял меня за руку и повёл наверх. Я даже не сопротивлялась. В первый раз за долгое время я чувствовала себя в безопасности.

Дверь в комнату закрылась, и Матвей остался стоять рядом, внимательно наблюдая за мной. В его глазах читался вопрос, который он пока не озвучивал, — но в этом молчании чувствовалась искренняя забота, а не любопытство.

— Лика, — наконец произнёс он, чуть склонив голову и опустив скрещённые руки, — я хочу услышать всю правду. Без недомолвок. Что на самом деле произошло между тобой и Артемием?

Я сжала пальцы в кулак, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. Но после всего, что произошло сегодня, скрывать правду больше не имело смысла. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Всё началось случайно, — начала я, подбирая слова. — Я столкнулась с ним в кафе, не заметила его — и весь мой кофе пролился на его рубашку. Он сразу начал грубить, будто я сделала это нарочно. Тогда я не придала этому большого значения, но потом Потом была та ночь на банкете.

Я опустила взгляд, не в силах выдержать напряжённый, но полный участия взгляд Матвея.

— Он снова был груб? — тихо спросил он. Голос звучал ровно, но я чувствовала, как под этим ровным тоном закипает не ярость, а боль за меня.

— Да, — кивнула я. — Только хуже. Он он унизил меня, назвал меня — я запнулась, горло сжалось, — назвал меня шлюхой. Я не понимаю, за что он так, но мне было ужасно больно. Поэтому я попросила тебя прийти сегодня. Мне нужна была поддержка, мне было страшно оставаться с этим один на один.

В комнате повисла напряжённая тишина. Матвей сделал шаг ко мне, его лицо стало мягче, но в глазах читалась решимость. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, явно стараясь держать себя в руках — не ради угрозы, а чтобы не дать эмоциям захлестнуть себя и напугать меня ещё сильнее.

— Значит, он не просто грубил, он издевался над тобой? — его голос стал тише, но не жёстче — в нём появилась какая-то глубокая, почти отцовская твёрдость.

Я молча кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Чёрт, Лика, — Матвей провёл рукой по волосам, затем мягко выдохнул и сделал ещё шаг ко мне. — Думаешь, я теперь просто буду стоять в стороне? После всего этого?

Я подняла на него глаза, не понимая, о чём он говорит.

— Что ты хочешь сказать?

Он приблизился ко мне, но не резко — осторожно, давая мне время отстраниться, если я захочу. Его взгляд стал твёрдым, но не угрожающим, а защищающим.

— Я хочу сказать, что теперь наша игра выходит на новый уровень, — произнёс он, и в его голосе звучала не агрессия, а твёрдая уверенность. — Раз он думает, что может обращаться с тобой так, то пора показать ему, что у тебя есть защита. Слух о том, что мы пара, станет реальностью. И я не для показухи это сделаю. Я буду рядом — по-настоящему. Не позволю ему снова делать тебе больно.

Я ошарашенно смотрела на него, не зная, что сказать. В его словах не было вызова или желания отомстить — только искреннее желание оградить меня от боли.

— Матвей — начала я.

— Я не спрашиваю, Лика, — мягко перебил он, приблизившись ещё ближе, но не нарушая личного пространства. — Я говорю тебе, как будет. Ты не должна проходить через это одна. Я здесь. Я с тобой.

Хотела возразить, но в этот момент он осторожно, без напора, положил ладони мне на плечи. Тепло его рук передалось мне, успокаивая. Затем, всё так же медленно и бережно, он притянул меня к себе — не резко, а мягко, давая понять, что я могу отстраниться в любой момент.

Его губы коснулись моих — не жадно и не требовательно, а тепло, бережно, почти невесомо. В этом поцелуе не было страсти — только поддержка, обещание защиты и тихое «я рядом». Он словно говорил без слов: «Ты в безопасности. Я не дам тебя в обиду».

Я замерла, сердце бешено забилось, но не от страха — от неожиданного ощущения защищённости. В голове царил хаос, но я не отстранилась. Внутри меня что-то взорвалось — не буря, а волна облегчения, тепла и благодарности. Впервые за долгое время мне не было страшно. Потому что его поцелуй был слишком настоящим. Слишком добрым. Слишком защищающим.

Матвей слегка отстранился, заглянул мне в глаза и улыбнулся — мягко, ободряюще.

— Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я рядом.

И в этот момент я ему поверила.

Глава 10

Αρτεϻμύ

Как только я переступил порог дома, всё внутри уже горело от злости — не просто жгло, а выжигало изнутри. Гудящая челюсть, саднящие ссадины на лице — Матвей постарался на славу, но это было ничто по сравнению с тем, что ждало меня здесь.

