Одержимый. Игра без правил

Кирилл не говорил, что всё будет хорошо. Он не обещал, что разберётся с Артёмом, не спрашивал, почему я раньше молчала, и не пытался заставить меня немедленно принять какое-то решение. Он просто держал меня, пока я не смогла снова нормально дышать. И именно тогда я поняла, что рассказала ему не только потому, что испугалась.

Я рассказала, потому что больше не хотела защищать свою тайну ценой собственного молчания.

Я не знала, что Кирилл сделает с этой правдой. Не знала, как теперь изменится моя жизнь и что произойдёт, когда Артемий узнает, что я больше не одна.

Но я больше не могла делать вид, что ничего не происходит.

Это был мой выбор.

Первый за долгое время, который я сделала не ради того, чтобы Артемий отстал.

А ради себя.

Когда Кирилл помог мне подняться и довёл до машины, я достала телефон. Несколько пропущенных уведомлений. Одно сообщение.

Ублюдок: «Надеюсь, ты не решила, что сегодня что-то изменила?».

Я смотрела на экран. Раньше я бы перечитала его десять раз, пытаясь понять, знает ли он, где я, видел ли он меня у стены, понял ли, что со мной произошло. Теперь мне всё ещё было страшно.

Но рядом стоял Кирилл, который знал правду.

Я заблокировала экран.

— Всё? — спросил он.

Я кивнула.

— Пока да.

Он открыл передо мной дверь.

Я села в машину и впервые за весь вечер не стала оглядываться по сторонам.

Не потому, что перестала бояться.

А потому, что больше не собиралась справляться с этим страхом в одиночку.

Αρτεϻμύ

Я рассказала брату.

Я прочитал сообщение один раз. Потом второй. На третий усмехнулся.

Не потому, что было смешно.

Просто иначе телефон полетел бы в стену.

Четыре слова. Ни объяснений, ни оправданий, ни попытки смягчить удар. Лика не спрашивала, можно ли ей это сделать. Не предупреждала. Не оставляла мне возможности вмешаться.

Она просто взяла и рассказала.

— Вот же сука, — сказал я.

Громче, чем собирался.

Телефон остался в руке. Пальцы сжались вокруг корпуса так сильно, что побелели костяшки.

Меня бесило не то, что теперь Кирилл знал. Меня бесило, что Лика посмела решить сама, кому отдавать правду, которую я так долго вытаскивал из неё по кускам.

Смешно.

Правду, которую я вырывал угрозами, давлением и страхом, я почему-то считал своей.

Я перечитал сообщение.

Я рассказала брату.

Не «мне пришлось». Не «он сам догадался». Не «не злись».

Она не оправдывалась. Значит, либо наконец перестала бояться моей реакции, либо решила, что теперь ей есть за кого спрятаться. Оба варианта мне не нравились.

Я бросил телефон на стол, но через секунду снова схватил его.

Что именно ты ему рассказала?

Палец завис над отправкой.

Нет. Слишком прямолинейно. Слишком похоже на панику.

Я удалил сообщение и набрал другое:

Ты совсем охренела?

Удалил.

Третье:

Думаешь, брат теперь сможет тебя спрятать?

Я посмотрел на фразу и усмехнулся. Вот это уже было ближе. Но всё равно не то.

Я не хотел спрашивать. Я хотел, чтобы она почувствовала: совершила ошибку. Чтобы начала сомневаться. Чтобы сама написала, что сказала Кириллу, где он сейчас, что собирается делать.

Мне нужно было вернуть контроль.

Не над ситуацией.

Над ней.

Я встал и прошёлся по комнате.

Кирилл.

Я знал его имя, видел пару раз, слышал о нём достаточно. Старший брат, который привык считать себя ответственным за Лику. Такой человек не станет разбираться спокойно. Он не будет задавать правильные вопросы и ждать правильных ответов.

Он полезет.

Сначала поговорит с ней. Потом найдёт меня.

И вот это уже было проблемой.

Не потому, что я боялся Кирилла. Мне было плевать, что он думает обо мне. Меня бесило, что Лика теперь будет смотреть на него, когда ей станет страшно. Звонить ему. Рассказывать ему. Отдавать ему свои реакции, которые раньше принадлежали только мне.

Я остановился посреди комнаты.

— Принадлежали? — переспросил я вслух.

Слово прозвучало мерзко.

Я стиснул зубы.

Она никогда мне не принадлежала. Но это не мешало мне хотеть, чтобы она принадлежала. Хотя бы в одном: в страхе. В злости. В том, как она произносила моё имя, когда уже не могла держать лицо.

Теперь у этого будет свидетель.

Человек, который сможет назвать всё своими словами.

Не «игра».

Не «интерес».

Не «проверка».

Преследование.

Угрозы.

Страх.

Я посмотрел на экран.

В памяти снова всплыло её лицо в кафе. Она стояла напротив меня, бледная, с дрожащими руками, и всё равно пыталась казаться сильной.

А потом спросила:

— Тебе всё равно?

Я ответил, что да.

Сказал это специально. Хотел, чтобы она перестала искать во мне оправдание. Хотел выбить из неё последнюю надежду.

И выбил.

Теперь она сделала ровно то, к чему я её подтолкнул: перестала ждать от меня хоть чего-то человеческого.

Я ударил кулаком по стене. Боль отдалась в пальцах.

— Довольный теперь?

Стена, разумеется, не ответила.

Я снова открыл переписку.

И что ты ему сказала?

На этот раз отправил.

Сообщение доставлено.

Я ждал.

Ответа не было.

Конечно.

Она сидела рядом с братом и, наверное, чувствовала себя в безопасности. Может, даже рассказывала ему обо мне, пока он гладил её по голове и обещал, что больше я к ней не подойду.

Я представил это слишком ясно. Кирилл спрашивает, где я живу. Лика отвечает. Кирилл спрашивает, как давно это продолжается. Лика молчит, потом всё-таки рассказывает. Кирилл злится. Лика смотрит на него и понимает, что теперь ей не нужно бояться одной.

Я сжал телефон.

Нет.

Я не собирался позволять этому превратиться в счастливый финал.

Набрал:

Не втягивай его в это.

Отправил.

Почти сразу понял, насколько жалко это звучит.

Она не втягивала Кирилла. Она рассказывала ему о том, что происходит с ней.

Я сам был этим «этим».

Я — проблема, от которой она наконец решила не прятаться.

Телефон молчал.

Я открыл её профиль. Посмотрел на фотографию, которую видел уже сотни раз. Потом заблокировал экран. Снова разблокировал.

— Ответь, — процедил я.

Ничего.

Я написал ещё:

Или ты теперь только через него разговариваешь?

Вот это уже было хуже.

В этом сообщении слишком явно слышалась злость. И ещё кое-что, чего я не собирался признавать.

Страх.

Не страх перед Кириллом. Страх, что Лика действительно больше не станет со мной разговаривать.

Я удалил сообщение. Потом восстановил. Потом снова удалил. Телефон полетел на диван.

Я прошёл к окну и распахнул его. В комнату ворвался холодный воздух, но легче не стало.

Она должна была испугаться. Должна была понять, что рассказать обо мне — не значит избавиться от меня. Должна была ждать, что я сделаю дальше. Но вместо этого она молчала. И это молчание было хуже любой истерики. Потому что раньше я мог зацепиться за её злость. За слёзы. За попытки спорить. Мог надавить, если видел, где больно.

Теперь она закрыла дверь.

Не передо мной. Перед моим влиянием.

Я достал телефон и набрал её номер.

Один гудок.

Второй.

Я сбросил. Слишком быстро. Если она увидит пропущенный, решит, что я не выдержал. Что мне нужно её внимание. А мне не нужно.

Я снова набрал.

На этот раз дождался четвёртого гудка и сбросил сам.

— Чёрт.

Я хотел позвонить ещё раз.