Отец стоял посреди гостиной — прямой, холодный, будто высеченный из гранита. Руки скрещены на груди, лицо — маска ледяного безразличия. Ни крика, ни ярости — только эта убийственная, всепоглощающая пустота в глазах.

— Я разочаровался в тебе окончательно, — его голос прозвучал ровно, без эмоций, и от этого стало ещё страшнее. — Собирай вещи и убирайся.

Я замер, чувствуя, как земля уходит из‑под ног. Слова будто ударили под дых — резко, болезненно, выбивая воздух из лёгких.

— Что? — хрипло переспросил я, не веря своим ушам.

Отец даже не дрогнул. Не моргнул. Не показал ни единой эмоции.

— Ты всё понял, — повторил он, чеканя каждое слово. — Ты больше мне не сын.

Кровь застучала в висках. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Внутри всё вскипело — ярость, боль, отчаяние — всё смешалось в один клубок, готовый разорвать меня изнутри.

— Ты серьёзно? — голос дрогнул, но я заставил себя говорить твёрже. — Ты это сейчас серьёзно?

Он сделал шаг вперёд, и вот тут маска безразличия дала трещину. В его глазах наконец вспыхнула злость — холодная, расчётливая, годами копившаяся.

— А тебе кажется, что я шучу? — прошипел он. — Ты позоришь нашу фамилию, устраиваешь сцены перед уважаемыми людьми! Дёмин ясно дал понять, что видеть меня, а тем более, тебя, больше не хочет. И я не намерен разбираться с последствиями твоего идиотизма.

Я рассмеялся — коротко, горько, почти истерично.

— Так вот как ты это видишь? — я шагнул к нему, не обращая внимания на боль в разбитой челюсти. — Главное, чтобы твои дружки не смотрели косо, да? А на меня тебе наплевать?

Отец посмотрел на меня — долго, оценивающе, будто видел впервые. Затем медленно, почти с наслаждением, кивнул:

— Рад, что ты наконец понял.

Эти слова ударили сильнее любого удара. Внутри что‑то оборвалось — последняя ниточка, связывавшая меня с иллюзией семьи. Я сжал челюсть, сдерживая порыв кинуться на него, вцепиться в горло, заставить почувствовать хоть каплю той ярости, что разрывала меня сейчас. Но какой смысл? Он не поймёт. Никогда не понимал. Вместо этого я резко развернулся и взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В комнате сорвал с вешалки спортивную сумку и начал швырять в неё вещи — без разбора, хаотично, всё, что попадалось под руку: рубашки, джинсы, книги, даже старую фотографию, где мы с матерью смеёмся на пляже. Пальцы дрожали, но я не позволял себе остановиться.

Спускаясь обратно, я даже не взглянул на него. Просто шёл, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди тупой болью.

— И не вздумай возвращаться, — вдруг произнёс отец, когда я уже был у двери.

Я остановился. Рука на дверной ручке сжалась до побеления костяшек. Хотел сказать что‑то напоследок — резкое, язвительное, чтобы задеть его так же больно, как он меня. Но… зачем? Что бы я ни сказал, он не услышит. Никогда не слышал. Медленно выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Внутри всё кипело, бурлило, требовало выхода — бить кого‑то? Разнести всё к чёрту? Да, хотелось. Но сейчас мне нужно было другое. Резко распахнул дверь и вышел в ночь. Холодный ветер ударил в лицо, остужая горящие щёки. Я сделал шаг вперёд — один, второй, третий — и остановился, запрокинув голову к тёмному небу.

«Больше не сын», — эхом отдалось в голове.

Горькая усмешка искривила губы. Хорошо. Пусть так. Если для него я — только позор и обуза, то пусть. Больше никаких ожиданий. Никаких попыток заслужить одобрение. Никаких иллюзий. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти снова впиваются в кожу. Боль — острая, резкая — отрезвила. Теперь я свободен. По-настоящему свободен. И пусть это свобода через боль, через предательство, через ненависть — она моя.

Развернулся и пошёл прочь — быстро, решительно, не оглядываясь. Дом, который никогда не был мне домом, остался позади. А впереди — только тьма и неизвестность. Но даже они казались лучше, чем оставаться здесь. Я вытащил из кармана телефон, быстро нашёл нужный контакт и прижал трубку к уху. Пальцы дрожали — не от страха, а от кипящей внутри ярости, которую нужно было куда‑то выплеснуть.

— Где ты? — голос был низкий, напряжённый, почти рычащий.

— У себя, — Настя даже не удивилась звонку. Она знала, зачем я ей набрал. Знала, что в такие моменты я иду только к ней — как к последней пристани, где можно не притворяться.

— Жди. Скоро буду.