Хотел услышать её голос. Неважно, что она скажет. Пусть кричит. Пусть посылает меня. Пусть говорит, что ненавидит. Лишь бы не молчала. Я ненавидел её за то, что она поняла: молчание теперь ранит меня сильнее, чем страх.

Телефон завибрировал.

Я схватил его.

Сообщение от Дениса. Я выругался и швырнул телефон обратно. Вот до чего дошло.

Я сидел в пустой комнате и ждал, когда девушка, которую сам довёл до панической атаки, соизволит ответить мне. Не потому, что мне было её жаль. Жалость здесь вообще ни при чём. Мне не нравилось, что она вышла из-под контроля. Не нравилось, что теперь её решения принимались без меня. Не нравилось, что она могла рассказать о каждом моём поступке — и я не мог отнять у неё эти слова.

Я мог приехать.

Мог дождаться её у дома.

Мог написать Кириллу самому.

Мог сделать так, чтобы Лика снова думала обо мне, а не о своей безопасности.

Вариантов было достаточно. Я даже знал, какой из них сработает быстрее всего. Но если я появлюсь сейчас, она окончательно поймёт, что сделала правильно. И это бесило сильнее всего.

Я хотел наказать её за то, что она рассказала. Но ещё сильнее хотел, чтобы она поняла: я всё равно могу до неё добраться. Вот в чём была правда.

Не в том, что я заботился о ней.

Не в том, что боялся за неё.

Я хотел, чтобы она снова почувствовала моё присутствие и вспомнила, что никакой брат, никакая поддержка и никакие признания не сотрут меня из её жизни по одному её желанию.

Я взял телефон.

Передай брату, чтобы не лез не в своё дело.

Я перечитал.

Улыбнулся.

Вот теперь звучало правильно. Жёстко. Грязно. Так, чтобы она поняла: я не собираюсь отступать только потому, что она нашла свидетеля.

Я отправил сообщение.

Через несколько секунд добавил:

А если он хочет поговорить — пусть приходит сам.

Это уже было приглашение. Почти вызов. Я знал, что Кирилл его увидит. Знал, что Лика может испугаться. Знал, что она, возможно, решит, будто сама виновата, потому что рассказала.

И именно этого я хотел.

Чтобы она снова начала думать обо мне.

Чтобы её спокойствие оказалось временным.

Чтобы она поняла: я не исчезну только потому, что она впервые открыла рот.

Ответа не было.

Я смотрел на экран, пока буквы не начали расплываться.

Потом усмехнулся.

— Ну давай, Кошка.

Я говорил это уже не с раздражением.

С вызовом.

— Посмотрим, как долго ты продержишься за его спиной.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз сообщение было от Лики.

Я открыл его сразу.

Кошка: «Не смей писать ему. И не подходи ко мне».

Всего две фразы. Короткие. Ровные. Без страха.

Я перечитал их и почувствовал, как внутри поднимается холодная, чистая злость.

Не вспышка.

Не обида.

Решение.

Она решила, что может поставить мне условия. После всего, что произошло. После того, как сама пришла ко мне, сама открыла рот, сама рассказала брату — теперь решила, что достаточно написать «не подходи», и я послушаюсь?

Я напечатал:

Ты не в том положении, чтобы мне приказывать.

Отправил.

Через секунду добавил:

И не прячься за Кириллом. Если хочешь закончить — скажи это мне в лицо.

Я знал, что это нечестно. Она уже сказала. В кафе. На улице. В сообщениях. Но мне было плевать.

Я не хотел, чтобы она закончила.

Я хотел, чтобы она снова пришла.

Чтобы снова стояла напротив меня, злая и испуганная, и пыталась убедить себя, что может уйти.

Я хотел увидеть, как долго продержится её новая смелость.

И если для этого придётся надавить сильнее, я надавлю.

Потому что теперь она решила, что у неё есть выбор. А я не собирался позволять ей забыть, кто первым заставил её этот выбор почувствовать.

Я положил телефон на стол. На этот раз не стал ждать ответа. Я уже знал, что сделаю дальше.

И впервые за весь вечер злость перестала быть беспорядочной.

Она стала планом.