Я сбросил вызов, запрыгнул в машину и со злостью захлопнул дверь — так, что стекло задребезжало. Завёл двигатель, надавил на газ, и машина сорвалась с места, визжа шинами по асфальту. Мне нужно было почувствовать скорость — бешеную, неконтролируемую. Шум мотора, рёв двигателя, прохладный воздух, бьющий в приоткрытое окно — хоть что‑то, что заглушит гул в голове. Перед глазами всё ещё стояло лицо отца: его равнодушный взгляд, холодный, будто он смотрел не на сына, а на пустое место. Его слова — «Можешь не возвращаться» — врезались в сознание, как нож.

«Ты больше мне не сын».

Я ударил ладонью по рулю.

— Да пошёл ты! — выкрикнул в пустоту салона. — Пошёл к чёрту, старый ублюдок!

В висках стучало. В груди — будто раскалённый ком, который жжёт, разъедает, не даёт дышать.

«Позоришь фамилию… Дёмин не хочет тебя видеть…»

Да плевать мне на Дёмина! Плевать на его мнение, на его дружбу, на все эти фальшивые улыбки за бокалом виски!

Я вспомнил, как в детстве ждал его одобрения — хоть слова похвалы, хоть взгляда, в котором будет не раздражение, а гордость. Как старался быть «достойным», как учился подавлять эмоции, чтобы не «смущать» его. Как в пятнадцать лет выиграл городской турнир по фехтованию и прибежал к нему, сияя от счастья, а он лишь холодно бросил: «Не переоценивай себя. Это случайность».

Случайность.

Всё, что я делал, было для него случайностью. Ошибкой. Позором.

А теперь — «не сын».

— Ну и хорошо! — я снова ударил по рулю. — Отлично! Раз я не сын, то и ты мне не отец. Никаких долгов. Никаких ожиданий. Никаких проклятых правил! Сука!

Скорость росла. Стрелка спидометра ползла вправо. Ветер свистел в ушах, но не мог заглушить голоса в голове.

«Ты невыносим. Ты позоришь нас. Ты — проблема».

Проблема.

Вот что я для него. Не сын. Не человек. Проблема, которую нужно устранить. Я сжал зубы так, что заныли челюсти. В глазах защипало — не от ветра, а от чего‑то другого, чего я не хотел признавать. Но ярость была сильнее. Ярость — моя броня. Моя защита. Мой двигатель.

«Больше никаких правил. Больше никаких должен. Я буду тем, кем хочу. И если ты не хочешь меня знать — это твоя потеря. Не моя».

Я припарковался у её дома, вышел из машины и зашагал к подъезду, набирая её номер. Она ответила почти сразу.

— Да?

— Открывай, — мой голос был низким, хриплым, пропитанным всей этой бурей внутри. Она замолчала, но я слышал в динамике её тяжёлый вдох.

— Ты уже приехал?

— Настя, блядь, открывай.

Она не стала спорить.

Дверь подъезда щёлкнула, пропуская меня внутрь. Я взлетел по лестнице, не дожидаясь лифта, и остановился перед её квартирой. Она открыла дверь, лениво прислонившись к косяку. На ней был один лишь халат, а на губах играла самодовольная улыбка.

— Ну, здравствуй, Артемий…

Я не ответил. Не было сил на слова. Не было желания играть в её игры. Мне нужна была разрядка — выплеск, хоть какая‑то возможность выжечь из себя всю эту ярость, заглушить боль, стереть из памяти холодный взгляд отца.

Когда я прижал Настю к стене, она только довольно ухмыльнулась, будто ждала именно этого. Но мне было плевать на её ожидания. На её удовольствие. На неё саму. Я схватил её за шею, заставив взглянуть мне в глаза. В её взгляде мелькнуло удивление, но она не сопротивлялась.

— Открыла дверь — теперь терпишь, — выдохнул я, не давая ей шанса на возражения. — Сегодня я не буду нежным. Сегодня я буду настоящим.

Вопросов не было. Был только грубый, злой, почти яростный секс — не близость, а битва, в которой мне было плевать, что будет с ней. Мне нужно было сбросить этот огонь, этот гнев, который жёг меня изнутри, разъедал, не давал дышать. Каждое движение было резким, жёстким, бескомпромиссным — как удар кулаком в стену, только вместо штукатурки — плоть. Я вцеплялся в её плечи, оставляя следы пальцев, скользил ладонями по спине, сжимая до боли. Она стонала — то ли от удовольствия, то ли от боли, — но мне было всё равно. Эти звуки лишь подстёгивали, разжигали ярость ещё сильнее. Я держал её так, как мне было нужно, не давая даже шанса перехватить контроль. Её попытки сопротивляться лишь распаляли меня — я ломал их, подавлял, вбивая в сознание: сейчас здесь только я, только моя воля, только моя боль. В какой‑то момент я прижал её лицом к подушке, удерживая за волосы. Её дыхание сбилось, стало прерывистым, но я не сбавлял темпа. Всё внутри кипело, бурлило, требовало выхода — и я давал ему волю, выплёскивал ярость в каждом толчке, в каждом резком движении. Перед глазами снова всплыло лицо отца — его ледяной взгляд, эти слова: «Ты больше мне не сын». Я стиснул зубы, сжал кулаки, впиваясь пальцами в её кожу. Ненавижу. Это слово пульсировало в висках, отдавалось в груди, гнало вперёд. Я трахал её, пока гнев не начал угасать, пока в груди не осталась лишь пустота, пока тело не ослабло от напряжения.

Она — всего лишь сосуд, через который я изливал яд. Я не видел в ней человека, только объект для своей разрушительной энергии. Её тело стало полем боя, а я — безжалостным завоевателем. Я ломал сопротивление, игнорируя её боль, истязая так же, как истязала меня моя собственная жизнь. Её пальцы вцепились в простыню, ногти скользили по ткани. Я слышал её рваное дыхание, чувствовал, как дрожат её плечи под моими руками, но это не останавливало — наоборот, подливало масла в огонь. В какой‑то миг она попыталась повернуться, посмотреть мне в глаза, но я резко вернул её в прежнее положение.

— Не смотри, — хрипло бросил я. — Просто терпи.

Это был не секс. Это было саморазрушение под видом близости, грязное и жестокое жертвоприношение на алтаре моей боли. Я пытался выжечь из себя всё: обиду, предательство, годы ожидания хоть капли тепла от человека, который никогда не считал меня своим сыном.

Когда всё закончилось, я отстранился, чувствуя только одно — временное облегчение. Никакой нежности, никаких слов. Просто усталость и затухающий внутри пожар. Дыхание ещё сбивалось, сердце колотилось где‑то в горле, но ярость, что жгла меня всю дорогу сюда, наконец отступила — хотя бы на время. Я молча поднялся, оделся, застегнул ремень и направился к двери. Пальцы слегка дрожали, но я сжал их в кулаки, заставляя успокоиться.

— Уходишь? — хрипло спросила она, всё ещё лёжа, еле переводя дыхание. Её голос прозвучал неожиданно тихо, почти потерянно.

Я даже не обернулся.

— Да.

Вышел из квартиры, захлопнул за собой дверь и глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Он обжёг лёгкие, отрезвил, вернул в реальность. В груди всё ещё пульсировала злость, но уже не так ярко — скорее, как отголосок, как затухающие угли. Настя дала мне возможность выместить всё, что копилось внутри, но даже после этого я не чувствовал облегчения. Скорее, пустоту. Тяжёлую, густую, всепоглощающую.

Оперся рукой о стену подъезда, опустил голову, пытаясь отдышаться. Перед глазами всё ещё стояло лицо отца, его слова, его взгляд. Но теперь к ярости примешалось что‑то ещё — горькое, колючее, похожее на осознание.

Что я сделал?

Эта мысль ударила неожиданно, почти физически. Я сжал переносицу, пытаясь отогнать её, но она уже проникла внутрь, начала разъедать по‑новому — не яростью, а чем‑то более опасным. Но я тут же отбросил её. Нет. Сейчас не время. Сейчас нужно просто идти вперёд. Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда. Развернулся и зашагал прочь, утопая в темноте улицы, в шуме ночного города, в собственной пустоте.

Сел в машину, завёл двигатель и рванул с места — резко, яростно, будто пытался убежать не от места, а от самого себя. Не знал, куда ехать, просто давил на газ, выжимая скорость до предела. Шум мотора, мерцающие фонари за окном, размытые силуэты деревьев — всё это сливалось в единое целое, но мысли не отпускали. Они рвали сознание на части, не давали забыться.

Перед глазами всплыл чёртов момент — Лика и Матвей. Её тело в его руках, его губы на её шее… Я сжал руль так, что побелели костяшки, мышцы рук свело от напряжения. В груди вспыхнул гнев — намного сильнее, чем тот, что я пытался утопить в сексе с Настей. Казалось, он снова раздирает меня изнутри, выворачивает наизнанку, сжигает заживо.

Какого хрена?

Почему это вообще цепляло? Почему картинка, где она позволяла другому держать её так, будто она его собственность, вызывала такую ярость? Я ведь сам только что был с другой. Делал всё, чтобы заглушить боль. Так почему не сработало?

Я резко свернул на обочину, заглушил двигатель и ударил кулаком по рулю. Удар отдался болью в костяшках — но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Глупо. Чёртовски глупо. Я снова оказался там, где не хотел быть: в своих мыслях, в этом грёбаном водовороте эмоций, от которых пытался бежать. Но, похоже, ни скорость, ни грубый секс, ни злость не могли избавить меня от одного простого факта — я ненавидел видеть её с кем‑то другим.

— Почему я вышел за ними тогда? Зачем?